Туманы за горизонтом

      Хмурая, озаряемая безостановочным танцем хоровода синих молний громада «Выжигателя» грозно довлела и высилась над дрожащими на ветру оравами рыжих крон, виднеясь устрашающе в немом окружении бредущих вдаль сизых небесных кудрей. Своей непривычной запуганному страшными легендами о нём сталкерскому уму близостью он рождал страх внутри, непреодолимое инстинктивное желание обратить взор ко старому-доброму югу и немедля возвратиться во владенья его усыпанных чахлыми «воронками» и «каруселями» прерий, где не водится ничего страшнее кабана или исхудалого слепого пса. Он верно служил Хозяевам Зоны пусть и проломленным однажды, но всё ещё прочным, как скала, и неприступным, будто северный земной полюс ещё каких-то полторы сотни лет назад, барьером, о силе и ужасе волн которого слышал каждый. Впрочем, пусть и вопиюще странно, но излучение его было не так уж и страшно. Испускаемое огромными антеннами, рукотворное, искусственное, оно било сильно и монотонно, мерно, как дизель-баба; угасая порой немного, когда старая конструкция перегревалась, шарашило по мозгам с одинаковой силой и рвением, плавила нейроны и синапсы, делая из них белковую запеканку в гастрономических традициях аборигенов далёкой Океании. От него тщетно было ждать чего-то нового, ещё более жуткого и изобретательного в гадком деле сокрушения человеческого сознания. Пси-фон же самого леса, исполинских размеров живого организма, единого в розни сотен тысяч переплетённых как-то друг с другом сосен, напротив, действовал в совершенстве иначе. Подлее, опаснее, гораздо пакостнее и несоизмеримо более непредсказуемо: оно не плющило голову с силой гидравлического пресса, не превращало своих несчастных в пускавших слюни «пустышек», в которых сгорала душа. От него не рвались сосуды в мозгу, не приходили прямиком из преисподней Ноосферы мириады духов-фантомов, бестелесных и призрачных, но запросто дюжих убить. Оно звенело в ушах непонятными, чуждыми окружению звуками и даже мелодиями, шептало тихими голосами умерших; бродило сводом черепа паранойей, раздражительностью, вызывало могучее рвение зарядить ближнему своему прикладом, а то и вовсе устроить ему свинцовую лоботомию без суда и следствия; разнузданно игралось в голове животным страхом, лиминальностью, чьим-то чужим присутствием, искажало эмоции и даже паттерны поведения, засоряло взгляд несуществующим и способным пустить седину в покров волос. Зулус знал это, и в очередной раз не жалел сил на инструктаж своего личного состава, стоявшего за ним у пасмурного предместья огромного и ужасного Рыжего леса, неподалёку от той странной архианомалии, не дававшей оторвать от себя взгляд через заросшее поле.       — …и это ещё даже не самое страшное, — вклинился своим словом в командирскую речь Меченый, стоило тому сообразить паузу.       — Ха… Ну, тебе-то видней, Меченый, — голос Зулуса звучал мирнее детской сказки на ночь, но внутри он вдруг обнаружил, что сталкер, пусть и не перебил его явно, но дополнил его слова, поступком своим слегка рассердил. Да и, кроме того, весь его имидж и образ добродушного весельчака-балагура начал как-то слишком подозрительно действовать на крепкие, казалось бы, нервы. — Слушаем.       — Можно обоссаться. Ну, или обосраться, тут уж кому как, — ответил за Меченого Дегтярёв, поймав себя на внезапно вдруг стрельнувшем в нём — для себя, вообще-то, убеждённо богомерзком — порыве перебить другого. — Ровно как и хохотать без перестану или, скажем, пустить себе пулю в лоб.       — Хох, вот как?.. — тон главы отряда и, особенно, его взгляд, устремившийся в Дёгтя, осенил того о том, что сказанное им только что, уж не второе — так первое, всеми возможными логиками и суждениями непримиримо просятся стать открытой калиткой для неминуемой колкости. Допустить оной было никак нельзя — это же мигом сообразил и Меченый, бросившийся в упреждающую контратаку раньше товарища:       — Это мы, ясен-красен, понаслышке знаем, — заверил он, не удержавших от ухмылки. — Ну и сами видели, со стороны. У нас самих к этой херне иммунитет, после всего-то пережитого. — Слова свои он сопроводил жестом, постучав себя по виску указательным пальцем.       — Ну ещё бы, — поддакнул глава экспедиции, подняв кверху брови, а руки перед собой, и все двенадцатеро испустили короткий, лишённый ехидства и беззлобный смешок, растаявший быстрее угодившего в костёр комка воска. Слишком уж настырен и велик был гнёт дикой Зоны вокруг, слишком уверенно брала высоты в уме тревожность, нараставший и крепчавший малёк паранойи, занесённый под своды черепа морозным ветром коварных и подлых пси-волн. Чересчур давила в голове многотонная глыба коловшего нутро и тихо кравшегося ужаса от спущенной с пыл жару памяти о смертях двоих ребят из «Долга», двоих соклановцев, таких же, как ты сам, побратимов, оставшихся теперь лишь в тусклых кадрах с чёрными лентами.       — В общем, — чугунно и громогласно объявил Зулус, мигом талантом и голосом своим командирским оккупировав внимание всех вокруг. — Не буду в сто первый раз читать лекции, и без меня всё прекрасно знаете. Идём группой, держим дистанцию друг от друга, постоянно держим зрительный контакт. Меченого с Дёгтем все слышали — сейчас каждый открывает пси-блокаду и глотает по одной, — он чёрным по белому выделил это тоном, — таблетке. Поможет от шальных голосков в голове. Готовность десять секунд. Ну, с богом.       Выполнив отданную команду и приняв внутрь ровно по одной-единственной пилюле пси-блокатора, красного, как небесная скатерть выброса, и чудодейственного сейчас, будто сама амброзия, отряд исполнился шаткой, но всё ещё подконтрольной разуму готовности ступить под рыжую сень армад сосен и мять ногами пожухлый их настил мха. Лес покамест молчал, не лез в голову своим фантомным псионическим рёвом, казалось, душ из самых последних этажей ада; лишь немо и ненавязчиво дудел воем ветра и трещоткой извечного тоскливого шелеста своей пропитанной рентгенами тускло-огненной хвои. Вид его по-прежнему заглядывал в глаза хмуро и грозно, даже свирепо, в который бессчётный раз давая понять, что там, в переплетённом частоколе бесконечных щербатых стволов, в зеленоватого болотного оттенка царстве густого и близорукого тумана, сыплющего едва заметными неведомыми непонятными звёздочками неясных призрачных огоньков, с ковровой дорожкой и хлебом-солью никто, окромя безносой, не ждал и не ждёт.       — Сучий контролёр, мать его, — злостно прошипел Зулус перед тем, как ступить в Рыжий лес. — Надо же было всех нас так одурачить… До сих пор диву даюсь, как ты, Дегтярь, его раскусил, да из вундервафли своей в придачу почти сразу снял. Видать, и впрямь у вас с Меченым иммунитет к этой ёбаной пси-заразе.       — Дело практики, дружище, — ухмылка на лице Александра, пересилив красную чудо-таблетку, сообщила о зародыше случавшегося с ним время от времени бахвальства. — То, что не убивает, делает сильнее. Ну а завалить нас с Меченым, как видишь, не так уж и просто, иначе все наши с ним приключения на филейную точку с рук бы нам не сошли. Да и что б я без «гаусса» своего делал, — он ласково, с искренней солдатской любовью ко своему верному оружию похлопал ладонью соленоидные валики мирно висевшей на ремне за спиной винтовки. — Жаль, здесь, в этом богом обосранном лесу, толку с него, как от солнечных часов полярной ночью.       — Не перестану я вам, Легендам, сука, дивиться, — признался Зулус, смотря, поджав губы, на нежившийся в ладонях собеседника бесшумный и пол Зоной излюбленный «вал». — Только вы, как ведьмаки, мать их, с двумя стволами щеголять можете. Всем бы так. — Договорив, он снова мрачно уставился в отступавшую в туман хмурь леса и извлёк затем из своих личных командирских закромов аккуратно сложенную топографическую карту со старым, как мир, советским печатным шрифтом и несчётными плеядами разномастных пометок. Старую, чуть оборванную, пошарпанную, выцветшую, не смотря на вечную в небе Зоны серость; но безотказную там, где, как здесь, поднимал белый флаг «наладонник». — Та-ак… — Зулус сосредоточенно и отстранённо мазанул зрачками