Чистый глаз

«Если быть человеком, так надо уж им быть до конца»

— «Путешествие на запад»

***

      Ночь в Конохе была непривычно тёмной. Ни звёзд, ни луны — лишь рваные клочья облаков, скользящие по небу. Где-то внизу, в уютных, лампово-тёплых домах, спали деревенские. Над ними возвышались наскальные лики Хокаге.       На макушке Четвёртого сидел Манул: спустив капюшон, подставив волосы ветру — только маска его закрывала.       Когда-то давно под этой маской он нашёл себя.       Но сейчас, впервые за годы, он чувствовал в ней трещину. Внутрь садняще сочились мысли о противоречивом сенсее, о его странном желании защитить Орочимару. Что-то не складывалось. И непорядок скрёб изнутри.       Орочимару — угроза. Предатель, вознёсший свои порочные желания над деревней. И теперь вдруг — союзник?       Манул раз за разом прокручивал в голове слова сенсея. Данзо не дал чётких инструкций: ни на счёт Орочимару, ни на счёт освоения сендзюцу.       Он медленно провёл пальцами по холодному камню под собой. Внутри пульсировало. Это был не гнев. Простое неприятие.       «Ты обязан быть сильным. Ради памяти Морико или ради своего сына — меня это не волнует. В конечном итоге, все мы, шиноби Листа, имеем право на смерть лишь во благо деревни. Если ты с этим не согласен, то ты — эгоист, чьи порочные желания отравляют будущее Конохи. Отравляют жизни тех, ради кого мы приносим себя в жертву, включая твоего сына…»       Слова Данзо стали мантрой, которую Манул сам себе повторял многие годы. Он слишком хорошо знал, как работает его сенсей. Всегда знал. И почти всегда оправдывал. Слишком много лет прошло с тех пор, как он позволял себе выразить несогласие в последний раз.       И всё же, спустя столько лет, он всё ещё здесь. Всё ещё в Корне. Всё ещё служит.       Он прикрыл глаза.       «Прямого запрета прикончить предателя не было».       Эта мысль ощущалась как трещина в стене карцера. Он будто бы был обязан её испытать. Он прекрасно понимал, что формализм здесь ему не поможет, но дело было и не в формальностях, а в физическом ограничении джуина, довлеющего над каждым посвященным членом Корня. А сейчас он мог. Он мог впервые за долгие годы довериться не приказу, не суждению сенсея, а себе. Впервые за долгие годы, а может и вообще на памяти Манула, Данзо позволил себе неоднозначность.       Он посмотрел на каменное лицо под собой. Лик в темноте будто улыбался ему. Снисходительно, как взрослый, смотрящий на чужую ошибку. И грустно — как будто он всё уже знал.       — Прости, — выдохнул он. — Без тебя тут всё как-то не так… Как-то неправильно.       В следующее мгновение он соскользнул вниз со скалы, бесшумно, как осень срывает листья. И растворился в темноте, что начиналась там, где заканчивалась его слепота.

***

      Когда он был ребёнком, всё было проще. Справедливее. Даже ночь не казалась такой чужой. Тогда, в лесах на тренировочном полигоне, он впервые увидел, как старший друг создаёт теневого клона, — и не смог просто продолжить следить из кустов.       — Братец! Ты должен научить меня этой технике! — выкрикнул он, вылетая из зарослей.              Минато перевёл дыхание и обернулся. У него были усталые глаза, но он всё равно улыбнулся товарищу. Внезапное появление совсем не застало его врасплох.       — Прости, Дэйчи. Но тебе пока рано.       — Ерунда! — Дэйчи гордо скрестил руки. — Я силён как никто другой в моём возрасте! Возможно, даже сильнее тебя, Минато!       — Я в тебе не сомневаюсь, Дэйчи. Но теневое клонирование — опасная техника, ты запросто можешь повредить свою систему циркуляции чакры.       — Ну, не нуди ты, корэ! Мой дедуля Саске был суперкрутым ниндзя, батёк тоже ниче так, и в моих жилах течет еще большая крутизна! Отвечаю, я не налажаю!       Минато усмехнулся — добродушно, неловко и непоколебимо.       — Я с радостью обучу тебя этой технике, когда придёт время.       — Зануда! Ну посмотрим-посмотрим! Вот придёт время — а я стану Хокаге! И сам выучу эту технику!       — Знаешь… — мягко сказал Минато. — Я уже успел пообещать кое-кому, что стану следующим Хокаге. Но у тебя обязательно получится стать послеследующим Хокаге!       Он потрепал Дэйчи по волосам. Дэйчи обиженно отпрянул.       — Сначала не хочешь показывать технику, теперь еще и мечту мою крадёшь?! Ну всё! Ты сам меня довёл! Отныне мы соперники, корэ-э!       Минато промолчал. Лицо его почти не изменилось, но взгляд стал глубже и будто бы старше — так смотрели взрослые шиноби. Дэйчи сглотнул, нахмурился. Растаяло его желание соперничать, стало как-то угрюмо от ощущения своей… незрелости. Минато словно знал больше — и одним своим взглядом просил не соваться знать столько же.       — Ну, чёго ты замолк?! Думаешь, я не смогу тебя превзойти? Или ты тоже считаешь меня мелочью?!       — Наверняка сможешь, — прибодрил Минато. — Просто… не спеши, ладно?       — Ну раз ты заранее признаёшь поражение, я великодушно его приму! — фыркнул Дэйчи, потоптался на месте. А потом тихо добавил: — Но почему?.. Ты же всегда во всём лучший…              Минато молчал, непривычно задумчивый.       — Мне разрешили сдать экзамен на чунина в одиночку. Пройду — и через неделю отправлюсь на войну. Я не знаю, сколько она продлится. И не хочу, чтобы ты спешил оказаться рядом со мной.       — Я младше тебя всего на три года, корэ! Я тоже шиноби! И защищать Коноху — мой долг!       — Защита Конохи — это воля каждого, в ком горит Воля Огня. Но на этой войне деревне ничего не угрожает. Честно сказать, я и сам не понимаю, почему она началась. Сенсей говорит, что это всё отголоски трагедии Первой Войны. Что это круг ненависти. Хотел бы я знать, как разорвать этот круг…       Минато замолчал. Дэйчи не спешил отвечать: в горле вскотнулся горький давящий ком, в глазах распалилась предательская влага.       — Братец… — прошептал он, утирая глаза кулаками. — Береги себя! Я уверен, ты всем пиздюлей раздашь на экзамене! И на войне тоже! Я в тебя верю!       Минато улыбнулся грустно, но снова искренне, обнял его одной рукой и ещё раз взъерошил волосы.       — Аригато, Дэйчи. Но ругаться так все же не стоит.       Этот выговор моментально смыл трогательность момента.       — Зануда!

***

      Манул несся сквозь тьму, как вырвавшийся из клетки зверь. Ветви и влажная листва хлестали в лицо, но он не замечал. Все, что он чувствовал, — ощущение движения, дикого, почти наркотического. Так бегут те, кто впервые вдохнул свободу. Так тонущий хватает первый глоток воздуха.       «Чёртовы обезьяны. Надо же было додуматься влепить своё царство на вершину какой-то мифической горы, и не абы где, а в стране Молнии. Высоко, далеко, да ещё и политически неудобно…»       Он сплюнул.       Энма. Старый упрямец. Они никогда не нравились друг другу. И всё же Манул был почти уверен, что Царь обезьян не откажет себе в удовольствии посмотреть, как человек осмелится покорить Гору. Может, даже поможет. Главное, чтобы его не раскрыли до тех пор, пока он не будет готов.       Манул понимал, что до дня нападения на деревню его вряд ли хватятся. Энма уж точно не побежит докладывать человеку: Царю не пристало. Это давало окно. Узкое, опасное, но достаточное. Манул верил, что за оставшиеся полторы недели он либо сгинет, как и все, кто пытался раньше, или получит то, за чем пришел. А если всё пройдёт по плану, то и предателя можно будет устранить, когда тот будет вымотан. Удобно. Целесообразно.       Он пересекал лес почти на автомате, прыжок за прыжком, пока вдруг не пронёсся над узкой дорогой. Казалось бы, обычная просека, таких сотни.       Однако внутри что-то ёкнуло.       Он резко остановился. Приземлился на ветку. Замер.       «Эта дорога…»

***

      Дорога была грязной. Не мокрой — именно грязной. Земля чем-то воняла, и вокруг не было слышно ничего, кроме чавканья от подошв.       Трое шиноби двигались медленно. Один ранен, другой молчал, третий — злился.       — Идеальный план, — процедил Дэйчи, не оборачиваясь. — Мы «справились». Один из наших едва не сдох, но зато мы показали, что генины в Конохе «что надо».       Сзади послышался слабый хрип. Взлохмаченный Райдо тяжело шагал, хватаясь за бок. Его бледное лицо выглядело так, будто он все-таки сдохнет, но друзья ему не давали.       — Ты сам говорил, что Данзо-сенсей никогда не действует импульсивно, — тихо сказала Мидзухо, дрыщавая девочка с короткой тёмной чёлкой и удивительно спокойным голосом. Она шла рядом с Райдо, поддерживая его.       — Значит, я ошибался, — отрезал Дэйчи. — Нам за это не заплатили, значит решение сенсея — это самодеятельность!       — Он прикончил всех, — прошептал Райдо.       — Да видел я! А должен был дать приказ отступить, как только их вычислил! — рявкнул Дэйчи, останавливаясь. Он развернулся. — Он приказал генинам нападать первыми. Ты практически сдох, потому что этот мудила захотел нас проверить! Вдобавок, еще и бросил нас, отправил в деревню одних, чтоб не мешать выполнению миссии!       — Мы живы — это главное, — сказала Мидзухо. — Да и сенсей обещал, что догонит нас, как завершит миссию.       — Конечно, догонит! Он ведь не подыхает тут, в отличии от Райдо!       Дэйчи отвернулся.       Где-то на повороте этой дороги, среди старых деревьев и смердящей земли, им ещё предстояло понять, насколько они ошибались.

***

      Райдо едва держался на ногах, Мидзухо крепко сжимала его под плечом. Дэйчи напряжённо шёл впереди, не отпуская куная.       И вдруг остановился.       Посреди просеки стоял человек.       Высокий, с катаной, воткнутой в землю. Бок был пробит насквозь. Он шатался, цепляясь за рану: из-под пальцев непрерывно шла кровь.       Джонин Кумогакуре.       Он дышал тяжело. Но глаза… глаза полыхали.       — Вы, сучата… — прохрипел он и взглянул на свой бок. — Ваш старшой нихуёво так поразвлёкся…       Мидзухо замерла, Райдо всхлипнул. Дэйчи сделал полшага вперёд. Руки у него задрожали. Он понимал: даже на грани смерти джонин может убить всех тремя ударами.       — Мы… мы отступаем, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы отказались от миссии и, как вы видите, у нас тоже есть раненый. Мы все в патовой ситуации, в сражении нет смысла.       Джонин хрипло засмеялся, слегка хлебнув крови.       — Смысла? — он отпустил бок — кровь хлынула с новой силой. — Это не про смысл, пиздюк. Это про то, чего я хочу. А хочу я того же, что ваш командир сделал с моими. Только и всего.       Джонин рванул вперёд.       Дэйчи еле успел — кунай вскинут, удар отражён по касательной. Казалось, он даже поймал момент… но нет. Лезвие смело его кунай и хлыстом рассекло шею Райдо.       Мидзухо беззвучно застыла.       Рывок — и её грудь пробита. Кровь брызнула на лицо Дэйчи. Она даже не упала — просто осела, как кукла, у которой перерезали нити.       Дэйчи хотел кричать, но не мог.       Один выпад. Два взмаха.       Джонин снова схватился за бок, пошатнулся и провалился вперед на пару шагов, воткнул в землю меч и осел на колено. Его дыхание стало хриплым. Он умирал. А Дэйчи стоял как вкопанный, пытаясь понять, что делать дальше с ублюдком. Оставить умирать? Или попытаться добить самому?       Он шагнул вперёд. Сердце колотилось. Ноги тряслись. Он не знал, зачем делает это. Знал только: просто уйти он не может.              — Ну что, пиздюк… — джонин поднял на него мутный взгляд, его губы расплылись в улыбке. — Вижу, быть «выжившим» ты не стремишься…       Дэйчи с криком на него бросился. Но чья-то тень оказалась быстрей.       Голова врага слетела с плеч.       Данзо стряхнул кровь с танто и спрятал его в ножны.       — Вступать в ближний бой с врагом, у которого орудие и конечности длиннее твоих, неразумно, — холодно сказал он, будто ничего не случилось. — Ты должен был использовать дзюцу. На дистанции.       Дэйчи не ответил. Он смотрел на сенсея как на чужака. Как на чудовище пострашнее, чем убийца его товарищей.

