Туманы за горизонтом

      В генеральском кабинете висела гробовая тишина. Она полнила собой всё его закрытое пространство до последней щели, внушая благоговейный страх случайно прорвавшемуся звуку, и, казалось, уже обрела ничем неоспоримую догматичность закона физики. Лишь изредка её тираничную власть робко тужились нарушить какие-то далёкие отголоски каких-то внешних событий, зашуганный сверчок лампы в потолке да неслышное шуршание мутировавших мокриц. Смелее всех был лёгкий звон в ушах — вездесущий и оправданно смелый перед беззвучием, но он не мешал слышать мысли. А они-то как раз бродили и гремели ещё как, во всю, ни капли не стесняясь тишины — их мощь и тяжесть не могли удержаться в голове генерала и неизбежно покидали её, несясь громом мрака по углам этой маленькой для их размаха комнатушки. В какой-то момент их ярую поступь дополнили шаги вполне реальные, осязаемые и слышимые; начав тихо, они всё приближались, становясь громче, и вскоре в кабинет Воронина без стука проник полковник Петренко.       — Здрав будь, Никита, — бодро поприветствовал он генерала, кладя ладонь на дверную ручку за собой. Благодушное воодушевление и добрый дух лучились из него, как из наряженной ёлки.       — И тебе не хворать, Юр, — кладбищенски-мрачно ответил кричащий в пространстве своими тяжёлыми мыслями генерал, с той же тяжестью во взгляде упираясь в «наладонник». Петренко в миг молнии поблек лицом, посерьёзнел, и, взглянув на друга, лишь убедился в понятом — такие глаза Воронина, сам его лик, сама аура, означать могли только одно. Громыхнувшая в это время собачкой дверь — как обрывающий жизнь выстрел в оккупантке-тишине — умело подпела зависшей в воздухе черноте чувств.       — Всё смотришь на тех, кого завтра на смерть отправишь?.. — Петренко, стараясь ступать, как диверсант, подошёл к серванту и аккуратно, боясь скрипа, отворил его вычищенную стеклянную дверцу.       — Да, — коротко бросил в ответ Воронин, не шевельнув и единым мускулом. КПК по-прежнему лежал в его руках бездвижно и бережно, крепко, но почти что с трепетом, как древняя реликвия. Впрочем, в каком-то смысле ею он ему сейчас и был.       — Хм, понятно… — пространно выдавил из себя полковник, сгребая два стакана пальцами свободной руки. Потом продолжил: — Каждый раз смотришь на тех, кого специально на погибель посылаешь… — Он сделал паузу и едва заметно покачал головой. — Я бы так не смог.       «Поэтому-то как раз ты глава «Долга», а не я, — добавил Петренко про себя своему же собственному «Я». — Не смогу я так, как ты. Духу у меня не хватит». Он сделал ещё одну паузу, короткую, но растянувшуюся в разы в этой предательской тишине, закрыл как мог тихо дверцу старого буфета и опять заговорил, рассекая застоявшийся уже болотной жижей акустический штиль: — Знаешь, почему Гитлер никогда не посещал своих концлагерей?       Воронин с крохотным смятением бросил взгляд на полковника и тут же приковал его обратно к экрану.       — Ну спасибо тебе за сравнение, друг, — отрешённо и бесстрастно ответил он Петренко.       — Да брось, — тот поставил на стол стаканы, откупорил бутылку с коньяком, наполнил им их и опустился на стул. Тот, на котором несколько часов назад сидел Дегтярёв. — Я слышал, что он никогда не бывал в собственных же концлагерях, потому что боялся увидеть, как в них живут приговорённые им же самим люди. А ты вот смотришь на них едва не часами… Я бы так действительно не смог.       Воронин ещё несколько секунд сидел молча, потом же его пальцы дёрнулись, сжав коммуникатор сильнее, а губы вжались одна в другую и искривились линией.       — Ты думаешь, мне так будет легче, да? — он бахнул по столу раскрытой в сторону полковника ладонью. — От таких вот сравнений? Думай, всё же, что говоришь.       — Извини, — Петренко виновато увёл взгляд в сторону. — Я действительно брякнул, не подумав.       Такое между ними случалось уже далеко не впервой. За привычными, даже приевшимися уже и обыденными беззлобными шутками и подколками сложно было иной раз уследить за словами, за смыслами, не поддаться неизбежным в дружбе вольностям, без которых её бы и не было, но которые лихо, как ничто другое, способны увести не в ту степь. Впору было бы полковнику припомниться поговорке о том, что благими намерениями вымощена дорога в ад, но его душе приносил истинную, неподдельную радость тот факт, что их с Ворониным давняя, как сам мир, дружба ещё способна была спускать подобное на тормозах, ровнять, сглаживать и не змеиться трещинами из-за мелочных, в сущности своей, пустяков.       Генерал же ещё какое-то время смотрел в свой КПК, давая мыслям немного утрамбоваться. Они с Петренко подняли стаканы, чокнулись и выпили. Не залпом, как водку, а понемногу, давая себе прочувствовать приятный, ласкающий язык оттенком дубовой бочки вкус статного горячительного напитка. Потом Воронин вдруг молча протянул «наладонник» полковнику. Тот без твёрдой уверенности, с сомнением на лице принял в руки девайс и заглянул в экран. С его потрескавшейся глади ему в глаза смотрели Белогвардеец и его отряд. Капитан стоял в центре, за разведённым костерком, Вихрь с Кметом сидели на поваленном бревне слева от него, а справа — растопырившая в объектив средний и указательный пальцы в жест «victory» Гарпия. У всех четверых на лице сияли довольные улыбки, глаза сверкали живительными искрами, блестевшими в такт игравшему у них на лицах свечению пламени, и даже вечернее небо было на их стороне: распустило свою извечную серую хмурь и пустило под тесный купол небосвода клочок голубой, залитой оранжевым вышины, в которой, на два пальца выше лохматых сосновых крон, падало за горизонт заходящее солнце. Изучив фотографию, Петренко нажал на клавишу и переключил галерею на следующую. На ней запечатлён был другой квад — группа Юнкера, хорошие и опытные бойцы, который тоже пойдут завтра в рейд в Рыжий лес. И они так же, как и Белогвардеец с командой, источали радость и умиротворение, благоговейный вечерний покой, так и лучились ими. Следующий снимок неприятно удивил Петренко — старый, давних ещё времён, где Зулус был вместе со своими почившими ныне товарищами. Уж кого-кого, а его, одного из старейших членов «Долга» и кандидата в «Серебряный Щит», спасшего однажды экспедиционный отряд от выброса у порога «Янова», полковник в «расстрельном списке Воронина» увидеть никак не ожидал. Оставшиеся же два кадра для него, напротив, отнюдь не стали никаким откровением. На первом из них светился своей неизменной фирменной ухмылкой Меченый, сидящий у огня бок-о-бок с Клыком и Призраком, на втором — Дегтярёв, пустопорожним взглядом пялящийся в никуда с фотографии своего удостоверения СБУ-шника.       Петренко погасил экран КПК и, невольно поджав губы, уже второй раз за последние пару минут увёл свой взгляд в сторону. В неведомые никому, кроме него, астральные глубины своей совести, которая у него тоже была. Старательно забиваемая в самый дальний угол синапсов силой разума, защитных механизмов отчаявшегося сознания, и уже очень давно, она сейчас щедро, не жалея сил, сыпала в его душе своими едкими неотклонимыми угрызениями. Полковнику действительно трудно было видеть лица тех, кому, волей главы его группировки, его начальника и давнего друга, предписано было отдать дух красным от жара просторам пекла. Трудно было даже на фотографиях видеть их радость, полные довольства глаза, знать, что в их головах теплится и горит во всю ещё страсть к жизни и любовь к дорогим им людям, которых он никогда не узнает и не посмотрит им в глаза, не даст им ответов и утешений. И тем невыносимей становилась тягость в душе, ведь дело было даже не в навязчивой сумасшедшей паранойе боящегося собственной тени старика-диктатора, которому всюду мерещатся заговоры и предательства, ведь Воронин не был таким никогда — иначе сам Петренко давным-давно б уже примерял деревянный бушлат. Он отлично знал, твёрдо и как никто другой ведал, что старательно создаваемый Ворониным образ его, как человека, решительно и железно не приемлющего Зону в самом её корню, отрицающим саму её сакральную суть и стремящегося уничтожить её и вселявшего веру в это в других, был не более чем прикрытием для того, кто пусть