по сливавшемуся неискушённому глазу в безобразный набор пятен и штрихов, точно полотно Пикассо, изображению своей карты, и запнулся в одной-единственной точке. — Здесь — деревенька Корогод, наш перевалочный пункт. Нужно добраться туда до захода солнца. — Взгляд его вновь устремился в тёмную и сизую даль, разнесённую сосновыми стволами на мириады смазанных рыжей хвоей отрезков. Стоявшие рядом Дегтярёв и Меченый ненавязчиво, как бы невзначай покосились на карту из-за его плеча, в то время как тот, продолжая разглядывать её, безучастно причитал себе что-то под нос ещё пару секунд, после чего быстро, отточенным и в пример ловким движением уменьшил бумажную скатерть вчетверо, складывая её по проторенным швам, и запрятал обратно в отведённое ей место. Затем дал приказ Огарку, связисту из своего квада, вооружиться его увесистой радиостанцией и доложить в штаб в последний раз перед шагом за рубеж, за которым радиосвязь уже вряд ли продолжит быть сущей как явление. «Долговец» опустился на колено, поставил прибор на прелую землю и начал шаманить с ним под прикрытием двоих прочих людей Зулуса и его самого от так и глядевших ему прямо в лоб неведомо откуда хищных и невидимых опасностей. Они пока притихли, залегли на мутное глухое дно за спинами влажной густой серости-киселя и немых рыжих чащ, растворились в наэлектризованной тяжести, полнившей собой пространство, выжидая; и Огарку в их напрягающее мнимое отсутствие удалось худо-бедно достучаться до бесконечно отсюда далёкого «Ростка». Шаткий эфир сбоил, шёл помехами, рушился, рассыпался в пыль хуже оставленного на растерзание природе наследия человечества, но что-то передать на базу, всё же, удалось. Глава отряда вещал коротко, чётко, громогласно, собирал слышимое в ответ в хоть сколько-то понятную цепочку мыслей. Он был твёрд, собран, железен, шёл, как командир, неоспоримым и стойким флагманом всего того немногого, что осталось ещё у всех его людей от бывшего с ними ушедшим утром морального духа, вот только таял он и растворялся, по правде сказать, у всех двенадцати быстрее снеговика, лишённого живительного ночного мороза восставшим из-за чистого горизонта сияньем лучей сонно восходящего солнца. Пси-блокада не могла обмануть и прикрыть до конца отвратную, скрежетавшую по душе волынку страха и его протеже-стресса от всего того, что обрушилось на них лавной в слепом полёте нескольких прошедших часов. Не могла унять тревогу, уложить на лопатки околевшие нервы, преодолеть свирепеющий гнёт призрачных голосов леса. Избавить, наконец, от стойкого, как гнилостная вонь, ощущения, что этот перекрученный в мясорубке помех радиоэфир окажется последним, что запомнят и узнают о них в тех местах, где Зона ещё может заставить себя мириться с радостью чуждых её территориям жизней. И чем дальше оставался во мгле позади луг, за которым пряталось перепутанное аномалиями плато с уймой смертоносных расщелин, где обрели свой печальный конец Юнкер с Осьминогом, чем ближе росший без устали вширь зеленоватый туман смешивал в себе рудые силуэты сосен и срастался в единое целое с серыми кудрями свинцовой выси, чем сильней окружал частокол стволов, тем большей мощью оно, это мерзопакостное ощущение, хвалилось, тем большее гнездо городило в душе. Ему на руку играл хруст рыжей лесной подстилки, возглавляемый таким же рыжим мхом, соседствовала тишина, в которой лишь иногда отчаивались прорезаться какие-то непонятные и призрачные далёкие звуки вперемешку с привычным воем и визгом, выдававшим снорков и слепых псов где-то вдалеке за чёртовой молочной стеной. Её тусклая пелена, казалось, сама по себе уже была игроком в этой загадочной игре страхов и ужасов, живущих в имевших свой извращённый разум рыжем и полном смертей лесу. Она передавала ему какой-то непонятный, но едва не гипнотизирующий ореол какой-то загадочности, какого-то инородного потустороннего волшебства. Верней — колдовства, чего-то нечистого, чёрного, ведь волшебство всегда, с самого детства в его беззаботных сказках и книжках жило в уме чем-то