***

      Они шли в тишине.       Лес отступал. Шум рек стал ближе, тропы — знакомее. До Конохи оставалось меньше дня хода, но ни один из них не произнёс ни слова.       Дэйчи шёл чуть позади. Ветер с холмов играл его волосами, сушил запёкшуюся на лице кровь. Он не чувствовал ни боли, ни жажды, ни голода — только холод и злость. На поясе Данзо висел свиток. Плотный, закрученный туго, с печатью по центру.       В нём были все тела.       Райдо, Мидзухо… и враги. В одном свитке.       Такая мелочь. Но она грызла изнутри.       Он даже не разделил их. Просто… запечатал. Всех вместе.       Рационально? Безусловно. Каждый свиток на балансе. Меньше свитков, меньше веса, та же доставка. Но всё равно — мерзко. Бессердечно. Как использовать один и тот же сосуд для вина и для грязной воды.       Возникать было бессмысленно. Данзо не будет тратить свиток во имя морали.       Впереди показались ворота Конохи. Дэйчи замедлил шаг. Когда они почти подошли к стражам, он уставился в затылок Данзо и наконец-то заговорил:       — Сенсей. Я… хочу сказать, что считаю ваше решение ошибкой. И… я буду ходатайствовать о переводе под руководство другого наставника. Я не смогу больше с вами работать.       Он не повышал голос. Просто говорил. Как человек, который больше не может молчать.       Данзо едва на него оглянулся.       — Я не собираюсь оправдываться перед ребёнком, — сказал он. — Особенно тем, который не понимает, чего стоит жизнь шиноби. И, тем более, сколько может стоить провал.       Дейчи распирало желанием выплеснуть злость и шок. Сколько может стоить провал…       — Больше, чем Райдо и Мидзухо?!       Данзо к нему обернулся.       — Провал мог стоить контракта со всей структурой нашего заказчика. Контракт мог перейти в Кумо, что, скорее всего, и было целью нападения. Ошибка оставила бы сотни шиноби без необходимой экипировки. И я говорю не о сопляках вроде тебя, я говорю о тех, кто ежедневно гибнет на трех фронтах войны. Разочаровала ли меня утрата наших товарищей? Безусловно. Обменял ли бы я их жизни на сотни жизней шиноби Листа? Нет.       Он сделал паузу.       — Я способствую удовлетворению твоей просьбы. Более того… я тоже не намерен продолжать развивать наши кадры таким образом. Один из моих проектов, начатых много лет назад, наконец получит финансирование и будет масштабирован.       Дэйчи такой расклад устроил. Они пошли дальше, сохраняя тишину, пока Данзо ее не нарушил:       — До сегодняшнего дня я видел в тебе более стойкого бойца, потому перед миссией я выдвинул твою кандидатуру на прохождение экзамена на чунина. Теперь я убеждён, что ты еще слишком наивен и не готов вести за собой людей. Однако я не стану отзывать свою рекомендацию. Требования к этому званию сильно снизились с начала войны и твоей силы должно быть достаточно. Я не хочу лишать фронт новобранцев. Успехов тебе отыскать наставника по-душе там. И запомни: нет учителя лучше, чем война.              Данзо пошёл дальше.       Дэйчи не сдвинулся с места.       На плечах — тот же груз, а в груди — пустота, в которой откуда-то начало зарождаться предвкушение.

***

      Манул стоял на краю обрыва, смотрел вдаль. За деревьями, за ущельем, за слоями горных туманов возвышалась гора — одинокая, чёрная, с острыми склонами, будто вырезанная из самого неба.       Гора Цветов и Плодов.       Место, где обезьяны говорят не словами, а смыслами. Где каждый шаг — испытание. Где сила — не оружие, а итог понимания.       Он пересёк границу Страны Молнии пару часов назад. Ни один патруль его не засёк.       Чем дальше он уходил от Конохи, тем легче дышалось. Манул не понимал, с чем это связано, но чувствовал это также ясно, как если бы вышел из душного подвала.       Однажды он уже подходил сюда. Тогда подножье горы открыло ему множество тайн, которые даровали новую силу. Несмотря на то, что его первый подъем обернулся нелепой историей — одной из самых нелепых в его жизни…       Хотя и этой истории далеко до дня, когда он встретил её…

***

      Зал для поединков был закрытым. Каменные стены, слегка отсыревшие от плотного осеннего воздуха. По периметру стояли шиноби: серьёзные, сосредоточенные. Некоторые — с символами кланов на одежде. Кто-то даже в форме АНБУ. На верхнем балконе — Хирузен, окруженный другими высокопоставленными шиноби.              Дэйчи стоял в центре круга. Пустая арена, запыленный каменный пол. Свет падал сверху, выхватывая только участников. Остальное тонуло в полумраке.       — Следующий бой: Дэйчи Сарутоби и… Морико.       Дэйчи был в предвкушении. Он чувствовал, как чакра пульсирует у основания позвоночника и как подрагивают от нетерпения пальцы.       Противница вышла неспешно. Движения лёгкие, будто она не на экзамене, а вышла вечерком на прогулку. Улыбка дерзкая, почти что насмешливая.       — Ты чего такой хмурый? — спросила она. — Это же просто бой. Или боишься меня?       Он моргнул.       — Я не… — и осёкся. — С чего б мне тебя бояться?       — Ну тогда улыбнись хоть. А то чего такой деревянный? — она хихикнула. — Втрескался в меня, что ли?       Он смутился. На секунду. Потом понял: она бесстыдно над ним издевается.       — Э-э… — протянул он, не зная, чем это крыть.       — Я Морико. А ты, я так понимаю, тот самый одарённый сынок Хокаге? — она встала на нужной позиции.       Он автоматом кивнул, всё ещё оценивая её — не по чакре и не по стойке, а по тому, как у неё изгибаются губы в дерзкой улыбке.       К такому сопернику он не был готов.       — Я не…       — О, молчи. Не рушь свой пафосный образ.       — Это экзамен, — с прищуром напомнил он. — Не место для шуток.       — Надо же… а я думала, экзамен — это проверка смекалки, эмоционального интеллекта и общей зрелости, — сказала она, разминая запястье. — Или ты пришёл только подраться?       — Начинайте, — громыхнул голос сверху.       Морико первой сдвинулась с места, но не атаковала. Просто сменила стойку, скользнула в сторону, отвела центр тяжести. Дэйчи выпустил фуутон — стремительный клинок ветра, направленный в правое плечо.       Она не ушла в сторону — всего лишь шагнула вперёд, позволив атаке проскользнуть рядом, и резко сблизилась. Удар пяткой — он отбил. Локоть — заблокировал. Но она оказалась шустрее, чем он ожидал.       Он отступил, пробуя катон — огненный срез, полукруглый. Она скользнула под ним, прокрутилась на коленях и запустила связку из двух сюрикенов под ноги.       Он подпрыгнул, но приземлился неудачно. Падение дало ей шанс: она ударила со спины, но он крутанулся на ноге, принял удар на запястье и обрушил на нее серию кулачных ударов.       Она не отступила — поймала ритм. Ушла в глухую защиту, а затем резко нырнула вниз, схватила его за лодыжку и сбила с ног.       Он упал, утащив её за собой. Они покатились по полу. Кулаки, локти, импровизация.       Он оказался сверху. Но в рёбра впихнулось колено.       Сильный толчок — и он отлетел в сторону. Они вскочили одновременно. Тишина. Дэйчи сделал выпад, Морико встретила. На секунду — клинч. В ее глазах внезапно не нашлось напряжения, одно наслаждение боем. Она аж сияла.       Он потерялся — и в этот момент она схватила его за запястье, мягко перебросила через плечо, но он в нее тоже вцепился и не пустил. Вот они снова покатились по полу.       — Достаточно! — крикнул экзаменатор.       — Эй, ну я даже к техникам не перешла! — возмутилась Морико.       — Вы показали достаточно, — ответил экзаменатор, — я объявляю ничью. Результаты получите позже.       Когда всё закончилось, Дэйчи остался на месте. Ему по какой-то причине и не хотелось продолжать бой с этой девчонкой, так что решение экзаменатора он оспаривать не стал.       Морико подошла, вытирая пыль с формы.       — Ну, теперь-то ты понял, что экзамен — это не только про силу? — сказала она с умным видом, будто бы могла просчитать и такой исход.       Он кивнул. Молча. И продолжал пялится в эту наглую, но жутко интересную рожу.       — Хорошо, — сказала она довольно. — За эту мудрость ты должен мне что-нибудь вкусное!

***

      На следующий вечер Дэйчи стоял у двери дома Морико. Он и не заметил как сюда пришел. Ноги сами привели. Формально он должен был принести угощение, но так ничего и не выбрал.       Он поднял руку, чтобы постучать, но дверь уже открылась.       — О. Я уж подумала, что ты испугался, — сказала она, скрестив руки. — С пустыми руками?       Он чуть дернулся, но быстро выровнялся.       — Понятие «вкусное» субъективно. Я не стал рисковать. Вместо этого решил: пусть ты выберешь. Я приглашаю тебя в любое место, где тебе будет… вкусно.              Она хмыкнула.       — Ого. Ты, смотри-ка, даже научился думать. Чунинство тебе к лицу. Подожди минутку. Только куртку возьму.              Он остался стоять на пороге, напряжённый, будто охранял вход на секретный объект. Через пару минут она вышла в лёгкой ветровке.       — Барбекю. Мне нравится барбекю.       Пока они шли по вечерней Конохе, улицы выдыхали дневную суету. Лавочники гасили фонари, из-за углов тянуло жареным мясом. Морико болтала легко, он отвечал коротко, местами сбивчиво, неуверенно.       — Скоро отправят, — сказала она почти шепотом, будто опасаясь, что ее подслушает сама тишина.       Он кивнул.       — Да.       — Ты боишься?              Дэйчи молчал пару шагов. Потом сказал:       — Нет. Я просто… просто не вижу смысла.       Она молчала, желая услышать развитие этой мысли.       — Один мой друг как-то сказал, что всё началось ещё в Первую. Что осталась ненависть, «архаичная, будто прах». Но у меня в голове не укладывается… Какого черта все просто… соглашаются бесцельно ненавидеть друг друга?       — Думаешь, мир сошел с ума?       — Иногда мне так кажется. А иногда он даже слишком логичен. Но логика, где равновесие достигается трупами, — не та логика, которую я хочу защищать.       Они замолчали.       — Тогда мы на одной стороне, — сказала она. — И зайдем в эту тьму не потому, что в неё верим. А потому что мы верим в то, что после неё будет рассвет, который мы еще обязательно увидим своими глазами!       Он повернулся к ней. Хотел что-то сказать, но не смог. Слов не было. Только тепло в груди и странная хрупкая уверенность в том, что он там где надо и с кем надо.       Они прошли мимо вывески с тёплым светом. Барбекю. Внутри была куча народу.       — Не тормози, — поторопила она, заприметив свободный столик. — А то стоять будем!

***

      Ночь становилась суше. Камень под ногами был острым и тёплым от накопленного за день зноя, но ветер уже нес в себе прохладу высоты. Всё вокруг стало жестче, прямее. И промозглей от неуютности.       Манул остановился.       Перед ним вздымалась Гора Цветов и Плодов — молчаливая и равнодушная. Уходила вверх, растворяясь в тумане и ночной черноте, где не угадывались ни вершина, ни путь.       Только глыбы, осыпи, вертикали.       Он всматривался долго. Ни звука. Даже насекомые здесь замолкли. И в этой тишине, среди скал, он ощутил… вес. Не давления — чести, которую ему предстоит принять.       Он медленно вдохнул.       — Самое легкое позади.       И сделал первый шаг вверх.