и взаправду ненавидел её, но до смерти её боялся и трепетал перед её могуществом, силой её неписаных законов и правил, которые трепетно почитал и в которые верил с ортодоксальностью «монолитовца». Гораздо сильнее иного встречного сталкера, даже набожного и суеверного. Воронин никогда не признавался в этом полковнику открытым текстом, никогда не говорил об этом напрямую, но постоянно давал понимать, что знает необходимым отдавать Зоне тех, кто перед ней провинился и кого она жаждала к себе забрать — а свои чувства, свои собственные определения, кого и за что следует отдать ей в её ненасытные жернова, как приносимую в жертву кровожадным языческим богам животину, он, генерал, ясное дело, объяснял ниспосланными Ей свыше указаниями. Паковал свои наитие и подозрения в обёртку внушённой ему воли Зоны — и, главное, сам в это свято верил. А всё, что оставалось Петренко, его старому товарищу и другу, разделившему игривой и жестокой волею случая с ним одну судьбу в этом самом проклятом и злосчастном месте на земле, было лишь раз за разом по новому и новому кругу задумываться о вечном и размышлять о том, что он скажет святым и чем будет перед ними оправдываться, когда, в конечном счёте, неизбежно пробьёт и его час.       — Совесть, брат, — тяжело, пронимая до последней фибры души, сказал Воронин, смотря полковнику прямо в глаза. Голос и вид генерала были настолько проникновенными и мрачно чувственными, такими пронизывающими, что «долговцу» показалось, будто его начальник творящееся у него внутри транслировал по какому-то неведомому ментальному пси-каналу ему прямо в голову, — ей спуску давать никогда нельзя. Дашь слабину хоть единожды — и всё. Бойцы для тебя станут простым человеческим ресурсом, обычной цифрой в графе блокнота. За ними — друзья, близкие, потом принципы, идеи и убеждения. Даже ты сам. Всё в конечном счёте превратится в фарш.       На Петренко лица не было. Ещё пару секунд он смотрел на друга, потом — опять в чёртов КПК, а затем, серый, как мгла, вернул его Воронину и, сжав кулаки от взявшейся злобы на себя, на него, на Зону и на весь белый свет, поднял налитый коньяком стакан вверх:       — А-ай, чёрт со всем этим! — обрубил он, дав волю эмоциям. — Давай просто выпьем. Должна же быть хоть какая-то радость в этой жизни…       — Тут я с тобой полностью согласен, друг, — Воронину тоже хотелось избавиться от ненавистного камня на душе хоть на пять чёртовых минут, и он, взяв свой стакан, подвёл его со стола, и они с полковником чокнулись. Стекло звонко ударило друг другу в бока, но не успели державшие стаканы даже поднести их ко ртам, как с той стороны, из коридора, разразилась вдруг барабанная дробь быстрых частых шагов. Она снежным комом гама подкатилась вплотную, и дверь без стука распахнули. За ней взору предстали ошалелый, смятённый и напружиненно-нервный капитан Иванцов в паре со взъерошенным подобно воробью Дегтярёвым. Последний прошил генерала такими рьяными, пылающими пожаром, но чёткими и ясными, как жидкокристаллические пиксели монитора, глазами, что тому даже с непривычки сделалось не по себе.       — Товарищ генерал, товарищ полковник… — запыхавшийся капитан явно не ожидал увидеть в кабинете Петренко, и обращение к нему на секунду сбило его с мысли. — На Стрелка было совершено нападение. Диверсия. Он не пострадал.       Иванцову на миг показалось, будто стук его колотящегося в груди сердца эхом отбивался от стен.       — Что? — Воронин, даже если б задумался, не вспомнил бы, когда в последний раз оказывался настолько ошарашен. За долгие годы правления своим кланом он привык к предсказуемости — вещи для Зоны совершенно чуждой, противоестественной, но для его власти жизненно необходимой, привык к тому, что он всё знает и всё контролирует, и только что услышанное повергло в хаос всю его парадигму ума. Полковник же устранил объявшую сознание сумятицу первым:       — Почему никто не доложил? — И тут же, не дожидаясь ответа, лязгнул приказом: — Так, сейчас же возьми себя в руки и чётко скажи, что произошло.       Вместо задыхавшегося обрывками собственных фраз капитана голос подал Дегтярёв:       — То, что вы услышали, господа. Стрелка попытались убить. Здесь, на вашей базе, и ваши же люди, — голос стелился по замершему воздуху ровно и монолитно, как немецкий автобан, ни разу не дрогнул даже чуть и, пронизывая, точно рентген, звучал как приговор судьи. Сталкер без приглашения и указания вошёл в кабинет, сотрясая его своими тихими и лёгкими шагами, проплыл по нему, подошёл прямо к громоздкому столу Воронина, наклонившись, положил на него руки, и, заглянув главе «Долга» в глаза, сообщил ему:       — Генерал, нам нужно поговорить наедине.       Происходящее стремительно и неукротимо начинало бить обухом по головам. Скопившиеся в кабинете смятение, стресс и непонимание развернувшегося события, добротно усиленные бесстыжим нахальством Дегтярёва, заставили генерала сжать кулаки и побагроветь. Он грохнул ими по столу и привстал с кресла в яростном стремлении напомнить сталкеру «табель о рангах» и азы делового этикета, не исключая возможный ущерб его — и полковника — ушам, но Дегтярёв, холодный, как жидкий азот, и твёрдый, как сталь, не дрогнув и не стушевавшись, назвал Воронину код особой директивы из шести чисел. Генерала словно бы поразили выстрелом в сердце: глаза растеряли весь свой наступательный огонь и округлились, лицо приобрело диковинное для своей мимики выражение глубочайшего шока и потрясения, а сам он сделался сражённым стрелой Ахиллесом. Сел, едва что не упал, обратно в кресло, попытался успокоиться, достал из кармана платок и вытер им предательски выступивший на лбу пот, после чего, обратно собрав на столе руки в замок и вернув взгляду концентрацию, а себе самообладание, спокойным голосом сказал присутствующим:       — Товарищ полковник, товарищ капитан, оставьте нас наедине и возвращайтесь к выполнению обязанностей.       Петренко коротко кивнул и подвёлся, Иванцов отчеканил «есть!», и парой секунд после дверь в кабинет сдержанно захлопнулась. Шаги за ней удалились, стихли, оставив сталкера и «долговца» в уединении с возвратившимся напряжением.       — Позволите сесть? — Дегтярёв попросил чисто из вежливости, ведь и пню б уже было ясно, кто из них двоих теперь задаёт тон.       — Садись, — в генерале не осталось ничего, кроме внимания, опасений, тревожности и серой, мрачной, как горизонт над Радаром, серьёзности. Александр бесшумно опустился на стул, тот, на котором сидел Петренко, и продолжил:       — Как видите, генерал, слухи о том, что меня «с почётом» выперли из СБУ, несколько преувеличены. Родина таки вознаграждает — просто не всех.       Воронин с виду никак не отреагировал на этот камень в свой огород.       — Я готов выслушать предъявляемые мне требования, — сдержанно сообщил он, но совладать до конца с бушевавшими внутри эмоциями ему таки не удалось: — Дёготь, ради бога, скажи, что, чёрт возьми, творится?!       — Ну, что… — сталкер театрально развёл руками. — На Меченого напали, товарищ генерал. Трое ваших бойцов во главе с засланным казачком-офицером отвели его в глухой угол и попытались там прикончить. Я, скажем так, вовремя оказался рядом и ликвидировал их. У старшего на руке была обнаружена татуировка «S.T.A.L.K.E.R.».       — Твою мать, — Воронин выпучил желваки и снова ненадолго сжал кулаки. Суматоха и неурядица продолжали прибывать в его мир по экспоненте.       — Плоховасто ваш «СМЕРШ» работает, — опять съязвил Дегтярёв.       — Ладно, — с досадой сдался генерал и украдкой вздохнул. — В любом случае, что от меня требуется?       — Я знал, что вы отправляете экспедицию в Рыжий лес, генерал. Знаю, какова её цель и состав.       — Теперь уже не удивлён.       — Всё, что от вас нужно, это позволить мне в определённый момент вмешаться в её ход. Как именно, я вам сейчас сообщу. Хотел, признаться, изначально обойтись без этого, но теперь, боюсь, по-другому никак… Ну и отдельным, конечно, пунктом стоит обеспечить нашу с Меченым безопасность на вашей базе до завтрашнего дня. На этот раз — без глупостей.       — С этим я справлюсь, — заверил Воронин. — Приму необходимые меры. Теперь внимательно слушаю конкретику.

      ***

      Иногда случались такие моменты, когда Меченому становилось вообще не до смеха и прочих свойственных ему весёлостей. Оказии в этом не было никакой: времена и ситуации в буйную гавань его заковыристого и тернистого земного бытия врывались разные, и сумрачные, и смутные, посещали непрошенными и горе, и печаль, а порой сама жизнь трепыхалась от смерти на таком тоненьком волоске, что, будь у него ангел-хранитель, того б давно уже хватила кондрашка. Как сейчас: за спиной незыблемо стояла серым монолитом запачканная бурой засохшей кровью стена, по бокам не было и намёка на лазейку, а впереди — трое неотступных карателей, из оружий которых вот-вот вырвется пламенем свинцовая смерть. Зона припирала его со стабильной регулярностью, даже слишком частила, но в безвыходный тупик в буквальном смысле загнала, пожалуй что, действительно впервые. Внутри у Меченого как солидол закипали волнение и страх, глаза не могли оторваться от смотрящего прямо на него холодного и бесстрастного дульного среза, а мысли роились в голове саранчой, отчаянно ища путь к спасению. Чем он провинился перед «Долгом», чем заслужил кару Воронина, как угодил в эту ловушку — всё это пронеслось в голове в неуловимый миг и так же быстро вылетело через уши. Время замедлилось, в сознании и во всём большом и бескрайнем мире осталось только заполненное чернотой стальное кольцо. То, которое сейчас раскалится, разверзнется безжалостным пламенем, и всё прекратится. Сталкер всё ещё думал, пытался что-то сообразить, как-то выпутаться, совершить какой-то самозабвенный бросок, лишь бы не сдаваться. Позади замершего на линии огня настоящего липли в толщу прошлого бесчисленные опасности, не знавшие счёта пощёчины костлявой, «бутылочные горлышки» судьбы, и невозможно было смириться с тем, что на этом всё закончится. Что чёрт знает сколько петлявшая в терньях линия его жизни сейчас так просто возьмёт и оборвётся. Но выход был — с ним самым Меченый ещё каких-то десять минут назад разводил вместе костёр и уминал шашлыки.       Вооружённый своим обожаемым «валом» Дегтярёв бесшумно обрисовался смутным силуэтом в темноте тени за спинами «долговцев» и быстро и незаметно, тихо, как кошка, приблизился к ним. Выстрелом в упор снёс офицеру голову, а пока ошарашенный Меченый упал навзничь и пытался протереть глаза от залившей их кроваво-мозговой каши, со сноровкой опытного спецназовца уложил подчинённых убитого командира в рукопашной схватке. Когда шум и крики стихли, Меченый осторожно подвёлся и вытерся влажной салфеткой — сталкером он был опытным, тёртым, и винегрет вражьих мозгов на лице давно уже был не в состоянии загнать его в шок. Перед ним в луже крови лежал труп его незадавшегося убийцы, позади валялись без сознания мешками ещё двое, а между ними, растрёпанный, растормошённый, натянутый как струна и злой как чёрт, стоял Дегтярёв. Его сумасшедшие глаза, подобно гамма-лучам, пробивали Меченого насквозь, а резко вернувшееся после драки во дворы «Ростка» затишье наполнило воздух каким-то неловким коротким ступором. Сквозь его тишину доносились обрывками голоса, пробивался какой-то шум, а где-то далеко, за ангарами и цехами, еле отсюда слышно агитировал привычным кряхтеньем рупор на старой башне.       — Ты в порядке? — едва ли не выпалил Александр, успокаивая дыхание и ритм сердца.       — Ну блин, Саня, — буркнул Меченый, подходя к нему ближе. — Я ж только-только с ними разобраться хотел, и тут ты всю малину попортил… — Страх смерти у него внутри в секунду обратно сменился на «режим по умолчанию». Дегтярёв скривил уголок рта в нервном смешке.       — Обалдуй, — бросил он. — Знал бы ты, как я задолбался спасать тебя раз за разом… Как всё это произошло?       — Тебе вкратце или в деталях?       — По существу давай.       — Ну, тогда зайду издалека. Значит, сначала была одна только точка и больше ничего, а потом в какой-то момент произошёл Большой взрыв… Хотя, другие считают, что Вселенную создал Бог…       — Ты под дулом автомата был такой же языкастый? — Дёгтя даже слегка удивила его спокойная ирония, место которой должен был бы иметь разъярённый мат.       — Шутки помогают справиться со стрессом, — предпринял Меченый попытку оправдаться. — Меня только что чуть не шлёпнули как собаку, так-то.       — Обалдуй… — опять проворчал Александр себе под нос. — А если серьёзно?       — Ну захожу я, значит, в бар, хочу взять у Бармена ещё мяса; подхожу к стойке, и тут меня окликнул этот перец, — сталкер небрежно повёл рукой на тело офицера. — Я думаю, ну, ещё Воронину что-то надо, мало ли, и пошёл с ними. Этот вот, которому ты башку отстрелил, говорил ещё как-то странно… Голосом каким-то… как машинным, что ли. А взгляд — ну до мурашек просто, как живой манекен! Бармен, я увидел, тоже это почувствовал.       — И неспроста, — Дегтярёв присел над трупом и подвернул ему рукав комбеза. На бледнеющей кисти кривовато пропечатанными буквами красовалась татуировка «S.T.A.L.K.E.R.».       — Где-то я подобное уже видал, — задумчиво протянул сталкер и цыкнул языком. — Никак только вспомнить не могу, где именно… Стесняюсь спросить: откуда ты об этом узнал? В душе за ним подсмотрел, что ли?       — Дедукция, мой друг, — Дегтярёв подвёлся с корточек и выудил из кармана КПК. — Надо с дерьмом со всем этим разбираться.       Он набрал Иванцова и вызвал его на место. Тот в сопровождении четверых своих людей явился через минуту.       — Да уж, Дегтярь, — хмурый как туча Иванцов стал чуть впереди бойцов, а те рассредоточились в коридоре и взяли обоих сталкеров под прицел. — Я сразу допёр, что что-то неладно, но таких фокусов, признаться, не ожидал. Знаешь, что бывает за убийство «долговца», а тем более прямо на территории Бара?       — Более чем, — невозмутимо ответил Александр.       — Славно, — осклабился Иванцов. — Эти двое живы?       — И вполне здоровы, — уверил Дегтярёв. — Через полчаса будут как новые.       — Хорошо. Теперь, будьте так любезны, объясните, какого вообще хера здесь произошло?       — Меченого попытались убить, капитан.       — Что? — начальник караула скривился в резонном недоверии.       — Так и было, — подтвердил слова друга Меченый. — Этот вот с отстреленной головой с двумя своими подручными вывели меня из бара, привели сюда и поставили к стенке. Если б не Дёготь, труп бы перед тобой лежал другой.       — Вы, блять, что, шутите, что ли? — Иванцов злостно смотрел на сталкера через прицел.       — А похоже, чтоб я шутил? — со всей надлежащей серьёзностью спросил Меченый.       — Слушай, капитан, — заговорил Дегтярёв. — Ты присядь и глянь, что у этого вашего офицера на руке. Увидишь — и все претензии тут же исчезнут.       — Блять, Дёготь, да ты хоть понимаешь, что!..       — Посмотри, говорю.       Иванцов всё же успокоился, переменился во взгляде и решил таки послушаться. Убрал автомат за спину, взял в правую руку пистолет и опустился к телу. Увидев татуировку, он округлил зенки и оторопел.       — Твою же ж мать… — протянул он, словно обдатый ледяной водой, не в силах до конца поверить собственным глазам.       — Теперь понятно? — Дегтярёв подошёл к нему на расстояние шага.       — Что понятно?! — оголтело выпалил капитан. — Ты откуда об этом узнал, ч-чёрт, нахрен, возьми?       — Оттуда, — голос Александра прозвенел хромированной сталью, взгляд колол средневековым копьём. — Сейчас же отведи меня к Воронину.       Иванцов ошарашенно взглянул на него, потом на труп, несколько секунд с бледным, как у покойника, лицом, суматошно о чём-то размышлял, затем, поджав губы, встал, коротко бросил «за мной», и Дегтярёв вместе с ним и остальными «долговцами» удалился к генералу в штаб.       