***

      Они покидали Песок под обветренным флагом.       За спинами остались дюны и смерть. Но почему-то среди них это было принято называть победой.       Строй из нескольких десятков солдат возглавляло пятеро джонинов.       Среди них — Шикаку Нара, вечно прокуренный и загруженный от расчётов. Иноичи Яманака и Чоуза Акимичи, будущие лидеры великих кланов, и двое, чуть помоложе, — Дэйчи и Морико, заслужившие свое повышение в этой самой кампании.       Они знали, что это не возвращение домой. Это перевод.       — Граница с Ивой, — бросил Шикаку через плечо, не оборачиваясь. — Там будет хуже. Прямые удары. Мало прикрытий. И враг куда более… кучный.       — Хуже врага, чем безвольные куклы, я себе уже не найду… — пробормотал Иноичи.       — Суна хотя бы считает потери, — ответил Дэйчи. — Ива — нет.       Они двигались по узкому каньону, пока не вышли на равнину, где их готовились заменить свежие подразделения Конохи. В центре стоял человек с суровым лицом, от которого, казалось, даже тень отступала.       Учиха Фугаку. Его называли «Грозный Глаз».       С ним были бойцы из полиции Учиха, сосредоточенные, молчаливые. Судя по их недовольным рожам, им не очень нравилось, что их направили на замороженный фронт. Но Дэйчи больше смущало другое…       Среди шиноби, одетых по форме полиции, стояли дети. Один совсем мелкий, может, лет восемь. Дэйчи остановился, не сразу поняв, что видит. Еще недавно он сам, будучи мелким учеником академии, мечтал попасть на фронт, а сейчас он смотрел на них и чувствовал лишь одно — отторжение. Уже и генины на фронте. А что они вообще защищают, если не детей?..       Он хмуро посмотрел на младшего мальчишку. Тот неожиданно повернулся к Дэйчи и уставился на него, провожая взглядом весь его строй.       Мальчишка улыбнулся и помахал им рукой.       Дэйчи не понял зачем, но улыбнулся в ответ, хоть и махать не стал. Отряд уже шёл дальше. Он только краем глаза заметил, как мальчик поворачивается к стоящему рядом шиноби и что-то ему говорит.       Позже он еще вспомнит его… Мальчика с пронзающим взглядом и улыбкой. Ведь так и не успев повзрослеть, тот станет известным не за свою улыбку, а за умение убивать. И одно лишь имя Мерцающего Шисуи будет вызывать страх у врагов деревни Листа.

***

      Первые три мили они сдали за сутки.       Ивагакуре наступала не волной, а накатом — тяжелым, как камнепад. Лобовых атак было мало, но когда они случались, земля уходила из-под ног. Буквально.       Дэйчи был в группе дальнего контроля, подстраховывал левый фланг. Морико — в центре, работала с отрядом связи. Все пятеро джонинов держались на износе, но никто не жаловался.       На третий день в живых только они пятеро и остались. Вымотанные, грязные и откровенно воняющие.       — Мы удержим периметр, — повторил Шикаку, будто бы появлялась надежда, если сказать это вслух. — Осталось ещё трое суток.       — До чего? — Дэйчи сжал кулак. — До того, как мы сдохнем?       — До подкрепления.       — Его не будет.       — Ты не знаешь.       — А ты знаешь?       — Я считаю вероятности.       — А я считаю мёртвых, Шикаку! Двенадцать! За сутки!       Иноичи вмешался:       — Если мы уйдём, они прорвутся на равнину. Обойдут наших с юга и ударят в спину.       — Так пусть обойдут! — сорвался Дэйчи. — Мы дойдем быстрее и встретим их вместе с нашими! Почему мы должны здесь торчать до конца?!       Морико положила руку ему на плечо. Он сбросил.       — Не трогай. Не сейчас.       Он повернулся к Чоузе:       — Ты скажи. Ты тоже считаешь, что это нормально?       — Я считаю, что если подниму голову выше окопа, её отрежет камень. Всё остальное — потом.       Шикаку подошёл ближе.              — Ты знаешь, почему мы здесь, Дэйчи. Из этой позиции мы меняемся двадцать к одному. Драться на равнине без такого количества скал и оврагов эффективно не выйдет. Успокойся, твоя паника лишь приблизит нашу кончину, — спокойно, но с легким нажимом разъяснил Шикаку.       — Ты хоть слышишь, что говоришь, Шикаку?! Предлагаешь нам выгодно разменяться? Это все, что ты придумал?       — Я тебе не враг.       — Скажи это Такеширо! Юджиро! Кихею! Мацу! Сону! Всем! Всем кого ты посчитал в своем уравнении, как выгодный размен!       — Дэйчи, — вмешалась Морико. — Пожалуйста.       — Нет. Хватит. Мы не рабы. Мы шиноби. У нас должно быть право сказать «нет», когда нас бросают умирать как мусор.       Тишина. Гудящая. Натянутая.       — Спокойнее, Дэйчи, — нежданно призвал кто-то лишний.       Они схватились за оружие и обернулись. Все пятеро.       В окопе незаметно для всех оказался шестой.       Минато.       Он был весь в пыли, но улыбался ровно и бодро.       — Я рад, что вы живы, ребята. Постараюсь помочь.       — Один?.. — прошептал Иноичи.       Минато кивнул и бросил свой рюкзак в центр.              — Тут мои кунаи с телепортационной меткой. Бросайте их во врага. Чем шире — тем лучше.       — Ты… ты не шутишь, — выдохнул Чоуза.       — Не шучу.       — Это же… — Дэйчи запнулся. План Минато выглядел как самоубийство. И все же… он был не таким, как в последнюю встречу. Вокруг него будто бы засияла какая-то… аура? Сильнее, чем доводы разума и сомнение.       — Ты мне веришь? — Минато взглянул на него.       Дэйчи хотел дать ответ, но не успел.       — Я верю! — твёрдо сказала Морико.       — Тогда за работу, — кивнул Минато.       И всё замерло.       Тишина. Глубокая, как провал между ударами грома.       Ее перерезал свист сотен кунаев, взметнувшихся в сторону врага. Лезвия приземлились с глухими ударами, и ворвалось светло-жёлтое пламя.       Полет Бога Грома. Наяву.       Никто не мог видеть его — лишь мерцание вспышек, как в бурю. Поле боя растрескивалось, насечённое кротовыми норами хирайшина.       Шиноби Ивы попёрли вперёд. Сначала организованно. Потом — в панике.       Солдаты теряли чувство ориентации. Они исчезали, не успевая поднять оружие. Земля стала полем жёлтых мельканий, а воздух насытился криком, шоком и ужасом.       — Это он… — прошептал Иноичи. — Жёлтая Молния!       — Намикадзе Минато… — молвила Морико, — И тебя еще волнует, что он пришел один? — позволила себе улыбнуться она.       Дэйчи не говорил. Он смотрел. Смотрел в вспышки и пытался понять, как такое возможно. Как один человек может быть как стихия.       Через пару минут свет угас.       От армии Ивы осталась только тысяча трупов и пробирающая легенда. Она разлетелась по миру мгновенно, и больше войны никто не хотел. Прах ненависти развеяло трепетом перед жёлтой стихией.

***

      Наконец-то они не просто шли — они возвращались.       Дорога до Конохи заняла всего неделю, но ощущалась как месяц. Ни нападения, ни лишнего слова. «Потому что фронт временно парализован», — считал Шикаку. Дэйчи знал: потому что до всех дошла весть о том, что случилось.       Никто не сунется в шторм.       Дэйчи понятия не имел, что делать по прибытии. Просто смотрел на ворота, будто ожидая вопроса: а кто ты теперь?       В деревне их приветствовали… никак. Очередной отряд вернулся, пусть и с более активного фронта.       Дэйчи не чувствовал себя победителем. Не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя выжившим.       А выживший — это не титул.       Он вернулся в свою квартиру и ощутил себя как в гостях. За два года, прожитых на войне, деревья и небо — или палатка, когда везло, — стали куда роднее. Он лёг в непривычно мягкую кровать и попытался уснуть, но мысли не давали покоя.       К рассвету он понял, что делать.       Ранним утром Дэйчи направился в резиденцию Хокаге. В приёмной уже стояли люди: торговцы, кто-то из госпиталя, даже старик из архивов. Обычное утро. Обычная Коноха. Он занял своё место в очереди. Ждал, снова и снова прокручивая в голове будущий разговор. Удивительно, как тяжело склеить слова, когда знаешь, что произнесёшь их перед отцом.       Спустя полчаса он оказался в кабинете.       Комната была наполнена дымом. Не удушливым, а густым, терпким. Отец сидел у окна, с трубкой, из которой тянулся тонкий виток дыма. Он смотрел не на дверь — в сторону. На деревню. На крышу академии. На птицу, севшую на край карниза.       Он повернулся, когда Дэйчи вошёл.       — Здравствуй, отец.       Отец вышел из-за стола.       — Дэйчи! Не представляешь, как я рад тебя видеть! Иди, обними старика!       Они обнялись. Дейчи подумал, что отец стал ниже, но сразу же понял: это он сам успел подрасти.       Отец выпустил его из объятий и указал на диван у стены. Они сели.       — Зачем пожаловал, сынок, и почему сюда? Если честно, мы с мамой ожидали увидеть тебя вчера у нас.       — Как всегда проницателен, пап. Не думай, что я избегаю вас. Просто возвращаться оказалось как-то… тяжело. Я не могу найти себя здесь и только об этом и думаю. Этой ночью я решил, что буду полезнее своей семье, деревне, да и самому себе я буду, если поступлю на службу в АНБУ.       Отец задумался.       — С какой целью ты хочешь присоединиться к АНБУ?       — Я… — Дейчи замялся, не от страха, а от избытка слов. — Я много чего видел на этой границе. Видел, как умирают. Видел, как выживают. Видел, как мир… не работает. Или работает, но по своим законам, которых я не понимаю, — он понизил голос, — я хочу видеть дальше и понимать глубже. Осознать, что ты видишь со своей высоты. Работа в АНБУ — это то, что может меня продвинуть на этом пути.       — АНБУ — не храм и не философская школа. Это тень под солнцем. Там служат без лиц, без титулов. Иногда без слов и всегда без вопросов. Ты к этому готов?       — Готов, — кивнул Дэйчи. — Пускай меня не увидят. Я хочу видеть сам.       Отец встал. И положил руку ему на плечо.       — Ты повзрослел.       — Скорее, просто насмотрелся на взрослых, — улыбнулся Дэйчи.       Хирузен улыбнулся в ответ и выдохнул.       Он отошёл к шкафу, достал свиток. Не рекомендательный — призывной.       — Тебе придётся пройти ещё одну проверку. Боевую. А потом — внутреннюю. Ты будешь служить не как Сарутоби, а как безымянная маска в тени Хокаге.       — Этого я и хочу.       Хокаге подписал бумаги и передал. Дэйчи поклонился ему по-военному.       Хокаге схватился за трубку, подкурил, сделал затяжку, и добродушно добавил:       — Кстати. Морико просила о том же — ещё вчера. Как только вы вернулись. Тебя не пугает, что эта девушка всегда на шаг впереди тебя?       Дэйчи искренне улыбнулся.       — Я рад, что в нашей деревне есть такие шиноби, как она.