Когда, спустя какое-то время, он вернулся, Бармен по указу Воронина выдал им ключ от номера в защищённом бункере, затерянном где-то в необъятных катакомбах «Ростка». Дело к тому моменту уже верным шагом двигалось к темноте; солнца становилось всё меньше, а усталость брала своё, да и после только что пережитого обоим хотелось только одного — побыстрее закрыться от белого света за бронированной дверью и отдаться спокойствию в его ласкающие шёлком объятия. К тому же, в темпе убраться из людного места нужно было как можно скорее, поэтому они вдвоём покинули залитое обыденной для него суетой помещение бара и выбрались наружу, где, угодившие в окружение прохлады катящегося за горизонт дня, были опять встречены отрядом Иванцова и под его защитой проведены в подземную часть базы. Там их в свои владения приняли осыпавшиеся ступеньки, прогорклый запах покинутой темницы и разрежённая белой тусклостью пелена мрака. Они вместе шли нескончаемыми тёмными коридорами и ходами, обминали повороты, оставляли позади бесчисленные тупики, закутки и комнатушки. Всюду было сыро, мокро, грязно, в воздухе хозяйничали застойная затхлость и грибок, а хилый свет редких рабочих ламп постоянно заставлял напрягать глаза. По стенам, как вены в тёплой плоти, вились всюду трубы и провода, коробчатых форм воздуховоды, которые бесконечными нитями тянулись из ниоткуда в никуда. Подземелье выглядело давно оставленным, покинутым, смотрелось старым и обветшалым памятником необратимому бегу времени, но оказалось вполне себе обжитым и обитаемым: повсюду в его тесных просторах, как и наверху, под куполом вечно хмурого неба, теснились «долговцы» и обычные сталкеры, бродили туда-сюда, что-то носили, делали, а то и просто сидели компаниями вокруг ящиков и бочек, как у костра на поверхности, обыденно пили, общались и резались в карты и шахматы.       После пары минут ходьбы из сумрака коридора показался охраняемый блокпост. Путь дальше закрывала массивная решётка с запертой на висячий замок створкой, возле которой, в окружении портового разнообразия наваленных ящиков, стояла пара бойцов. По приказу Иванцова они расступились и дали пройти дальше. Дегтярёв с Меченым прошли первыми, за ними капитан со своими людьми, и последним за уходящими покатился в стенах гулким эхом лязг решётки. За ней катакомбы вмиг опустели и обезлюдели: группа зашла в охраняемую их часть, что была вотчиной порядку, тишине и покою. Дальше — ещё коридоры, ещё повороты, теперь тихие, тонущие в мирном беззвучии, и потрясающее разум своей исполинской величиной подземелье привело, наконец, к заветной бронедвери. Располагалась она в коротком бетонном «аппендиксе», по обе стены которого стояли ещё несколько таких же на стражах своих тайн, а в тупике зияла старая облезлая дверь в какое-то подсобное помещение.       Меченый подошёл к шлюзу, взял в руки выданный Барменом ключ, открыл им массивный и громкий от закостенелости замок, после чего бронедверь, недовольно проворчав такими же заскорузлыми петлями, дала дорогу в защищаемую ей комнатушку. Та оказалась не сказать маленькой, но компактной, с полукруглым в сечении потолком, который с первого же взгляда божась заверял, что выдержит хоть ядерный взрыв; аскетически освещённой и обставленной, но, как ни странно, вполне уютной.       — Милое местечко, — поделился впечатлением Меченый, с любопытством её разглядывая сквозь проём. — Звезды на две потянет.       — А то и на все три, — подыграл Иванцов.       — Мне и одной бы вполне хватило, — заявил Александр.       — Правда? — спросил капитан. — Хочешь однозвёздочную — можно устроить.       — Ну-у… раз уж мы всё равно здесь, не заставлять же тебя по лишнему напрягаться.       — Ладно, — махнул рукой «долговец». — Шутки шутками, но все базовые удобства и блага, так сказать, цивилизации здесь есть, а большего в Зоне и хотеть как-то бессовестно. Сортир — вон выходите в коридор и по прямой до поворота, потом налево. — Иванцов сопровождал свои слова жестикуляциями. — Если что не так, сообщайте, ну, и… В общем, думаю, вы и сами понимаете, что пока лучше отсиживаться и на людях сильно не светиться.       — Уж тут-то ясно как божий день, не вчера родились, — изъяснился Меченый. Капитан в знак согласия кивнул, подняв брови, потом пространно уставился в сторону и, поугрюмев, пробормотал:       — М-да, устроит нам всем генерал после такого ту ещё взбучку…       — И, согласись, вполне справедливо, — Дегтярёв говорил лёгким ироничным укором, так, будто и сам Иванцов нёс вину за то, что Меченого едва не устранили у него же под носом. Впрочем, вполне возможно, отчасти так и было.       — Ну… — капитан ожидаемо поник ещё больше. — Оно, может, и так, вот только нам от этого, знаешь, не легче. Хорошо. В общем, я вас сюда провёл, всё показал, так что не буду более задерживать. Как со мной связаться, если что, вы знаете.       Простившись, Иванцов со своими бойцами удалился и исчез в дебрях подземелья. Дегтярёв же с Меченым забрались в свое убежище, скинули рюкзаки и затворили дверь. Шлюз опять ворчливо проскрипел, глухо упёрся в свой проём, и давным-давно уже не знавший смазки замок закрылся звонко-металлическим чавканьем шестерён.       — Уютно здесь, — подметил Меченый, повертев головой аки страус и присмотревшись к каморке изнутри. — Мне, так подумать, даже нравится.       — Сдаётся мне, до твоих «хором» в «агропромовской» подземке, всё же, не дотягивает, — Дегтярёв нарушил тишину скрипом панцирной сетки под собой. Меченого услышанное слегка озадачило. Он упился взглядом в приятеля и спросил:       — Ты там тоже бывал, что ли?       — Нет, — Александр не врал. — Но дело в том, Паш, что вся Зона знает, где находится твой тайник. В Сети вон даже фотки нарыть можно.       — Чёртов Интернет… — пусть и немного, но сталкера это, всё же, удручало. То место было ему дорого памятью, утраченными когда-то воспоминаниями, но со смертью его друзей и распадом группы оно стало лишь пришедшим в запустение воплощением траура и горьким напоминанием о том, что уже никогда не вернёшь, и делать ему там больше осталось нечего. — О чём ты там, кстати, с Ворониным перетирал?       — Да так, высказал ему кое-что по поводу всего этого дерьма на правах бывшего подчинённого.       — Ха, секретничаешь, значит? — спрашивал Меченый в полушутку.       — У всех же есть свои маленькие секреты, — полушуткой же отбился Дегтярёв. — Давай уже завтра расскажу, а то утро вечера мудренее, да и не знаю, как ты, а меня в сон уже тянет за уши.       — Меня — за яйца, — признался Меченый. — Замётано.       Оставшись один на один с уединением и покоем, остаток испорченного вечера друзья провели за ленивыми монотонными беседами, парочкой партеек в шахматы и сонным втыканием в наладонники. Довершили, уминая тушёнку; Меченый ещё полирнул листанием какой-то найденной в ветхой тумбе книжонки, после чего стоявшие по углам кровати были расправлены и подготовлены к тихому часу, облезлый тумблер на стене — выключен, и тусклый желтоватый свет, покинув комнату вместе с электричеством, что питало лампу в потолке, отдал её на растерзание кромешно-чёрной темноте. В пору к ней пришло такое же кромешное беззвучие, и их гармоничный дуэт, взяв власть, стал блаженным подспорьем крепкому здоровому сну. Таковой, правда, им обоим не благоволил: измотанность и усталость неукротимо брали своё, проваливали Меченого в сон, но темнота и тишь оставили его один на один с мыслями, с непослушными тараканами в голове; убрав всё лишнее, подарили им залитую слепящим светом и вычищенную до блеска театральную сцену, и развели кулисы. Прогремел грохотом где-то под колпаком сознания антракт, и они пустились в свой тревожный и неудержимый пляс. Прошлое покатилось по обратной стороне век волнами, хлеща по камням скал, появлялось, било и затем исчезало вспышками, причём вспоминалось только самое плохое, самое давящее и гнетущее. Страхи шли в ногу с ужасами, мысли начали захлёбываться в прожитых кошмарах, которым разошедшаяся в своей вольготности стерва-фантазия рисовала новые головы и нещадно сыпала соль на ноющие рубцы давно затянувшихся ран. Тревога накатывала с каждой минутой, заставляя пульс гнать всё быстрее, рвущиеся на порог сны превращались в адскую фантасмагорию. В них явились вдруг скорбными тенями умершего прошлого Клык и Призрак, и тлеющий в душе Меченого огонёк утраты вновь объяло огнём. Это стало последней каплей, разозлило, бросило в дрожь и пот, и он, сосредоточив волю в кулак, положил, наконец, край всему этому хаосу в голове: своим давним умением вышиб из неё все эти дурные мысли, и кошмар в мгновенье проиграл схватку со сном. Тот пришёл спустя каких-то несколько минут, и Меченый провалился таки в туманное царство Морфея.       