***

      Они стояли на крыше резиденции Хокаге, незаметные для толпы, будто воздух. Плащи АНБУ слабо качались по ветру.       Внизу — вся Коноха. Площадь перед Башней кишела людьми: шиноби в форме, женщины с детьми, старики, торговцы, бойцы, гражданские. Лица светились надеждой, облегчением и тем особым трепетом, что приходит, когда впервые за долгое время можно не бояться сюрпризов нового утра.       Дэйчи и Морико смотрели сверху. Сквозь маски — безмолвно, но не без эмоций. Они давно научились угадывать друг друга: по наклону головы, по заминке в дыхании, по лёгкому движению плеча.       На балкон вышел Третий. Трубка была при нём: даже во время официальных выступлений он неохотно с ней расставался. Дымок уносился к небу, мешаясь с весенним ветром.       — Жители Конохи. Я рад видеть каждого из вас… — начал он.       — Ну вот, — прошептала Морико. — Время для пафосных речей.       — Не начинай, — буркнул Дэйчи.       — И не думала… — весело ответила она. — Просто гадаю, когда он скажет про рассвет после долгой ночи.       Хокаге между тем говорил о мире. О победе. О памяти павших. О ценности каждой семьи. Его голос был хрипловатый, уставший, но ясный — голос человека, который прошёл через всё и всё ещё остался стоять.       — И я рад объявить, — Хокаге натужил голос, добавил торжественности, — что после долгой, холодной ночи нам наконец явился согревающий яркий рассвет!       Морико рассмеялась молча, повернувшись к Дэйчи. Тот понял, но не отреагировал. Он был в предвкушении следующих слов.       После короткой паузы Третий продолжил:       — Встречайте, Четвертый Хокаге деревни Скрытого Листа — Намикадзе Минато!       Толпа взорвалась.       Явился Жёлтая Молния.       Крики, аплодисменты и визги. Кто-то завёл песню, другие подхватили. Люди смеялись, обнимались, кто-то заплакал.       Они его любили. Уже. Безусловно.       Минато радушно улыбался и слегка им махал. Ветер взвил его новую мантию — длинную, почти до пят.       Морико прищурилась.       — Он что, реально попросил сшить себе мантию длиннее, чем у предыдущих?              Дэйчи не ответил. Только шумно выдохнул.       — Выпендрёжник, — шепнула она. — Хотя, знаешь… смотрится. Всё-таки герой.       Дэйчи все еще молчал.       — Я же говорила, что он станет Хокаге. Не зря пошла в АНБУ, теперь можно быть рядом, пока он меняет мир.       Пауза.       — …ты ревнуешь?       Он медленно повернул голову к ней.       — Ты пошла в АНБУ ради него?       — Ну да. Неужели ты думаешь, я захотела носить эту маску чтобы вечно служить твоему старику?       Она чуть склонила голову, будто подмигивая, — даже если сквозь маску этого было не видно.       — Не волнуйся. Никто не любит Минато больше, чем ты, Дэйчи.       Он отвёл взгляд.              — Я хотела быть с тобой, — добавила она уже тише. — Но никогда не посмею стоять между тобой и господином Йондайме…       Он рявкнул:       — Замолчи! Мы на службе. Это ключевой день для всей страны.       Она сделала вид, что смиренно замолкла. Но даже без слов он знал, что она давит лыбу.       Снизу гремела Коноха. У всех праздник. Новый рассвет.       А они были ближе, чем остальные. И в то же время так далеко… В тени.       Как и положено АНБУ.

***

      Вечерний воздух в Конохе был сладким от дыма жаровен и свежих цветов. Дневная суета тихо сходила на спад. Люди разбредались по домам, и только редкие фонари на поворотах окрашивали камень в тёплое золото.       Морико беззаботно топала босиком — сандалии болтались в руке. Дэйчи держал её за руку. Не крепко, но с тем особым напряжением, которое появляется рядом с чем-то… настоящим.       — Мясо было, — мечтательно протянула она, — волшебное.       — Ты это сказала уже после первой порции.       — Я говорила это после каждой порции. Слушай, я могу зваться гуру в вопросах барбекю!       — А теперь ещё и десерта?       — Естественно. Или ты забыл, с кем идёшь?       — Просто… ты в прошлый раз заказала соевый мусс, подумав, что это ванильный крем.       — Это был честный промах! — фыркнула она. — Его подали в стеклянной креманке, да ещё и с листочком мяты. Я бы и сейчас попробовала, если бы ты не смотрел на него как на ядовитую жабу.       — Просто хочу убедиться, что ты не сделаешь глупость второй раз. Ужасный вкус.       — Да ладно тебе, — усмехнулась она. — Всё равно ты доел.       Он промолчал. Это была правда.       Свернув на одну из боковых улиц, они заметили у лавки с фруктами знакомую фигуру.       Кушина — яркая, живая, с приподнятыми рукавами и выражением деловой решимости. Она выбирала персики, аккуратно приподнимая один за другим и с серьёзным видом нюхая каждый.       Беременность уже было не скрыть: лёгкое кимоно не маскировало округлившийся живот, а гордо его подчёркивало.       — Ой, ребята! — окликнула она. — А что, вы тут типа изволите свиданничать?       — М-м, кто знает, — подыграла ей Морико.       — Прикиньте, я ток что переспорила продавца, — с азартом завела Кушина. — Пытался убедить меня, мол, эти персики «ещё дома дозреют». Ага! Я ему: «Я щас не только за себя выбираю, вообще-то. Тут будущий шиноби требует лучшего, ттэбане!»       — Или будущая куноичи, — уточнил Дэйчи.       — Именно! Втихую скажу, что мы с Минато на это надеемся, — Кушина хихикнула. — Он парится больше меня. Как будто забот ему мало: Хокаге, как-никак, ттэбанэ… Хотя и на пост он вступил с размахом, видали, какую крутую мантию ему сшили?       — Ему идет, — хитро покосившись на Дейчи, ответила Морико.       Кушина вдруг стала тише.       — А вам двоим… идёт вот это. Спокойствие. — Она опустила взгляд на их сцепленные пальцы. — Редко такое спокойствие щас увидишь.       Они не ответили сразу. Лишь чуть сильней сжали руки.       — Вы замечательные! — добавила Кушина. — Не буду вас отвлекать, побежала! Увидимся.       — Удачи, — тихо сказал Дэйчи. Они снова остались вдвоём и продолжили путь в тишине.       — Слушай, — начала Морико, — а как думаешь… из нас вышли бы классные родители?       Он слегка замедлил шаг. Повернул к ней голову. Она смотрела в сторону, будто специально избегая его взгляда.       — Сейчас?       — Нет. Просто… когда-нибудь.       — Я не знаю, — честно ответил он.       — Испугался?       — Наверное. — Он выдохнул. — Просто… это звучит как что-то слишком важное, чтобы об этом шутить. Морико остановилась, глядя на него снизу вверх.       — И это правильно. Но, знаешь… если когда-нибудь у нас будет ребёнок, я бы хотела, чтобы он знал, что у него самый надёжный отец в мире.       Он посмотрел в её глаза. И впервые позволил мысли о ребенке расцвести в его голове.       — Когда у нас будет ребёнок… — сказал он. — … у него будет самая чудная мать в мире.       Она улыбнулась. Не шутливо. Настояще.       — Да иди ты!       И они пошли дальше. Ни о чём не договариваясь. Но в одном — точно уверенные.

***

      Манул шёл почти сутки. Сон остался где-то внизу, в тепле лесов, под кронами и мхом. Здесь было только небо, камень и древняя тишина. В ней не было ни ветра, ни звуков — только ощущение чужого взгляда. И не одного…       Камни под ногами стали плотнее, с вкраплениями кварца. Где-то под подошвой тонко звенел металл, будто кто-то под землёй отбивал крошечный гонг. Ветви закончились ещё до полудня, но природа не отступила. Она перестала быть растительностью — стала чем-то другим.       В скалах дышали трещины. Они открывались, как глаза, и закрывались, как раны. Один уступ рванулся вбок, едва Манул на него ступил: как будто гора проверяла, не стал ли он слишком для неё лёгким.       Он продолжал подниматься всё выше и в какой-то момент почувствовал: его тело не принадлежит ему до конца. Лёгкие стали тяжелее. Каждый шаг впивался вовнутрь крюком, но он не позволял себе останавливаться.       Когда склоны стали напоминать звериные рёбра, он наконец увидел платформу, врезанную в уступ.       Каменные круги, выложенные в форме спирали, покачивались от жара, которого в воздухе не было. И в центре, сидя под корнями, как под балдахином, ждал Кабан. Тело — человека. Морда — хищная, покрытая серой щетиной. Глаза — два янтаря, тусклых и умных. Рядом — фляга и дымящийся поднос с чем-то жареным, похожим на грибы и дольки древесной коры.       — Ну здравствуй, — пробасил он, даже не поднимая головы. — Я уж думал, ты опять развернёшься.              Манул подошёл ближе, сел напротив.       — Я знал, что увижу тебя.       — Я всегда здесь. Пока меня не забудут. Или пока я сам не забуду, чего жду. Он протянул ему одну из поджаренных пластин.       — Угощайся. Устал, видно.       Манул взял. Гриб был горячий, хрустящий. Необычно сладкий.       — Ты всё так же умеешь выбирать момент, — сказал он.       — А ты всё так же не любишь признаваться, что сдох от усталости. — Кабан налил себе вина в маленькую деревянную чашку. — Первый раз ты сюда пришёл молча. Думаешь, я забыл?       — Нет.       — Тогда ты был… тише. Моложе. Глупее. — Он прищурился. — И всё равно смог договориться с лианами.       — Благодаря тебе.       — Я тебе только показал, где они растут. А ты уже сам убедил их не свернуть тебе шею.              Небольшая пауза.       — Это были хорошие лианы, — продолжил Манул.       — Хорошие. Для тех, кто умеет слушать, — Кабан поставил чашку на землю. — Но вот тогда… ты ведь не пошёл дальше, да?       — Нет.       — Почему?       Манул смотрел куда-то в бок. Камни под солнцем уже почти мерцали. Вдалеке завывал ветер, которого не было.       — Я не был готов.       Кабан ухмыльнулся:       — А сейчас?       Он не ответил сразу.       — Сейчас я не уверен, что дойду. Но точно знаю, что не могу вернуться.       Кабан кивнул, взял флягу, сделал долгий глоток. Потом передал её Манулу. Тот молча отпил.       — Ты знаешь, кому принадлежит гора? — спросил Кабан.       — Обезьянам?       — Мне так когда-то тоже казалось… Обезьяны близки по своей природе к вам, людям. А гора не любит людей.       Манул откинулся назад, глядя в мутно-серое небо. Ветер усилился. Кабан любил философствовать, словно какой-то монах-отшельник, но в этой мысли было что-то простое. Намёк, что не обезьяны дадут Манулу то, за чем он пришел?       — Думаешь, Энма тебя примет?       Манул пытался связать, что услышал. Его зацепила мысль о том, что не обезьяны решают, кого впустить к себе. Тогда зачем Кабан спрашивает?..       — Я расскажу тебе то, о чем знают немногие. Энма и сам не бывал на самом верху. — Кабан взял паузу, чтобы смачно прочавкать остаток харчей. — Я думаю, ссыт, хотя быть может, в этом проявляется его мудрость.       Он встал, потянулся, затрещал суставами, продолжая испытующе смотреть на путника.       — Ну, а ты что, ссыкло. В этот раз-то полезешь?       Манул поднял взгляд.       Над ними сгущались облака. Тяжёлые, чернильные. Не текли — пульсировали. В небе раздался глухой гром, как будто кто-то сдвинул горный свод.       — Что-то мне это не нравится, — пробормотал он, встав со скамьи и готовясь к выходу. Ворчание лишь подчеркнуло настрой.       Кабан рассмеялся.       — Ну во-от! Наконец я увижу, как кто-то попытается вновь!

***

      Ночная Коноха была необычно шумной. Где-то вдали прогремел гром. Редкое для сезона явление — не весенняя гроза, не осенний ливень, а гулкий удар сверху, от которого вздрогнули стёкла.       — Что-то мне это не нравится, — пробормотал Дэйчи, глядя в потолок.       Морико повернулась к нему, прижалась спиной.       — Погода?       — Миссия.       Она выдохнула носом, полусонно. Волосы упали ему на грудь, и он откинул их в сторону.       — Она ещё не началась, а ты уже напряжён.       — Есть причины.       Они лежали в темноте, под одним одеялом. Комната не освещалась даже луной: всё скрылось за тяжёлыми грозовыми облаками. Только редкие вспышки где-то далеко освещали силуэты мебели в углах.              — Шестнадцать точек, — проговорил он. — По всей Стране Огня. В каждой можно поймать санина за тем, что он не захочет обнародовать…       — Миссия лично от Минато, — заметила она. — Если уж кому-то и доверять в этой деревне, так ему.       — Да, — он провёл ладонью по её ключицам. — Но то, что именно Минато эту миссию и организовал, пугает. Он не доверяет советникам в этом вопросе, значит, угроза реальна и существует не только за пределами деревни, но и в самом ее сердце… Она перевернулась на бок, опёрлась подбородком о его плечо.       — Минато не стал бы рисковать тобой, ты его любимый мальчик на побегушках.       Дэйчи проигнорировал подкол.       Морико прищурилась и продолжила:       — Ты правда думаешь, что мы найдём что-то? Прямо… лабораторию? Банки с мутантами в формалине?       — Не знаю, — он дырявил глазами потолок. — Но если мы поймаем его с поличным, или найдем прямые улики, то мы можем не вернуться домой.       — Мы сейчас точно об Орочимару-сама? — она усмехнулась. — Об одном из Легендарной Тройки? Ты хоть помнишь, как он говорит? «Несовершенство техник подчеркивает невежество их пользователя… Вам следует больше практиковаться, юная леди…». Он бы скорее провёл нам экскурсию, чем устроил засаду.       Дэйчи не улыбнулся. Он молчал.       Морико подтянула его за руку, обняла крепче.       — Послушай, даже если что-то из подозрений Минато окажется правдой, он сам проведёт с ним беседу. По старшинству. Как полагается. Тот максимум выговор получит. Это Орочимару, Дэйчи. Не какой-нибудь чудак из Отдела исследований, который заигрался в Создателя. Героя войны, ученика Сандайме, Одного из Троицы никто во враги записывать не будет.       — Вот именно, — прошептал он. — Не чудак. Гений. Тот, кому всё позволено. Даже то, что никому нельзя.              Они помолчали.       Снаружи снова грохнуло. На этот раз ближе.       — Нам просто надо всё проверить, — сказала Морико мягко. — Как мы умеем. Бесшумно. Быстро. Без вмешательства.       — Как шиноби, — усмехнулся он глухо.       — Как пара! — Она посмотрела на него. — И ты не уйдёшь без меня. И я без тебя не вернусь. Так что не накручивай. Мы всё сделаем — и снова окажемся здесь. В этой же постели. И я снова закажу тебе соевый десерт, выдавая его за ваниль.              Он усмехнулся, но в голосе всё ещё дрожала тень.       — Если я увижу, что ты тянешься к соевому крему, я вызову Хокаге прямо в ресторан.       — Тогда Минато и правда решит, что мы нашли нечто запрещённое.       Смех. Настоящий. Ненадолго.       Потом — тишина. И ещё один удар грома, где-то на границе деревни.

***

      Они только собирались покидать последнюю точку. Старое хранилище на окраине провинциального поселения оказалось пустым, как и пятнадцать предыдущих. Лишь паутина в углах, заплесневелые полки и тишина, давящая на уши.       — И здесь ничего, — тихо сказала Морико, разглядывая обугленные пятна на полу. — Похоже, Орочимару слишком осторожен даже для Минато.       Дэйчи не ответил. Смотрел в стену, прислушиваясь к тонкому зуду в груди. Что-то не так. Слишком… спокойно.       И в этот момент всё рухнуло.       Земля под ногами дрогнула от выброса чакры. Волна, как от звона огромного колокола, прошила кожу и кости. Они выбежали на улицу и замерли.       На горизонте, над лесами и равнинами, вырос силуэт. Ужасающий. Чёрный. Живой. Девять хвостов хлестали воздух. Над ним — полная луна. Под ним — деревня, в которой они родились. Коноха.       — …Нет, — прошептала Морико.       — Этого… не может быть, — выдавил Дэйчи. Но глаза не обманывали.       Они рванули. Со всех ног. Без оглядки, без плана. Их тела двигались быстрее, чем могли. Ноги вспарывали землю, от переизбытка чакры лопались сучья, ломались ветви, леса отступали.       Они неслись, как буря, перегоняя даже звук.       — Кто допустил это?! — выкрикнула Морико. — Где Минато?!       — Он бы не дал… — Дэйчи почти рычал от напряжения. — Он не мог не заметить!       Час пути казался вечностью.       Когда они добрались до предгорий, увидели Коноху. И больше не узнали её.       Треть городской стены отсутствовала. Часть южного сектора превращена в кратер. Кварталы смяты, как игрушечные. Огонь догрызал уцелевшие дома. Пепел висел в воздухе, как снегопад смерти.       Они спрыгнули вниз. Больше не было слов. Только бег — по улицам, которые больше не вели никуда. Сквозь дым и сквозь крик.       Лисы уже не было.       Одна пустота.

***

      Штаб временного командования находился в старом архиве под восточной башней. Стены всё ещё пахли бумагой и пылью, но теперь вперемешку с гарью, потом, кровью и тревогой. Повсюду бегали шиноби: кто-то разносил приказы, кто-то держал список погибших, кто-то — просто стоял, не в силах сделать следующий шаг. Место, где раньше хранились свитки, теперь хранило отчаяние.       Когда Дэйчи и Морико вошли, вся энергия в зале будто сгустилась в одну точку — в человека, стоявшего у самой дальней стены, опершегося на стол с разложенными картами и докладами.       Хирузен Сарутоби. Сандайме. Отец.       Он был недвижим. И только редкий дымок, поднимавшийся из его старой трубки, выдавал, что он ещё жив.       Он поднял глаза. Усталые, красные, выжженные.       — …Дэйчи. Морико, — хрипло произнёс он. — Я ждал вас.       Он не подошёл. И не велел им приблизиться. Просто смотрел, будто не был уверен, видит ли он их на самом деле.       — Мы прибыли сразу, как только смогли… — начала Морико, но голос предал её. Она опустила взгляд и медленно кивнула. Её руки дрожали, но она пыталась это скрыть.              Отец подошёл ближе. Медленно, с усилием — как старик, которого вдруг перестали бояться годы.       — Послушайте меня… — Он положил руку на край стола, будто искал в нём опору. — Минато… — он замолчал.       Просто замолчал. Пауза затянулась. Слово «умер» не проходило в горло.       Он посмотрел на них, и всё, что было в этом взгляде, — горечь отцовства, вина командира и безмолвный вопрос: простите ли вы меня.       — Минато погиб при запечатывании Кьюби. Кушина… тоже. И… мамы тоже больше нет, сынок.       Морико зажала рот ладонью. Её плечи затряслись. Она не заплакала — просто замерла, уставившись в пол. В глазах стоял ужас от масштаба трагедии.       А Дэйчи…       Дэйчи замер. Как будто душа вынырнула из тела. Он не дышал. Не двигался. Кровь отошла от лица, веки не моргали. Его не было. Лишь оболочка — прямая, сильная. Пустая.       — Сынок? — осторожно окликнул отец. — Ты…       Он обернулся к нему. Плавно. Почти механически.              — Какие приказы?       И этим вопросом он отделился. Надел маску. Превратился из человека в инструмент. Так поступают те, кто слишком хорошо понял, что чувствовать — опасно.

***

      Они вышли из штаба не сразу. Просто стояли в узком коридоре у стены.       Морико вытерла лицо. Привычным движением — не как человек, а как куноичи. Только дрожь в руке выдавала, что внутри что-то треснуло.       Дэйчи не двигался. Как будто его только что сотворили из камня.       — Пошли, — шепнула она и первая сделала шаг.       Он двинулся следом, не замечая её касания. Только когда она крепче сжала ткань его рукава, он моргнул. Один раз. Этого хватило, чтобы не рухнуть.       Уже на первом завале Дэйчи поймал себя на мысли, что делает всё слишком точно. Не быстро, не яростно — выверенно. Среди обломков, трупов, дымящихся улиц он стал будто хирургом.       Он отшвырнул балки — под завалом оказался обожжённый мальчишка из штаба. Настолько охрипший, что не мог докричаться до помощи. Дэйчи подхватил его на руки, как куклу, и понёс в сторону медиков. Не говоря ни слова. Не чувствуя ни веса, ни жара.       Морико за этот час отправила шестерых шиноби в лазарет. Даром что у самой сломанные ногти и порезы на лице. Один раз она оступилась. И Дэйчи, проходя мимо, подхватил её за запястье. Всё молча. Без переглядок.       Потом им снова пришлось разделиться: на севере требовался мастер футона, чтобы расчистить обломки, перекрывшие подступы к складам провизии.       Он ушёл не прощаясь, просто перестал быть рядом.       Морико осталась на южной стороне. Стояла на развалинах кузницы, где скончалась вся семья кузнеца. Рядом виднелся след хвоста демона. Там, где он коснулся земли, ничего не осталось. Только воронка. И тишина, вгрызшаяся в землю.       Морико наклонилась и смахнула с камня платок с детским рисунком. Зажмурилась. Один раз. Не позволив себе больше.       Когда солнце взошло, они встретились снова.       Не на мосту, не на площади. Просто бесцельно пришли в одно и то же случайное место, где жило молчание.       Они смотрели друг на друга, даже кивнуть не смогли. Морико только взяла его за руку. Он сжал её пальцы в ответ.       Они дошли до дома — слишком целого и живого для таких, как они. На пороге жухли сухие листья. На крючке висел забытый плащ. Всё было на своих местах. Как будто ничего не случилось. Как будто крик внутри лжёт.       Морико первой сняла сандалии. Он — следом. Как всегда.       Они прошли на кухню. Постояли, не заглядывая в холодильник, не включая свет. Просто замерли темноте.       Дэйчи коснулся полки с керамическими чашками. Одну сдвинул на сантиметр, потом вернул — лишь бы сделать хоть что-то, что можно контролировать.       Позже — ванная.       Он включил воду. Она вошла следом.       Они стояли под душем, пока пар не заполнил стекло.       Он дышал часто. Резко. Как будто не было воздуха.       И вдруг, без слов, без перехода уткнулся в её плечо.       Она замерла. И после долгой паузы подняла руку, провела по его волосам. Прижалась щекой к его макушке.       И он… начал дрожать и негромко хныкать.       С ней он никогда не мог держать маску.

***

      Кабинет был тускло освещён.       Жёлтый свет ламп прорезал полумрак, а за окнами клубились сизые облака. Небо как будто жевало грозу. Атмосфера густая, как дым от трубки, которую Хирузен даже не прикурил.       Он сидел за столом в одиночестве. Бумаги разложены, как карты в проигранной партии.       Когда дверь открылась, он не поднял головы.              — Я знал, что ты зайдёшь, — тихо сказал он.       — Конечно, зайду, — ответил Дэйчи. — Ведь ты тогда закрыл дело, когда я предупреждал о нем.       Хирузен медленно поднял глаза. В его взгляде не было строгости. Только усталость.       — Орочимару ушёл. В последний момент. Он знал, что я иду. Возможно, кто-то предупредил. Возможно…       — Возможно, он просто знал тебя, — Дэйчи подошёл ближе. — Как никто.       Хирузен молчал.       — Ты не смог его остановить, — укорил Дейчи. — Опять.       — Он был моим учеником, — проговорил Хирузен будто бы сам себе.       — Это не оправдание. Это — уже рецидив.       Стекло дрожало от ветра.       — Ты ведь знал. Всё это время. Не мог не знать, — напирал Дейчи. — За две недели до того, как… всё случилось, Минато уже приказал нам с Морико отыскать лаборатории Орочимару. Ты знал об этом, когда вернулся на пост.       — Знал. Но решил, что это… не то, на что стоит тратить силы деревни, — признал Хирузен. — Я ошибался.       — Тебе казалось, что ты защищаешь его, — сказал Дэйчи. — По факту, ты дал ему время. Целых два года.       — Я… — Хирузен хотел возразить. Но не смог. Только выдохнул. — Я не верил, что всё зайдёт так далеко. Я знал, что он амбициозен и не всегда следует правилам. Но я думал… я надеялся, что он всё ещё… мой.       — Он не принадлежал ни тебе, ни Конохе, — ответил Дэйчи. — Только собственной жажде.       Они замолчали.       — Почему ты не взял меня с собой?       Хирузен обошёл стол. Остановился напротив сына.       — Потому что я знал, что если возьму тебя… ты не вернёшься.       — Вернулся бы.       — Нет, — Хирузен покачал головой. — Он бы не упустил возможность ударить по мне через тебя, а ты бы не отступил, даже оставшись с ним один на один.       — Может быть, — Дэйчи кивнул. — Просто я не хочу снова стоять на обломках, когда всё уже кончено.       Хирузен опустил взгляд.       — Я уже потерял ученика. Но тебя, сынок, терять не намерен.       — А если он появится вновь?       — Тогда я снова пойду. Сам. И в этот раз я не буду медлить.       — Ты не сможешь быть везде, — возразил Дэйчи. — Ты уже не успеваешь. И как бы ты ни был тверд в своем решении, ты теряешь шансы покончить с ним самостоятельно с каждым годом.       Хирузен поднял взгляд.       — Если ты его встретишь, — сурово сказал он, в душе опасаясь, что глаза выдадут страх. — Ты не сражаешься. Ты уходишь. Ясно?       Дэйчи выдержал долгую паузу. И кивнул.       Они оба знали: это обещание ложно. Но в этот вечер иначе было нельзя.