Дегтярёву тоже дремалось плохо. Он постоянно ворочался, всё время бормотал себе под нос какие-то обрывки тревожных беспокойных фраз. Кошмар одолевал его, истязал, и он, спустя так какое-то время, в конце концов подскочил с кровати в переполохе и сдавленно вскрикнул. Единственное, что было ясно в первые пару секунд, — его шумное дыхание; ощутив, что он уже в реальности, а не в астральном мире крамольных снов, Дёготь исключительно мышечной памятью уселся на кровати, свесив ноги на пол, и принялся настороженно, в проходящем понемногу смятении разглядывать пустившиеся в вальс под веками россыпи разноцветных искр. Так продолжалось минуты или секунды, пока угрожавшая своей кромешной непроглядностью темнота не возмутилась вдруг голосом Меченого:       — Чего орёшь-то? Кровосос с помадой приснился? — впрочем, темнота вряд ли умела в его фирменный юмор. Выходит, говорил, всё-таки, сам Меченый.       — Дар речи потерял? — спрашивает он опять. Дёготь уже вполне готов был к ответу, но его мысль в робком зародыше придушил яркий луч фонарика КПК, который, ударив в потолок белым пятном, растёкся светом по комнате и высветлил мутной тусклотой его с Меченым сонные физиономии. На ней у последнего до спокойствия ожидаемо красовалась его излюбленная ухмылка, Александр же всё ещё не мог расстаться со смятением. Оно цеплялось к нему мёртвой хваткой, вешалось на шею, уговаривало, как нерадивая любовница всё клянчило и выпрашивало прощальный подарок. Дёготь, впрочем, быстро взял контроль и над собой, и над ней — отверг её без печали, после чего таки заговорил:       — Ага, если бы… — спросонья в тиши его собственный голос показался ему непривычно громким. — Вещи снятся и похуже. — Тут он опять не врал.       — Херня приснилась?       — Нет, ты знаешь, наоборот, лучший сон в жизни. А кричал я от радости.       — Ты всё чаще отвечаешь шутками на шутки, — подметил Меченый. — Такими темпами я ещё сделаю из тебя человека.       Дегтярёв поднял бровь и уголок рта в снисхождении.       — Побереги силы, — ответствовал он другу на подколку. — Понадобятся ещё. — Ему уже не удавалось удерживать смешки, да он и не пытался: Меченый был непреклонен в своём неугасаемом репертуаре, а он сам, будучи откровенным к самому себе, часто завидовал его от природы данному умению раз за разом отвечать опасностям смехом прямо в лицо. Бороть им страх, дрожь, смотреть в горизонт будущего так, будто там и вправду тлел ещё уголёк доброй надежды. Оттого и проникался этим всё больше.       — Ладно, — и здесь Меченый нежданно-негаданно выдал вдруг до абсурда странную вещь: — Пойду наружу, проветрюсь. Башка трещит, но тянет туда, ей богу, как магнитом. — И он действительно прихватил ранец, открыл разверзшийся вновь тирадой скрежета шлюз и посеменил куда-то наверх. Его шаги удалялись, стихали, затем закономерно исчезли и оставили Александра в прежней одинокой, настырной и звенящей тишине — рая для воплей души и истерик голосов в голове. А в ней же, как брага в бочке, забродило вдруг вышедшее из тени навязчивое ощущение какого-то необъяснимого логикой подозрения, дискомфорта, который словно подстилал сознанию простынь из наждачной бумаги и сковывал нервы в перманентное напряжение. Это было похоже на подавшее голос шестое чувство, тревожный колокол в черепе любого опытного сталкера. Дёготь думал и никак не мог понять, что его вызывает, никак не мог ухватить заветную красную ниточку — его собственный разум будто чем-то притупило, заглушило, как старое радио помехами. Борясь с этим, размышляя, он бродил взглядом туда-сюда, цеплялся глазами то за обшарпанную ножку кровати, то за трещину в бетонном покрове потолка, пока они своим случайным непроизвольным движением не остановились на его бесшумном автомате, прислонённому к стене за тумбой. Вид его оплавленного приклада неволей заставил встрепенуться, кольнул сердце; Александру тотчас припомнился его странный сон, и в душе зароился страх. Извилины, пусть и придавленные неведомым чем-то, застучали словно печатная машинка, память отчаянно напряглась, вспоминая события, и спустя несколько всполошённых секунд развернувшийся в голове бардак таки улёгся: Дегтярёв вспомнил, где и как приключилась эта напасть с его оружием, убедился в том, что сон был всего лишь сном, и по нутру прокатилось облегчение блаженной мирящей волной. После он заметил на тумбе Меченого книжонку, которую тот листал перед боковой, встал с кровати, подошёл и из любопытства взял её в руки. Потёмки успешно скрыли от него мелкие детали обложки, дали разглядеть лишь общую её суть, но крупные белые буквы названия вверху прочитались как при свете засевшего в зените солнца — одна за другой складывались они в слово «Монономикон». В сознании у Дегтярёва как наяву зазвучали голоса Картографа и Борова, он даже неволей выпустил изо рта тихое «ха», увидев, насколько изобретательно его многострадальный мозг сплавил в одном котле прожитые события, услышанные когда-то слухи и легенды и свою вольнодумную прозу. Любопытство этим только усилилось, раззадорилось, и Александр открыл форзац потрёпанной и даже рассыпавшейся уже в переплёте книжонки, ведомый желанием выяснить, насколько точно его голове удалось угадать её содержание. Обнаружилось, общая канва вполне сошлась со сном: там приторно-пафосным, напряжённым до слёз от желания завлечь с первой же строки языком шлось про какие-то тайные события в Центре Зоны и о надуманной подноготной обитавшей там группировки пресловутых фанатиков. Занимательным оказался тот факт, что главного её героя, сталкера Бродягу, звали так же, как и старого знакомого Дёгтя, которому тот однажды помог. Текст же с первых своих рядов лихо бросался в пафосный и цветастый эпос: псевдогигант гнался за «монолитовским» грузовиком, «грешники» устраивали средневековую казнь этого самого Бродяги, а его команда в лучших традициях Голливуда эпически его спасала и растирала недругов в кровавый порошок громкими очередями «Браунингов».       — Господи-боже, ну и бредятина, — Александр закрыл книгу гулким хлопком и небрежно бросил обратно в объятия лежавшей на тумбе пыли. Теперь, казалось, в его душе точно должно было всё улечься, успокоиться, обязаны были вернуться манящие под одеяло потуги ко сну и заветный расслабляющий покой, но дрянное чувство выпавшего из картины реальности паззла никуда не делось, оно, наоборот, стало отчего-то лишь ещё навязчивей, параноидальней, и приносило от этого злость и раздражение. Дегтярёв взялся опять усердно и судорожно размышлять, отягощаться, искать в событиях, в реальности, даже, казалось, в самой ноосфере то, что незримые высшие силы, Хозяева Зоны, так упорно и не считаясь ни с какими силами пытались от него скрыть. Так бы он и сидел ещё неведомо сколько, если бы в это время не обратил бы вдруг внимания на луч лежавшего на тумбе КПК — и не осознал бы, что Меченый ушёл, забыв его здесь. Забыв свой же собственный «наладонник».       — Почему это он вдруг попёрся на улицу, если у него голова болит? — задумчиво и в непонимании спросил Дегтярёв сам у себя. — Да ещё и ночью? Чертовщина какая-то…       После своих слов он с ещё стократ большим чувством пульсирующей тревоги обнаружил, что и своё собственное оружие Меченый тоже оставил здесь. Мысли в голове теперь потекли совсем по-другому: из тихого лесного ручейка они превратились в бурный, бьющий потоком ключ, душу по привычке в который несчётный раз расшатало и понесло беспокойством. И в этот момент, словно по точной команде тех же подлецов-Хозяев, задребезжал и его собственный коммуникатор. Он брызнул в потолок вторым лучом света, на его замурзанном экране большими и красными, как прутья адских врат, буквами засияла надпись оповещения о начавшемся пси-выбросе. Дёгтя тотчас огрело по макушке невидимым обухом, в одночасье сняло всю висевшую у него в голове неясную пелену морока скверны и пролило свет на всё — на поведение Меченого, на его собственные сумасшедшие сны, на его растерянность и заблудший в безднах гипнотического астрала разум. Его осенило, прозрело, провидело, как Ньютона яблоком по голове, как Архимеда в ванной, и ему стало понятно, почему он не остановил своего друга ещё в тот самый момент, когда он только озвучил свои внушённые буйством Зоны мысли и прикоснулся к холодной стали бронированного шлюза. Дегтярёв молнией собрался, схватил свой «наладонник», своё оружие, и с проворством химеры вылетел из каморки и помчался на помощь Меченому сквозь вьющиеся клубками бетонные кишки «Ростка».