***

      Он ворвался в тягучую тучу.       Воздух стал густым, как расплавленный металл. Лёгкие горели, как после боя. Каждый шаг вверх давался всё труднее: не потому, что тело устало, а потому что гора сопротивлялась.       И тогда прозвучал голос:       — Тераи…       Он остановился.       — А может… ты больше не Тераи? — голос звенел, как натянутый провод в шторм. — Может, ты всё-таки просто Манул, жалкая маска без имени? Или ты до сих пор Дэйчи, дитя своего отца и его страха? Громовой раскат — первая молния ударила прямо в Дэйчи. Он отскочил в сторону, скатился по осыпающемуся склону, и только за счёт чакры на подошвах избежал гибели. От молнии раскололся с грохотом камень — будто гора зарычала.       — Кто ты, человек? — продолжал голос. — Человек ли ты вообще? Или ты просто тень, вырезанная из чужой воли?       — Заткнись, — Манул разрезал лезвием ветра вторую молнию. Он двинул вперёд тяжело, через силу, будто прорубая путь сквозь стихию. — Хватит этих голосов, басен, загадок. Хватит этого театра, слышишь?       — О, я слышу, — засмеялся голос. — А ты себя слышишь? Ты не пришёл за истиной. Ты пришёл за силой. Ты пришёл за силой, хотя даже сам не знаешь, кем был, и не знаешь, кем хочешь стать.       Третья молния как копьё. Манул выставил печать, и футон врезался в неё лезвием. Он сдвинулся на полметра вбок — в воздухе остался чёрный шрам. Пахнуло палёной кожей: он был задет.       — Я не прошу понимания, — выдохнул он через боль. — И не сдалась мне твоя истина. Мне нужна сила, чтобы больше не быть жертвой.       Голос замолк.       Небо дрожало.       Потом снова — тихо, как шёпот у самого уха:       — А без господина ты сможешь? Без того, кто укажет, куда идти? Даже сорвавшись с цепи, ты всё ещё пёс, — небеса разразились издевательским лаем.       Четвёртая молния. Он ушёл вбок — за долю секунды до того, как удар бы сорвал с него край плаща. Камень под ногами крошился, но он шагал дальше. Спиралью, взрезающей воздух, вокруг него вилась чакра футона.       — Кто ты? — голос небес напирал, словно требовал ответа немедленно. — Кто ты, человек? Человек-ли ты? Пёс? Кот? Да, вроде манулы из кошек будут… И всё же… Небо треснуло. В облачном мраке молния свилась в сверкающее око. В вихрь энергии, готовый обрушиться, перерезать, расплавить.       — Скажи мне… Кто ты?!       Манул закрыл глаза. Вдох. Выдох.       — Да не знаю я! — рявкнул он, вскинув руки.       Футон вырвался из него как вопль. Поток чакры — сжатый, сфокусированный. Не техника, крик — всё, что у него было.       Он прыгнул навстречу молнии.       И… не сгорел.       Тучи рассеялись. Над Манулом сияло солнце. Аплодисменты. Гулкие, резонансные, раскатывающиеся по небу. И смех.              — Принят. Пусть ты всё ещё не знаешь, кто ты, но ты готов узнать. Иди за ворота. Мои более терпеливые друзья расскажут тебе, кто они есть. Может быть, в их рассказах ты уловишь себя.       Луч солнца ударил в каменные ворота впереди. Высокие, старые, со странным узором. Они ждали.       Манул вытер кровь с губ. И с облегчением выдохнул. Не просто от усталости, а потому что сам разрешил себе слабость, надежду.       Луч, падающий на ворота, был тёплым. Тепло напомнило Манулу, что он ещё живой. Живой в неподобающем Корню смысле. Всё же он человек… свет его не забыл.       Он прикоснулся к воротам.       — Может, не всё потеряно…

***

      В квартире было тепло и уютно.       Впервые за долгое время в ней пахло не пылью, не мокрой формой, не антисептиками, а жареными грибами, чесноком и лапшой, которую Морико бросила в бульон за несколько минут до его прихода.       Дэйчи скинул плащ, прошёл в кухню, машинально проверил замки на окнах. Он всё ещё был в рабочем режиме. Даже здесь, даже рядом с ней.       — Ты снова смотришь на окна, как будто они в тебя выстрелят, — усмехнулась Морико, не поворачиваясь. — Расслабься. Сегодня мы дома.       Он не ответил. Только подошёл ближе, остановился за её спиной и положил ладонь на её талию. Молча. Она не вздрогнула. Просто поставила шумовку в сторону и пристально на него оглянулась.       — Всё спокойно?       — Да, — выдохнул он. — Всё спокойно. Даже слишком…       — Тогда мы заслужили ужин.       Они ели молча, но молчание было мягким, домашним. С приоткрытым окном, с уличным светом, который косо падал на пол. Он доедал порцию, когда заметил, что Морико не прикасается к своей тарелке.       — Что-то не так? — насторожился он.       — Нет, — ответила она, опустив взгляд. — Всё… наоборот.       Он замер. Почувствовал, как внутри что-то сжалось — привычка ждать плохое. Но она подняла глаза, и в них была… неуверенность. Тот самый оттенок, который появляется, когда вот-вот скажешь что-то, что изменит всё.       — Я хотела сказать тебе раньше, но…       — Скажи мне сейчас.       Она вздохнула. Потом рассмеялась — тихо, немного смущённо.       — Я беременна.       Время как будто остановилось. Он просто смотрел на неё, не моргая. Выдохнул тихо и глубоко. Подошёл, сел рядом с ней на корточки, положил ладони на её колени, как будто боялся коснуться чего-то хрупкого.       — Ты… Ты уверена?       — Да. Уже третий месяц.       Он провёл пальцами по её руке. Потом обнял её за талию, уткнулся лбом в её живот. Никаких слёз. Никакого громкого счастья. Только всепоглощающее облегчение. Будто внутри него что-то встало на место. Пусть ненадолго — но по-настоящему.       — Мы будем родителями… — прошептал он, словно впервые вслух. — Я не думал, что услышу такое. Не в этой жизни.       — Я сама с трудом верю, — ответила она. — Но, если честно… мне не страшно. Пока ты рядом.       Он посмотрел на неё снизу вверх.       — Я… я не знаю, как быть отцом. Но знаю, каким быть не стоит. И, наверное, с этого и начну.       Она обняла его, прижалась лбом ко лбу. Невыносимо спокойное счастье. Всё вокруг — как в янтаре: запомнится навсегда, но переживается только один раз.       И в ту ночь, в тишине квартиры на верхнем этаже, с окнами в сторону фонарей и улицы, где всё ещё пахло лапшой — они впервые ощутили, что жизнь не только продолжается.       Она зарождается.

***

      Утро в палате было тихим. Сквозь окно падал мягкий свет, воздух был напоен запахом цветов и чем-то тёплым, простым — как будто сама деревня сделала вдох и задержала его, боясь нарушить эту хрупкую тишину.       Дэйчи сидел у кровати, держал новорождённого сына. Мальчик был тих — даже удивительно. Глаза закрыты, крошечные пальцы сжаты в кулачки, дыхание чистое, как у человека, который только начинает жить.       Морико, бледная, но довольная, смотрела на них с подушек. Её улыбка была усталой, но спокойной — такой, которую запоминаешь навсегда.       — Всё ещё спит? — спросила она.       — Видимо, не хочет сталкиваться с этим миром раньше времени, — ответил Дэйчи практически шепотом.       Дверь мягко приоткрылась, и внутрь вошёл Хирузен. В простой накидке, без мантии, без шапки, с букетом в руках. Он выглядел старым — но не измождённым, а именно… глубоким. И в этот раз умиротворённым.       — Можно? — спросил он.       — Конечно, — кивнула Морико. — Мы как раз отдыхаем.       Хирузен подошёл, заглянул в лицо внука и улыбнулся. Такой улыбкой, какая уходит в морщины у глаз и счастье во взгляде, а не в демонстративную вежливость.       — Вот он, — с тихой гордостью сказал он. — Настоящий Сарутоби. Уже сейчас в нём чувствуется характер. Будет стоять на своем, как и положено.              Дверь распахнулась.       На пороге был Асума. Запыхавшийся, с растрёпанными волосами, в расстёгнутой рубашке и с глазами, горящими восторгом.       — Я же не опоздал?! Как всё прошло? Всё нормально? Он в порядке?!       — Всё отлично, — успокоила его Морико. — Он крепкий, как скала.       — В клане Сарутоби ещё один мальчишка! — довольно выдохнул Асума и подошёл ближе. — И как вы его назвали?       Дэйчи посмотрел на Морико. Та кивнула.              — Конохамару, — ответил Дэйчи.       Асума моргнул.       — Конохамару… Эй, крутое имя! Не то что у его отца.       — Асума! — строго прогундел Хирузен.       — Не, ну серьёзно, бать. Назвать первого сына просто «Первым» — ты бы ещё имя «Тестовый» выбрал, правда.       — Мне нравится имя Дейчи, — с мягким предостережением оповестила Морико.       Асума поднял руки в шутливом жесте.       — Ладно, ладно. Это всё от любви. Но всё равно… «Конохамару» звучит круче.              Он склонился к младенцу.       — Красавчик как мама! Повезло, что не в отца.       Все засмеялись. Даже Дэйчи — коротко, сдержанно, но искренне.       — Будет тебе, — буркнул он. — Посмотрим, как он будет выглядеть, когда научится поднимать кунаи.       — Ну, если у него характер от тебя, а лицо от Морико — деревня уже может начинать волноваться, — подмигнул Асума.       Хирузен, всё ещё глядя на внука, заметил:       — Главное, чтобы в нём было место для добра. Всё остальное — дело наживное.       Морико накрыла руку Дэйчи своей, сжала чуть крепче. И в этот миг, под светом весеннего солнца, с запахом цветов, новорождённым дыханием и лёгким смехом, все были просто семьёй.       Без звания. Без шиноби. Без прошлого и без страха за будущее.