      ***

      Снаружи царствовала тихая, тёмная, глубокая и спокойная ночь. По привычке, по давнему своему обычаю чёрная и непроглядная, но уж слишком безмятежная и задумчивая в чужих мыслях и страхах, чаяньях и надеждах. Таких в Зоне не бывает. По крайней мере, Меченый таких ещё не встречал. В небе было черно и пусто, его сплошным и непроглядным вечно хмурым покрывалом заволакивала армада туч, не пропуская ни бесконечно далёких звёзд, ни сиянья луны, ни взглядов мнимых небожителей. Шум и звуки не катились из загоризонтных жестоких простор, молчали, как рыбы в мирных тихих водах. Ночная бодрящая прохлада заключала в тиски, щипала морщины на лице, да и вообще вокруг было слишком уж беззаботно и беспечно. Разум Меченого подсказывал ему, что мир этот и тишь обманывали, сбивали с толку, хотели ударить ровно в тот момент, когда внимание и бдительность поддадутся их убаюкивающим чарам. Удивляла и в тот же миг настораживала странная и шедшая наперекор всякой логике безлюдность: вокруг, пусть и ночь на дворе Зоны, не было вообще никого. Ни бродяг у костров, у ворот цехов, хоть где-либо; на постах, на вышках и вообще нигде не стояло и не шло ни единого бойца «Долга». «Росток» словно вымер, провалился в какой-то потусторонний осколок рассыпавшейся в прах реальности и застыл навечно в безмолвном призрачном мраке вселенской пустоты без времени и событий. По разным его углам и закуткам, подле зданий, у змеящихся узорами трещин дорог и покрова серой заражённой травы стлался бледным духом вязкий и сизый кисель мглы, очень густой и низкой, такой, какая порой бывает сырым утром над тихой волнящейся тропой реки. Здесь такого тумана быть не могло, как невозможна была и такая кромешная пустота, покинутость угасающих навеки земель. Всё это должно было настораживать и напрягать, колотить кнутом по инстинктам, рефлексам, но Меченому отчего-то ничего подобного не чувствовалось, не ощущалось. Он медленно шёл по старому истлевающему асфальту, слушал, как его расслабленные вальяжные шаги расплываются по тёмной тишине и уходят, стихая, куда-то за пределы её непонятных горизонтов, пока не увидел в туманной дали за очередным поворотом мерцающий в покрове мглы ореол сталкерского костра. Он бился в резкий резонанс со сложившейся вокруг реальностью, бесстрашно перечёркивал царящую на заводе безлюдность, мерцал долгожданным светом в конце чёрного и мокрого тоннеля, и Меченый бодро посеменил к нему, сам не заметив, как неволей прибавил шаг. Туман впереди редел, расступался; спустя какие-то несколько секунд он вообще почти что сошёл на нет и обнажил резвящееся с трещащими деревяшками пламя. У него в задуманном философском безмолвии сидели вдвоём те, от вида которых Меченого пропорол шок. Он встал на месте словно вкопанный, лицо его объяла оторопь, и ничего другого ему не осталось, кроме как со спокойным и холодно-расчётливым ужасом в душе ощущать, как всё его изрытое вмиг инеем нутро охватывает страшная боль лопнувшего старого шрама. Дикого, истового и сумасшедшего коктейля пронёсшихся нетронутыми сквозь года скорби и горечи, и, в то же время, какой-то неведомой поначалу обиды и жгущего калёным железом чувства неотвратимой вины. Вины за роковые ошибки прошлого, за безрассудное самодурство, неправильные, неверные решения, которые и подтолкнули судьбу забрать у него друзей. Вычеркнуть их имена из летописи живых. Ведь у игравшего языками оранжевого пламени сидели именно они: вечно хмурый и серьёзный Клык, задумчивый, пропадающий в зыбучих песках своих постоянных пространных рассуждений, и такой же спокойный, бесконечно философствующий про себя Призрак. Двое его давних и покойных давно друзей, которые стояли за него горой до самого конца. До того, что поглотил их, погубил в бездне своего ненасытного чрева, но отпустил Меченого, дал ему ещё сколько-то бессмысленных и замутнённых чёрной мглой лет, с которыми тот даже не знал что делать и постоянно метался в звенящей вокруг него пустоте.       Маленькими, медленными и робкими шагами подошёл он вплотную к горящему очагу, с каждым из них всё яснее видя, как всё живое в его душе адским кубарем катится в анналы бездны. Огонь покачнулся к нему, оранжевый жар обдал лицо и руки ласкающим кожу теплом. Блики его быстрых и мимолётных языков играли в глазах старых побратимов Меченого — в живых, в ярких, в удивительно искрящих, а не стеклянных и бездыханных; теперь они смотрели на него. Смотрели добродушно, с радостью, с добром, которое Меченый всегда так ценил во всех своих близких людях.       — Меченый? — удивлённо, но, в то же время, обрадованно произнёс Призрак. Голос был его как всегда чист и спокоен, лицо почти бесстрастно и умиротворённо.       — Здоров, брат, — Клык несильно от него отличился. Хоть и украсил себя скуденькой тонкой улыбкой, но был всё так же сер и задумчиво-мрачен, как ему в его образе и престало.       Меченый, стоя перед ними, в очередной для себя раз подумал о том, как сильно он от них отличается. Что, в отличии от них, всегда весёлого и позитивного образа мыслей, игривого, если даже не беззаботного, и что они тоже по-доброму завидовали ему в этом. Брали от него его одухотворяющую, обнадёживающую жизненную энергию и тягу идти вперёд, тягу к новым горизонтам бытия; что, не смотря на это, они отлично друг друга понимали и очень гордились тем, что волею случая были однажды переплетены воедино нити их судеб. В тот же момент он с кристальной ясностью понял, даже, скорее, обнаружил, что если бы его друзья протянули ему руки, он бы не смог их пожать — он стоял намертво вклиненным в землю истуканом, безмолвным манекеном, нелепым огородным пугалом, позабыв, казалось, сам принцип взаимодействия своего любимого «Я» с окружающим миром. Настолько сильны были кандалы того страшного дьявола, что сковал сейчас его разум силой бурана в его душе.       — Садись, Меченый, — Призрак потеснился на прелой коряге под собой, дав другу место у огня. — Чего ж тебе стоять?       Немым механическим движением опустился сталкер на лежавшее дерево. Пламя согрело колени, набросило на голову мешок своего мерцающего оранжевым свечения. Меченому трудно было сидеть, трудно было видеть своих усопших друзей рядом. С самого детства он верил во что-то общепринято-сверхъестественное, верил в призраков, в то, что за серым прахом нету бесконечного чёрного и пустого ничего, что сознания и души по ту сторону есть и живут по-новому. Он не видел в этом какой-то магии, высших сил — просто считал, что далеко не всё ещё человечество знает и умеет, не всё может постигнуть и объяснить тем немногим, что есть в его скудном арсенале извечной жажды познания. Когда-то, думал он, все учёные мира знали, что Солнце крутится вокруг Земли. Только потом, после того как Николай Коперник изобрёл свою гелиоцентрическую планетарную систему, подарил её людям, все прозрели, узнали правду. Кто сказал, что впредь ничего подобного не может случиться?.. Всю жизнь Меченый метался, постоянно и бесконечно выслушивал своих маленьких «Я» на обоих своих плечах, один из которых божась твердил, что близкие его люди за пазухой у смерти не исчезают никуда в неотвратимое забвение, они просто где-то там, за гранью понятного и осязаемого; другой же с безнадёжной и свинцовой обречённостью просвещал, что все эти мысли не более чем предохранитель в его мозгу, который не даёт ему сойти с ума от горя. Зона показала ему это, ткнула пальцем как маленькому дитя в очевидное то, что не всё людям ещё дано, не всё им ещё подвластно. Но она никак не смогла прояснить его внутренних перипетий, не дала никаких ответов или хоть догадок, только добавила новых вопросов и новых тяжких дум. И если Меченый на этом свете во что-то и верил, то только в то, что сейчас перед ним не фантомы. Не глюки разума, порождённые тысячетонной печатью пси-излучения. Перед ним — два его друга, брата, с которыми Зона таки дала ему повидаться. Не всё ж ей быть только надменной бессердечной стервой, на то лишь и годной, чтобы без всякой жалости и счёта пожирать чужие души…       — Ты, я вижу, на Большой земле недолго продержался, — а Призрак продолжал говорить. Он взглянул Меченому в глаза, потом вернулся к костру в своей привычной философской рефлексии. — Хм. По-другому ведь и быть не могло, да? — Его глаза вновь пробивают сталкера двумя корящими иглами ушедших чувств умершего прошлого. Пробивают насквозь, и он не может в них смотреть, не хватает сил.       — Да, — голос Меченого предательски ослаб, даже осип, не выдерживая напора кипящих эмоций. — Не могло.       Призрак молчал короткое, но навязавшееся вечностью время. Они втроём безмолвно сидели у горящего и равнодушного к любым тревогам пламени сталкерского костра, и ушей даже смог коснуться хлипкий шелест пожухлой травы — настолько сильна и всевластна была тишина.       — Там никто надолго не задерживается, — в часы спокойствия Клыка через раз тянуло на разговоры. На размышления, часто странные для постороннего слуха тона, смелость и живость картавой речи. Сейчас он говорил так, словно вспоминал какую-то вчерашнюю пустяковую повседневную мелочь, укатившуюся в прожитое по лунной дорожке этой ночи, и ещё совсем свежую в памяти. — Все в какой-то момент решаются покончить со сталкерским ремеслом и податься искать счастья опять на Большую землю. Начать жить с чистого листа. Мне, правда, не известен ещё ни один человек, которому бы в этом улыбнулась удача. Зона никогда не отпускает насовсем. Согласишься, Призрак?       — Как не согласиться с очевидным? — просто и беззатейливо пожал тот плечами. — Скольких таких знал ты? А скольких я? Да и… ты, Меченый? — Непосильный, невыносимый взгляд друга вновь буравит его. Безжалостно перемалывает на потеху его собственной совести, как раскалённое стальное сверло тот бетон, что не имеет внутри арматуры. Меченый ждал своей решимости нестерпимо долгие пару секунд, а потом, поняв, что являться на ковёр та и не собиралась, пошёл дальше без неё:       — Много знал, как и вы, — Клыку с Призраком непривычен был его тон, лишённый всякого позитива, всякого света и доброй надежды, но они прекрасно знали, что ничего этого в его голосе сейчас быть и не может. — Все возвращаются рано или поздно. И долго потом Зону уже не топчут — не прощает она предательства.       — Вот видишь, — Призрак приподнял уголок рта. Он смотрел на Меченого полыхающим в глазах пожаром души взглядом удивительно ясной, чистой, умопомрачительно-кристальной, и пробиравшей оттого до холодных мурашек иронии, смотрел с бесконечно-необъятной обречённостью и шпарящей печалью кромешной беспросветной бездны, чувствуя, как сгорают заживо эмоции у него внутри, смотрел с неописуемой болью за ведущую к неотвратимой беде судьбу своего друга; он будто точно знал, что ему предначертано, и, как ни стараясь, как искренне к тому не стремясь, никак не мог на это повлиять, никак не мог помочь ему спастись, протянуть руку помощи и исполнить перед ним свой священный дружеский долг, который не утратил для него воли и смысла даже после смерти. Этот страшный взгляд сразил Меченого кольнувшим сердце страхом; он с удивлённой жутью вдруг понял, что говорил о самом себе. Это не стало для него откровением, не обрушилось на голову истиной прозрения как град с ясных синих небес, но только лишь сейчас, после слов Призрака, после того как он, глася точно рупор неизбежности, ткнул его в это носом, Меченый задумался об этом со всей глубиной. Он со спокойствием вечности напомнил себе, что ему ведь было совершенно всё равно, неважно, равнодушно до зевоты и бесцветного безразличия, что теперь делать и куда идти. Ещё каких-то пустяковых несколько дней тому назад он был вдали от аномалий и тварей, от серой и вечно хмурой вышины над головой, место которой занимали мириады белых барашков с кудрявыми завитушками и глубокая летняя синь, от бесстыжей улыбки смерти, был там, где-то бесконечно отсюда далеко за Рубиконом Периметра, за горизонтом событий, в наивной иллюзии лёгшего перед ним чистого белого листа жизни, но Зона исправно забрала его обратно к себе. Возвратила, словно блудного, непокорного и обманутого сына, в свой вечно промозглый, пропахший порохом и алой пролившейся кровью обитель, а он не сопротивлялся. Он попал туда, куда хотел, куда тянул его притихший на время зов сердца, а вот почему, что было тому причиной — сам себе не мог объяснить и обосновать до финального конца, не мог разложить по сломанным и пыльным полкам пространства мыслей в своей не единожды битой голове. Знал ли он, что это дорога в один конец? Что ещё ни одному сталкеру не выпало на его тяжкую неблагодарную долю счастье с тишью и миром уйти в собственной постели? Конечно, знал, и никогда не питал никаких иллюзий на этот прямой и мрачный, как чёрная даль горизонта, счёт. Об этой до боли простой и нехитрой истине Призрак ему и напоминал.       — Ты ведь прекрасно знал, что вернёшься, Меченый, — умерший побратим подвёлся с поверхности промокшей лоснящейся коры и, говоря дальше, сделал несколько медленных прогулочных шагов. Шелест сминаемой его подошвами травы не позволял тишине захлестнуть паузы в его словах. — В глубине души, но знал. Как и мы в своё время, как и все остальные. И как теперь ощущения? Кажется, что всё то время на Большой земле было не больше чем мороком? Что теперь всё в порядке?       Меченый опять не знал, чем ответить. Не мог разобрать ни слипшихся мыслей в голове, ни смявшихся чувств в душе; все они, как это всегда и бывает, в нужный и ответственный момент предали, после чего, точно вольные птицы, улетели в свои собственные тёплые края.       — А у кого хватит смелости думать по-другому? — серым вздохом вклинился Клык. — Быть реалистом значит быть пессимистом. Так и ствол в рот себе сунуть недолго. — После резко обрубает початую мысль и обращается к Меченому: — Оставшийся декодер ведь при тебе? Док отдал?       — Отдал, — даже эти простые, как пень, несчастные и робкие пять букв дались Меченому усилием здоровяка-рекордсмена, что краснея тянет за лямки товарный вагон.       — Он тебе ещё пригодится, друг, — Призрак в который раз упивается в Меченого своим невыносимым взглядом. Нестерпимой надеждой, добротой, любовью к родной душе. К той, что в том ещё, старом, земном, до скуки материальном, прозаично-жестоком и таком строгом в своих нескончаемых рамках и барьерах мире. — Тебе ведь дорога опять к Центру. К Сердцу Зоны, к её тайнам и смыслам. Мы с Клыком до талого помогали тебе к ним добраться, за эту идею головы и сложили. — Он подошёл к Меченому и, с хромированной уверенностью заглянув ему прямо в глаза, опустил ладонь на плечо. — Дальше ты должен сам. Постарайся уж, чтобы наши жертвы не оказались напрасны. Я знаю, ты сможешь, Стрелок.       В этот момент что-то вокруг начало меняться. Из невидимых и неведомых далей в залитое густой чернотой пространство тихой доселе ночи побежали куполом небосвода кавалькады гама и грохота, сильного, низкого и грядущего; земля под ногами пронялась ознобом ему в его басистый такт, эфиром овладели сиганувшие из засады сокрушительным дуэтом давние любовники страх и тревога, а во ткани небес, между туч, по земле вдоль зданий и по другим швам мироздания покатились лентами гирлянд оранжево-красные мерцающие всполохи, так, словно побуждённый злобой Зоны Ад пропорол полотно реального и, захлёбываясь своей кровавой феерией, жадно охватившей всё вокруг, начал и исступлённым рвением наполнять собой мир земной.       — Удачи тебе, друг, — стихия Призраку была нипочём. Она уже не могла ничего с ним сделать, не в силах была его поглотить. — Делай, что должен, и будь что будет.       Невозможно было чем-то возразить огромному и монолитному, как скала, ощущению того, что внутренний мир Меченого надорвал стёртые Зоной границы собственного сознания и, овладев своей скрытой мощью на полную, прорвался в реальность и смешал её с собой. Всё вокруг пылало, рушилось, рассыпалось в серый тленный прах; казалось, что пространственный континуум, поскользнувшись, свалился прямо к порогу своего смертного одра и бьётся в болезненной муке агонии свои последние бренные минуты. Вокруг резко посветлело: жёлто-красное зарево в небе развернулось на весь его необъятный купол; грохот стал таким, будто улицы «Ростка» заполонили нескончаемые колонны крутящих свои моторы в отсечку танки, разверзшемуся землетрясению можно было бы дать баллов восемь, а довершали начавшийся апокалипсис загомонившие под черепом фантомные голоса и восставшие из звенящего ничего стада кипящих от ярости псионических силуэтов-призраков.       Меченый уже не взялся бы утверждать, что понимает в происходящем хоть что-то. Фигура призрака перед ним потемнела, превратившись в чёрный манекен, с Клыком произошло то же, а после ноги сами собой подкосились, на голову же опустился кузнечный молот. Призрак — или та чёрная тень, что стояла на его месте — подхватил обмякшего Меченого под руку, не дав ему расшибить голову об асфальт, мигнувшей затем секундой позже вторую подцепил подбежавший Клык. Чёрные, как смола, они вдвоём положили друга себе на плечи и, перекрикиваясь меж собой каким-то непонятным языком, поволокли неведомо куда. Земля тряслась так, что здания завода, похоже, без задней мысли плевали на физические законы, грохот уже закладывал уши канонадой кассетной бомбардировки, а в небе, казалось, начали гореть облака — по небосводу сплошной ослепляющей заслонкой растянулась текстура пионерского костра, и светло стало как ясным июньским днём. Меченый не верил, что всё ещё в сознании; его объяло ощущение, будто он стал солдатом последней в истории человечества войны. Безликим, маленьким, ничего ни для кого не значащим солдатиком, что встречает сейчас бок о бок со всем своим недалёким родом приход рождающегося в кронах чёрных, раскалённых и огромных ядерных грибов инфернального всеобщего конца.       Спустя какое-то неизвестное количество перемешавшихся друг с другом в один общий непонятный кисель единиц времени, Клык с Призраком отпустили Меченого и встали на одном месте. Они, вроде как, горланя, перекрикивая гремящую какофонию, продолжали о чём-то говорить и, кажется, советоваться. Меченый же вдруг с искренностью детства внезапно обнаружил, что худо-бедно способен воспринимать происходящее, а охвативший без боя всё сущее Армагеддон поник, потускнел и начал отступать. Нестерпимый гам вокруг кратно убавил в басу и громкости, теперь уже едва ли не шептал робким хлипеньким отголоском откуда-то из окружавших далей. Вышину словно застлали гигантские тёмные шторы, избавив глаза от страданий, землетрясение пустилось в стремительное издыхание. Голоса в голове, что кричали всё сильней, всё напористей и невыносимее, теперь растворились в океане небытия, а бившее рвущим барабанные перепонки бонгом пси-излучение иссякло и выдохлось с концами. Голова всё ещё шла кругом, дезориентация в пространстве угасала совсем уж нехотя, но пришедшее блаженным спасением чувство хоть какой-то безопасности не могло сейчас быть оспорено хоть на малейшую йоту и, уж тем более, отвергнуто. Оно катилось по объявшему реальность пожару спасительной влагой дождя, унимало слабевший под её напором разрушительный жар и прокладывало сознанию дорогу к желанному воскрешению. Бежавшие друг за другом рядами послушных овечек секунды понемногу остановили колотящийся в глазах Меченого калейдоскоп и вернули всему видимому адекватную палитру красок, замазали клеем пробитые в черепе пси-полем трещины, от которых тот уже стал точно кафель в общественном нужнике, столкнули в резонанс пучки мигрени в складках помятых извилин мозга и даже позволили гулявшим над головой голосам переродиться из японо-бирманского суржика во что-то членораздельное и понемногу понимаемое. Таким ходом отдельные звуки сложились в слова, слова заключились в предложения, а предложения скомпоновали смысл, который, внезапно, ошарашил очередным лихим завитком горного серпантина самодурки-судьбы: голос Призрака беспардонно зазвучал голосом Дегтярёва, речь Клыка — басовитым тембром шут пойми откуда здесь взявшегося полковника Петренко, да и стоявшие над ним силуэты, которым кто-то оперативно вернул естественные цвета, тоже вдруг оказались сбитыми высокими фигурами последних двоих. Они продолжали о чём-то переговариваться, но, почти в унисон заметив изумлённо глядящую на них снизу пару глаз, тотчас переключили внимание на её владельца.       — Меченый! — Дёготь опустился на колени и приподнял голову друга ладонью. — Меченый, ты живой?       Слова Александра звучали сродни фантомному шёпоту в голове. Сталкер напряг мышцы живота, упёрся рукой в землю и вполне успешно перевёлся в сидячее положение. Его вестибулярный аппарат всё ещё чувствовал себя боксёрской грушей после закрытия зала на ночь, а ушные раковины были начинены ватой, как если б он в течении получаса орудовал шинкующим в капусту толпы клыкастых недругов ДШК.       — Живой, а как ещё? — пожал плечами Петренко. — Со мной после подобного и хуже бывало.       — Хочешь сказать, ты часто выпирался прямо под пси-выброс? — Дегтярёв с ярым скепсисом прошил собеседника взглядом.       — И продолжаю это делать до сих пор, — признался тот едва ли не с нотками гордости. — Что б я иначе здесь, по-твоему, делал?       — Простите, что перебил, господа, — речевой аппарат поддался Меченому на удивление чётко и безропотно. Он же сам шестым чувством во всю пытался приструнить гулявший в голове как у себя дома звон, — но что за херня здесь вообще творится?       — Что творится?! — брызнул возмущением Дегтярёв. — Это лучше ты нам поведай, дружище! На кой вообще хрен ты выперся наружу прямо под пси-выброс?!       Вопрос прозвучал таким безапелляционным и разоружающим детским матом, что сталкеру неловко оказалось даже искать слова на ответ.       — А он и не скажет, — объяснил Петренко. — Оно всегда само тянет. Я пробовал запираться, ужираться в хламину перед выбросом — один хрен ни хрена не помогает. — Полковник сделал короткую паузу и посмотрел куда-то вдаль сквозь алеющие бреши в кровле. — Оно, знаешь, может, и не так плохо. Кто-то во время пси-выброса срётся, кто-то ссытся, а кто-то и вовсе сворачивается на полу клубком и хнычет.       — А что, при таком раскладе лучше уж выпхаться во двор и двинуть коней «с честью»? — съязвил Меченый немногими своими силами, не сумев удержаться.       — Ну типа, — Петренко лишь пожал плечами.       — Береги силы, — посоветовал Дегтярь Меченому, после чего обратился уже к полковнику: — Так что теперь будем делать?       — Что делать, что делать?.. Пердеть и бегать, — рубанул тот. — Ждать конца этого хренова апокалипсиса и валить обратно в постель.