***

      Утро в их квартире было неспешным.       Тишина стояла мягкая, с запахом риса и свежих трав. Конохамару ещё спал в своей маленькой кроватке, а в кухне, на подоконнике, распускались поздние цветы, подаренные вчера Хирузеном.       Дэйчи перекладывал свитки по подсумкам жилета. Он делал это молча, не торопясь. Морико сидела на краю стола, подворачивая рукава его тёмной куртки, которую только что выгладила.       — Ты опять запихнул аптечку слишком глубоко, — не глядя сказала она, поправляя одну из застёжек. — Доставать будет неудобно.       — Надеюсь, она не понадобится, — отозвался он. — Но ладно, передвину. Ты всё ещё помнишь мои привычки лучше меня самого.       Она улыбнулась и подтянула его за ремень поближе, поправляя складку на поясе.       — Куда бы ты делся без меня?       — Утонул бы в собственных свитках, — пробормотал он. Сделал паузу.       Потом, не глядя:       — Слушай… ты не скучаешь?              Морико удивлённо посмотрела на него.       — По чему?       — Ну… по работе. По вылазкам. По ночным заданиям. Адреналину.       Она фыркнула, мотнула головой и посмотрела в сторону кроватки, где Конохамару тихо сопел, поджав кулачки.       — Ни секунды. Ты даже не представляешь, насколько круто быть мамой. Когда этот клубочек улыбается, мне вообще ничего больше не надо.       Он кивнул, слегка опустив взгляд.       — Мы с ним будем тебя ждать, — добавила она, уже мягко. — Целого. И без дырок в форме.       — Обещаю, — отозвался он.       Она кивнула. Подошла ближе, провела пальцами по вороту его жилета, остановилась у плеча. Он накрыл её руку своей ладонью.       — Не геройствуй, — прошептала она. — Просто вернись домой.       — Домой я всегда умею, — ответил он, улыбаясь уголком губ. — Ты же знаешь.       Он склонился к ней, коснулся лба и задержался на секунду. Потом склонился ещё ниже, аккуратно поцеловал в макушку спящего сына.       Уже у двери обернулся.       — Спасибо… за утро.       — За каждое, — ответила она.       Дверь закрылась, квартира притихла. Сопящий Конохамару заплакал, чем сразу вернул Морико в ее новую повседневность.

***

      Когда он прошёл сквозь ворота, его почти сразу накрыло туманом.       Он ожидал увидеть свет, может, террасу, пещеру, что-то «иное». Но вышел в густой влажный лес — будто снова спустился к подножью. Стволы древних деревьев уходили далеко вверх, воздух пах прелой листвой, мхом и дымом — хоть никакого дыма и не было.       Только шагнув, он увидел: где-то над лесом поднималась вторая гора, ещё выше той, на которую он забрался. Выше, чем хватало взгляда. Вершина терялась в облаках.       — Твою ж…       Он стоял, вглядываясь в исполинские склоны, и думал, что делать дальше.       И вдруг — удар.       Посох обрушился с неба, как молния. Манул рефлекторно отпрянул — древко едва не вонзилось в стопу. Земля дрогнула, пошёл треск, птицы вспорхнули.       Посох задрожал, зашипел и обратился в обезьяну. Высокую, мускулистую, с посохом в лапе. Энма.       — Даже Хирузен не осмеливался приходить сюда, — объявил он, впившись в гостя чёрными глазищами. — А ты осмелился. Для чего?       — Сначала — за силой. Я думал, здесь испытывают её.       Энма кивнул.       — А теперь?       — Голос… — Манул взглянул вверх. — Он обещал нечто большее.       — То есть?       — Шанс отыскать себя, — сказал он. И неожиданно сам поверил в эти слова.              Энма прищурился.       — Хороший ответ. Хоть и глупый. Похоже, ты удостоился чести говорить с духом горы.       — С каким духом?       — С древним, упрямым и смехотворно самонадеянным, — сказал Энма с усмешкой. — Когда-то он был королём. Первым из обезьян. Дерзким и слишком сильным для богов, слишком гордым, чтобы склонить голову. За это его запечатали — прямо под этой горой. Здесь он и остался. Без тела, без власти. Один голос, один смех.       Он помолчал.       — И теперь этот дух возомнил себя наставником. Стал испытывать тех, кто тоже заблудился. Забавно, правда?       Энма вдруг обратился в длинный полированный посох.       — Ну? Пойдёшь дальше?       Конец посоха вытянулся, стал путём, указывающим вверх — в сторону недостижимой вершины. Линия уходила в лес и выше, в туман.       Далеко. Зато ясно.       Посох вздрогнул и исчез, будто втянувшись в свой собственный конец, — осталось лишь слабое эхо, смахивающее на хмыканье.       Манул остался один. Снова выдохнул. И пошёл.

***

      Лес, в который он вошёл, был подозрительно правильным.       Деревья рассадили ровными рядами, будто рассадили по сехме. Под ногами не было привычной разросшейся подстилки из мха и опавших веток — только гладкий, хорошо утоптанный слой травы, мягкий, как ковёр. Он шёл всё медленнее, хотя до точки назначения оставалось совсем немного.       Тишина была слишком чистой и мёртвой. Птицы не перекликались. Стрекот цикад будто выключили. Даже ветра не ощущалось, только верхушки деревьев легко колыхались. Что-то здесь было не так. И это «что-то» с каждым шагом становилось плотнее.       Дэйчи замер наизготовку, яростно вслушался. Внутренне чуя: хрена с два он успеет.       Щелчок под ногой. Легкий, как раздавленная веточка.       Дальше — вспышка.       Он успел уйти вбок, защитить корпус чакрой, но взрывной импульс швырнул его вверх. Он обрушился спиной в ствол, скатился по корню, кувыркнулся и встал. Ноги — сразу в стойку, рука — на кунае.       Даже сквозь дым было видно: они уже здесь.       Они выходили из теней леса. Броня стандартная, знаки — Ивагакуре. Судя по крепкой размеренной энергетике, как минимум треть из них — ветераны. Остальные — подготовленные, слаженные бойцы. Не разведка. Не погоня.       Засада.       Пятнадцать человек.       Они не окружали его, не подбирались с флангов, просто выстраивались в полукруг. Как будто и не боялись, что их заметят.       Из строя вышел один. Шаг — не угрожающий, а уверенный. Лицо скрыто бесстрастной маской, но в голосе скользнула живая насмешка:       — Один АНБУ… на нашей территории. Слишком храбро или слишком глупо?       Он говорил неспешно, чувствуя власть.       — Уверен, ты понимаешь, как это выглядит со стороны. Нас больше. Ты едва держишься. Но я не хочу марать руки. Он подошёл на пару шагов ближе.       — Сдавайся. Если повезёт, тебя обменяют. Ваша Коноха ведь не бросает своих.       Дэйчи скептически промолчал. Чакра ещё не иссякла, серьёзных ран не было, пространство для манёвра пока оставалось. И всё же засада была слишком… точной.       Маршрут, точка активации ловушки, скорость их реакции. Они его ждали.              — АНБУ — всего лишь тени деревни, — ровно произнёс Дэйчи. — Если тень исчезает — никто не заметит.       Простейшая истина, которую объяснять-то не надо.       Командир кивнул: не то в знак уважения, не то в притворном согласии, — и усмехнулся.       — Как благородно. Однако не думаю, что Хокаге спокойно примет смерть сына.       Дэйчи даже не дрогнул, но внутри что-то оборвалось. Он не называл себя. Личность скрыта. Даже в деревне лишь единицам известно, кто носит маску жабы. Это знали только «свои». Значит, в рядах своих есть предатель. Предатель, который знает его. А если знает его, то знает и Морико и о ребёнке.       Рот пересох. Пальцы зарылись в подсумок.       Нельзя ждать. Нельзя драться. Нужно уходить — сейчас.       Он метнул дымовую и шуншином ускользнул в сторону. По склону вниз, в тень деревьев, по скользкому мху. Он унёсся стремительно, без оглядки, потому что знал: времени больше нет.       Ветки хлестали по лицу, воздух жёг лёгкие — он почти успел, почти вырвался. Но земля под ним дрогнула, и откуда-то сбоку прорвалось вверх копьё. Дотон!       Точным и жёстким ударом продробило бедро. Дейчи упал на колено.       Они шли за ним. Уже близко.       Он зажал рану, оперся на здоровую ногу и, стиснув зубы, сложил печати.       Призыв: Корневые Лианы.       Земля забугрилась. Лес пришёл в движение.       Футон: Пылевая Буря.       Он вложил в технику всё, что у него осталось — боль, страх и злость. Из печати рванул поток мельчайших частиц земли, разогнался и яростным смерчем протаранил тела впереди. Хрустели деревья и кости, разлетались крики.       Он знал, что забрал большинство, но не всех. Пыль висела в воздухе плотной дрожащей пеленой. Из пелены вышел только один.       Командир.       Живой, покрытый сетью тонких трещин по каменной коже, но не сломленный. Он на ходу сбрасывал ошмётки ткани, срывал мёртвые лианы. Опять не спешил. Всё ещё был уверен, что победа за ним.       Дэйчи попытался подняться, но боль в бедре помешала. Он неловко свалился обратно на колено, схватился за кунай. Кровь текла между пальцами, с каждым ударом сердца всё тяжелее было держать глаза открытыми.       Командир подобрался почти что вплотную. В его кулаке, покрытом каменной коркой, была та же неумолимая уверенность, с которой он говорил несколько минут назад.       Он замахнулся. Удар пробил грудь насквозь.       На мгновение всё стихло. Грязевой клон растёкся липким осадком.       Из-за спины врага вырвался поток пламени.       Катон: Горящее Облако Пепла.       Техника ударила точно, с короткой дистанции. Трещины в каменной коже широко расползлись, суставы расплавились. Он застыл с вытянутой рукой, словно статуя.       Дэйчи сложил ещё одну печать. Чакра больно пульсировала в накалённых каналах, но он довёл комбинацию до конца.       Футон: Лезвие Ветра.       Порыв ветра разрезал камень и плоть. Тело врага раскромсало, кровавые ошмётки хлюпнулись на траву. Никакого облегчения: тишина напиталась эхом прогремевшего боя.       Дэйчи тяжело дышал, цепляясь за дерево. Всё тело звенело. Боль в бедре почти растворилась, он чувствовал только глубокую слабость. Но упасть себе не позволил. Только перевёл дыхание и, собрав последние силы, сделал шаг вперёд. Потом второй.       Каждое движение откликалось болью. Но каждый отклик приближал его к дому. Он не знал, чего ждать, только чувствовал: пока он еще на ногах — он должен идти.       Пока сердце стучит, ему нужно быть рядом.

***

      Он прошёл сквозь врата, ожидая, что теперь будет проще. Что путь прояснится или на горизонте покажется что-то новое. Но за вратами начинался тот же склон. Та же гора.       Он шагал и шагал, и с каждым шагом всё труднее было сбросить чувство зацикленности. Будто всё это… уже было. Будто он уже поднимался здесь, по этим камням, между этих стволов, под этим же низким небом.       Кроны деревьев расступались так же, как прежде. Корни под ногами бугрились в тех же местах. Даже перекошенные плоские камни, о которые он споткнулся, показались до боли знакомыми. В какой-то момент он оглянулся в надежде, что не узнает развилку. Узнал.       Он продолжил идти, но что-то внутри начинало дрожать. Не страх, а сомнение: в цели, в направлении, в самом факте движения.       Манул знал, что это не та гора, по которой он добирался до врат. Знал это разумом. Но тело помнило. Дорога всё больше напоминала не путь, а кольцо. Он пробовал сосредоточиться, согнать коллебания, вернуться в такт, привычный разведчику. Но не мог.       Даже лес казался насмешкой: живой, насыщенный, полный жужжания, треска, криков птиц, — и такой безразличный. Словно сама гора терпеливо и отстранённо за ним наблюдала.       Манул замедлил шаг.       Его дыхание было ровным, ноги — ещё крепкими, но он ощущал, как его уверенность начинает растворяться. Не исчезать — именно растворяться, как сахар в горячей воде.       Он попытался вспомнить, зачем он здесь.       Он пришёл за силой.       Потом — за ответом.       Потом — за собой.       Теперь… он просто шёл.       Когда тропа наконец повернула и в просвете между стволами показалась хижина, он остановился.       Она была всё там же. Рядом с тем же тотемом. Даже крышка котла у порога лежала в том же положении.       Он не шелохнулся. Глядел на неё и думал о том, что уже был здесь. Он шёл, чтобы подняться, — и оказался в том же месте.       Всё это — петля. Замкнутый круг.       Испытание? Иллюзия? Кара? Он не знал. Только чувствовал, как внутри тяжело оседает пустота.       Он вымотанно опустил плечи и перестал противится спустившемуся на него осознанию.       Никакой вершины нет.

***

      Он ковылял по дороге, больной ногой стараясь не задевать землю. Каждый шаг давался через надрыв, но он шёл, потому что был должен. С пересохших обветренных губ срывались имена.       — Конохамару… Морико…       Первые люди, что попались ему на пути, отступили, даже не попытавшись заговорить. Кто-то отводил глаза, кто-то оборачивался, когда Дэйчи проходил мимо. Он смотрел вперёд, но видел не дорогу, а далёкое пятно на горизонте, к которому стремился не телом, а отчаянной волей.       На узком повороте к центральной улице его остановил шиноби в чёрной куртке. Он докуривал сигарету.       Асума.       Дэйчи окинул его выжженным взглядом и прошёл мимо.       — Дэйчи… — тихо, почти с сомнением, позвал Асума.              Но Дэйчи всё так же твердил имена, хрипло, сбивчиво. Из страха, что они пропадут, если он перестанет.       Морико.       Конохамару.       Морико.       Коноха…       Асума догнал его, молча подставил плечо, подхватил под руку. Дэйчи не сопротивлялся, не благодарил, но и не отстранился.       Они шли медленно, но Дэйчи всё ускорял шаг. На их улице он уже вырывался вперёд. Перед входом в дом выдрал руку, резко отстранился, пошёл быстрее.       — Подожди!       Дэйчи бежал вверх по лестнице. В подъездной пустоте спотыкалось эхо неровных шагов и сбитое бормотание:       — Конохамару…       Ключ он вытащил с первой попытки, но вставить в замок не смог, будто боялся разбить что-то хрупкое. Он царапал замочную скважину, пока не услышал щелчок. Только тогда заметил: замок уже был открыт.       Он толкнул дверь и шагнул внутрь.       — Морико!       Голос сорвался. Он прошёл в коридор, задев плечом дверной косяк. Заглянул в кухню, в детскую, вернулся в прихожую и заново обошёл квартиру.       Каждый шаг разъедал надежду.       Ни отклика, ни тёплого следа присутствия. Всё было целым, чистым, слишком нетронутым. В комнате Конохамару покрывало лежало как нужно, но угол был не завернут. Как будто ребёнка вынесли, не разбудив.       Дэйчи замер на пороге детской. Уткнулся лбом в дверной косяк. Руки медленно опустились вдоль тела.       Позади послышались тяжёлые шаги. Асума провёл взглядом по комнате, прислонился к стене, выдохнул:              — Их здесь нет.       Дэйчи не шевельнулся. Он молча таращился в комнату, которая всё ещё пахла его сыном. Но уже не принадлежала ни ему, ни ей.       Он ни войти не мог, ни уйти. Воздух внутри будто остыл и с каждым вдохом становился всё холоднее. Асума ждал, не нарушал дистанцию. Он знал: в эту тишину лучше не вмешиваться.       Дэйчи не обронил ни слова. Только медленно, чуть покачнувшись, развернулся. Прошёл мимо брата, как сквозь пустоту, не касаясь плеча, не взглянув в его сторону.       За ним по пятам будто тянулась волна. Если задержаться — накроет.       Дэйчи вышел в подъезд. Шагнул на лестничную площадку. И замер.       У перил стоял Третий.       Без трубки и мантии, неброско тёмный и постаревший глазами. Он глядел с болью, тревогой и страхом.       Дэйчи всё понял.       — Морико…       Отец потянулся к нему, но сник, оробевший.       — Дэйчи… сынок…       — Конохамару… — едва слышно выдохнул Дэйчи.       Отец обнадёживающе кивнул, шагнул ближе.       — С ним всё в порядке. Он у меня. Дома. Я сам о нём забочусь. Всё хорошо. Мы… успели.       Дэйчи вздрогнул. Будто потерял равновесие, не двинувшись с места. Шагнул вперёд, хотел что-то сказать — и провалился в темноту.

***

      Гора Хокаге.       Скала была тёплой от уходящего солнца. Воздух — лёгким, как перед летом. А внутри всё скрипело, будто хребет деревни давно начал разрушаться, просто втихую.       Дэйчи сидел на краю обрыва, глядя в сторону — не на лица, вырезанные в камне, не на дома, а куда-то дальше. Туда, где заканчивалась его вера.       Он не удивился, когда услышал шаги. Чувствовал, что Данзо объявится.       — Ты ждал? — спросил Дэйчи, не оборачиваясь.       — Я знал. Ты всегда приходил сюда, когда тебя раздирали муки выбора. Всегда шёл туда, где боль сильнее тебя.       — А теперь? — Дэйчи скривился. — Пора выбирать между ложью и пустотой?       — Нет, — Данзо подошёл к краю — теперь он стоял за спиной. — Пора признать, что этого не должно было случиться.       Ветер трепал его плащ в тишине.       — И этого бы ни случилось, — надавил Данзо. — Ни утечек, ни западни, ни предательства АНБУ. Ни смерти Морико. Если бы система работала. Если бы Хокаге… был иным человеком.       Дэйчи отвернулся.       — Не начинай.       — Почему нет? — голос Данзо был спокойным и твёрдым. — Ты сам чувствуешь, что мир трещит по швам. Что эта деревня слишком расслаблена и наивна. Что слов слишком много, а решений…       Он подбирался прицельно и аккуратно, как охотник к раненому зверю.       — Я не обвиняю твоего отца. Я обвиняю твоего Хокаге. И вот почему.       Он протянул Дэйчи свиток.       — Статистика. Проникновения вражеских шиноби. Год до правления Минато. Год Минато. Год после.       Дэйчи не отрывал взгляда.       — Ни одного вторжения за девять месяцев правления Минато, — добавил Данзо. — Ни одного погибшего генина. Ни одного сигнала тревоги в системах периметра. Почему? Потому что его боялись.       — Минато… исключение из правил, — возразил Дэйчи, но голос его дрогнул. — Он был сильнейшим.       — Он компетентно выполнял работу Хокаге. Кто перейдёт дорогу Стране Огня, ответит пред ее Тенью, — все это знали. А сила, наоборот, его погубила. Он был самонадеян: думал, что сможет сам за всем уследить и обо всем позаботиться.       Данзо выждал.       — Он отвергал мою помощь. Не желал, чтобы я и мои люди лезли во внутренние дела. Видел во мне угрозу спокойствию деревни. Ты знаешь, чем всё закончилось. И теперь его нет. А мир всё дальше от равновесия.       Дэйчи аккуратно сложил свиток.       — Зачем ты мне это всё рассказываешь?       — Ты растрачиваешь потенциал, в который вложились деревня и лично я. Ты можешь стать сильнее, но не видишь смысла. Я пришел предложить этот смысл.       Дэйчи скомкал в руке свиток. Перед ним расстилалась деревня. Та, ради которой умерла мама. Ради которой умер друг. Из-за которой умерла его любовь. Деревня забрала его душу — вместе с их жизнями. Он долго смотрел на неё, но взгляд ни за что не цеплялся. Внутри саднила одна пустота. Не было больше «смысла».       — Ты обязан быть сильным, — сказал Данзо. — Ради памяти Морико или ради своего сына — меня это не волнует.       Он поравнялся с Дэйчи и также уставился вниз, на деревню.       — В конечном итоге, все мы, шиноби Листа, имеем право на смерть лишь во благо деревни. Если ты с этим не согласен, то ты — эгоист, чьи порочные желания отравляют будущее Конохи. Отравляют жизни тех, ради кого мы приносим себя в жертву, включая твоего сына…       Дэйчи закрыл глаза. Так и есть. Оспаривать нечего. И нечего упиваться своей пустотой, пока её было чем заполнять.       Он протянул Данзо свиток.       — Тогда покажи, как быть сильным. По-настоящему.       Данзо кивнул.       — Встань.       Дэйчи встал. И посмотрел старому-новому наставнику в глаза.       — С этого момента ты больше не рядовой шиноби Конохи, — объявил Данзо. — Ты даже не тень. Отныне ты Корень, что зарыт в земле и держит на себе дерево, питая его листья. Листья не будут знать о тебе. Ты сам потеряешь себя. Ибо все, что есть у Корня, — это задача.

***

      Он шёл.       Склон уже слишком знаком. Камни те же. Путь впереди будто натоптан его собственными следами. Трещина в плите, в которой застрял когда-то сапог, — всё на месте. Даже облако, лениво ползущее у обрыва, казалось, ползло на прежней своей высоте.       Лес остался внизу. Отсюда начинались камень и небо. И ничего больше не было. Он не удивился, завидев хижину. На другое и не надеялся. Он просто подошёл по инерции, не остановился у входа, не осмотрелся, просто толкнул дверь.       Темнота внутри разбавлена красноватыми бликами от огня. У очага сидел Кабан, подперев кулаком щёку. Он даже не поднял глаз.       — Третий раз, — сказал Манул, сел у стены и вытянул ноги. — Третий раз я встречаю тебя. И каждый раз всё по-новому.       Он ухмыльнулся сам себе и продолжил размышления вслух:       — Первый — искал силы. В каком-то смысле даже нашёл, но пойти за большим не решился.       Кабан молчал и с интересом слушал.       — Во второй раз решился. Не нашёл, — Манул бегал глазами по хижине. — В свой третий визит в эту славную хижину, мне кажется, я понял к чему меня ведёт эта гора. Но, ты знаешь, сходить с ума как-то мне не к лицу… Я давно уже стал орудием, а гора и эту дурь из меня выбила. Я — пустышка. Неделю назад был пустышкой, заполненной чужим говном и ссаниной, а теперь и говна не осталось, — он упёрся глазами в глаза Кабана, — и знаешь, меня это устраивает!       Кабан тяжело вздохнул, приподнялся, потянулся к горшку с настоем, пригубил. И… захохотал.       Сначала тихо. Потом громче. И в какой-то момент — по-настоящему хрюкнул. Не из издёвки. Из неподдельного веселья.       — Ну наконец-то! — он вытер с носа слезу. — А я уж думал, ты так и будешь ходить кругами, искать, метаться, ломать стены лбом, пока не начнёшь рвать себя на куски!       Он шумно выдохнул.       — Сколько можно, а? Уже с десяток лет ты проходил, воняя чужим говном, но сейчас ты наконец-то пуст! А значит — чист.       Он встал, чуть кряхтя, подошёл ближе. Сел рядом.       — Ты хочешь знать, в чём здесь главная шутка? Всё это время ты и так был в нужном месте. Только ты этому месту нахрен не сдался… А вот тот Дэйчи, что пришёл сюда в первый раз, тот, что услышал лес и сдружился с лианами, тот, что ещё имел веру — он уже был достаточно сильным, чтобы дойти до вершины. Он знал, кто он есть! — Кабан выдержал паузу и продолжил: — Теперь, когда в тебе ничего не осталось, вспомни, кто ты. Вспомни свой голос. И ответь наконец: кто ты?       Кабан вопрошающе сверлил его взглядом.       Манул прикрыл глаза и попробовал вспомнить, как звучит его жизнь.       Смех в коридорах, суматоха уроков.       Минато. Свет, как он есть, — без огня.       Команда. Друзья. Первый страх. Первая смерть.       Сенсей с его мерзкими взглядами.       Экзамен и Морико.       Тот взгляд. Та энергия. То ехидство.       Любовь.       Перепалка. Близость. Война.       Страх. Надежда. Победа.       Служба с Морико.       Восхождение Минато.       Дом. Счастье.       Дом. Разрушенный и сгоревший.       Боль. Мама.       Служба. Отец.       Живот Морико.       Сын. Конохамару.       Пеленки. Нежность. Счастье. Простые будни.       Миссия. Ловушка. Предательство.       Потеря жены. Боль. Тьма. Безысходность.       Данзо. Корень.       Форма. Маска. Задача.       Миссии. Убийства.       Забвение.       Волк. Узумаки. Сын Минато. Брошенный ребенок.       Брошенный сын.       Конохамару.       Его сын. Его якорь.       Он открыл глаза и взглянул прямо на Кабана, наконец-то найдя ответ:       — Я Дэйчи, корэ!

***