светлым, добрым, тем, что помогало, а не топило и растворяло в своей вязкой серости без единого следа. В ней попадались вполне привычные «воронки» и «карусели», гудевшие и вообще б невидные, кабы не опавшая рудая хвоя, «холодцы», морозные проплешины ледяного инея; из неё появлялись и ныряли обратно бессчётные деревья, в высоких кронах которых, по соседству с невидимым небесным светилом, шелестел холодный моцион ветра и моргали непонятные разноцветные огоньки. Часто попадались заражённые пятна, петлять меж которых, сберегая в поле зрения всех по бокам шедших, представлялось не абы каким вызовом. Дозиметры, детекторы аномалий и жизненных форм, как и всё прочее, имевшее в себе электроники больше чем в табуретке, сбоило, включалось в выключалось по щучьему велению, не знало вообще, куда себя деть, и жило своей собственной дурной жизнью, отчего каждый новый шаг не внушал ни йоты уверенности. Дегтярёв с Меченым, Зулус и его отряд продвигались медленно, едва не по сантиметрам, и были совершенно одиноки в ровно круглом пятачке среди мглы, где взгляд мог ещё хоть за что-то ухватиться. Глава «долговцев» порой останавливался, доставал карту и тужился в попытках понять хоть отчасти, где они все находятся, сверить спешно тонущий в неведении пелены маршрут. Благо, заставить сдаться старый-добрый компас лес при всём своём безусловном желании так просто не мог.       Так, в этой мерной и тягучей, звенящей фантомной тишине шли шаги за шагами, мгновенья за минутами, и чем дольше это продолжалось, тем больше неясного и непонятного являлось из тумана вокруг. Попадались лысые, будто лунные кратеры, деревья со множеством чудовищной толщины стволов, похожие на вкопанного в грунт морского ежа, размерами только больше оного в сотню раз, в совершенстве неестественные разломы и рытвины в земле с почти отвесными колодезными краями-стенами, шедшие в непонятной глубины черноту; встречались порой невиданные доселе никем из группы аномалии вперемешку с теми, что виделись каждый проведённый в Зоне день. За всем этим пугающим и безызвестным многообразием аномальных причуд диких неисследованных мест терялся в сознании наглядный и удивительный факт того, что на пути им не встретился ещё ни один мутант. Муравьи, жуки, пауки, без которых лес был точно космос без звёзд, — и те, казалось, убрались из парадигмы мира веяньем воли свыше.       — Это ещё что, чёрт его раздери, такое? — в недоумении пробубнил себе под нос шедший левее Шляпа, увидав в туманном отдалении небольшую группу парящих над землёй огромных мыльных пузырей, шедших волнами и формами напоминавших кучку наваленных в ящик базарных картошин. Понаблюдав на «малом ходу» за их вальяжным барражированием, он повернул голову в сторону Зулуса и крикнул ему: — Эй, командир! Неизвестная аномалия метрах в ста на десять часов.       — Вижу! — проголосил в ответ тот, остановив шаг и взявшись разглядывать круживших друг за другом в вялом вальсе пузыри. Вслед за ним встали на метах и все остальные.       — Встречали эту хрень раньше? — ожидаемо спрошено было им у топтавшихся рядом Дёгтя с Меченым. Те, сверля глазами новое детище Зоны, как и прочие, лишь повертели головами.       — Никогда, — признался Александр.       — Неужто? — Зулусу, как и остальным, не без труда далось взять в толк, что двое тех сталкеров, с которыми они пошли в рейд и чьи прозвища висели на слуху у всех от Кордона до Янова, оказалось, могли чего-то не знать и прежде не видеть. — И в Припяти, на «Юпитере», на станции?       — Вот те крест, — развёл руками Меченый. Зулус глянул на него, пересёкся взглядом, потом, налившись ещё большей хмури и заострённой опаски, бившей в виски, как мигрень, вернулся буравить зенками впервые встреченную аномалию. Словно почуяв его взорвавшиеся под сводом черепа мысли, один из пузырей отчего-то вдруг лопнул и разлетелся на сотни скопов таких же, но маленьких, похожих на те, что пускают, прогуливаясь по парку, озорные детишки.       — Чёртова Зона, — невольным почти шёпотом произнёс Зулус. — Правду говорят: расползается она, гадина, всё новых аномалий на свет рожает… — Он помолчал, посмотрев вперёд, и продолжал шипеть себе под нос: — И ни одной вшивой твари вокруг… Не верю… Не верю я, сука, этому! — Глава группы тихо и кулуарно, почти незаметно для окружающих его раздухарился, побагровел, сжал зубы от набегавшей новыми и новыми волнами ярости. Ощутил, как планомерно и быстро закипает бурлящая внутри лава, и понял вдруг, что всё это не его — это тяжёлая, свинцовая печать чёртова проходимца-леса, стальной плитой гидропресса опускавшаяся на его отбивавшиеся по мере сил извилины. Тогда напряжение ушло. Быстро и без фонтана безудержной экспрессии, так же, как и накатило.       — Это лес им на мозги давит, скорей всего, — предположил Дегтярёв, которого настойчивый древесный пси-фон, наоборот, расслабил и избавил от пустопорожней растраты нервов. Не вверг в апатию или приступ аутизма — просто подарил ему здоровый и ржавый болт, предложив беззастенчиво водрузить его на всё грядущее. — Вот они сюда и не заходят. Ну, или мы просто вошли в угодья какой-нибудь химеры или чего похуже.       Зулус нашёлся, что ответить, развивая дальше их общую мысль, вот только Дегтярёв его уже не услышал — до ушей его изумляющим удивлением докатилось обескураживающее из уст Меченого «ква-ква-ква, ква-ква-ква, ква-ква-ква». Взглянув на друга, Александр обнаружил его лениво разглядывавшим смазанные в монолитное сизое одеяло облака с задранной кверху головой и тихо напевающего себе под нос эту дурацкую мелодию. Конфуз вызывало чёткое его, как принцип отличия права от лева, знание, что нашёптывать себе что-то под нос от скуки Меченому не свойственно было отнюдь.       — Что это ты там причитаешь? — пытливо и едва не возмущённо выспросил он у него, впившись взглядом глаза в глаза. Меченый посмотрел на друга сперва без крупицы понимания, потом вдруг осёкся и, удивившись, сам понял, что заставил его делать проклятый тысячу раз аномальный лес.       — Вот те на… — вздохнул Дёготь и, обращаясь, с виду, в пустоту, но, тем самым, как бы и ко всем прочим, хоть и не имел уверенности, что его до конца поймут, спросил: — Никто хоть покамест не обосрался?..       Выяснилось, что неутешительная и крайне досадная участь сия мимо всякой воли навалить себе в штаны до этого момента, к счастью, никого ещё не настигла, и группа двинулась дальше, глубже в бесконечную и бесконечно мрачную рудую чащу, не прекращавшую раз за разом преподносить всё новые сюрпризы. Неясное и невиданное никем из них раньше, слывшее выдумкой, вымыслом, не больше чем хвастливыми россказнями пьяных тщеславных ветеранов для неотёсанных и необстрелянных новичков-«головастиков», принимавших на веру всё, только реальное и сущее сейчас перед глазами неоспоримее неба наг головой и земли под ногами. В уютной тени низких пышных ветвей ютились нереалистичных габаритов боровики и подосиновики, мухоморы с бледными поганками, которых хоть сейчас бери да всем скопом заноси в книгу рекордов Гиннесса. Редкие из них не росли облюбованными семьями слизней размером с ужа, улитками, панцирем которых можно было убить. Где-то шли меж аномалий протяжными рядами десятки тёмно-коричневых, почти чёрных груздей, отдельные из которых диаметром шляпок могли заткнуть за пояс добротный дождевой зонт. Мало того, почти всех их фосфоресцировавшей пудрой укрывала какая-то яркого голубого сияния мелкая пыльца, веявшая духом снежной вьюги в жёлтом кружке фонарного столба. Подле них попадалась порою шипастая, тернового вида лоза, ползшая по земле в бесконечных и яростных битвах со мхом и карабкавшаяся по рыжим ветвям куда-то в туманную вышину. И так почти что везде, повсюду, с каждой второй минутой и каждым третьим шагом, пока в какой-то момент взбудораженное внимание себе не забрал приглушённый и мерный набат хлопков. Ненавязчивый, редкий, но спокойный, он шёл навстречу группе из вязкой и мокрой густой неизвестности, заставляя сердце нагонять компрессию в артерии. Скоро к нему парой прибились исходящие из той же серости яркие белоснежные вспышки, будто там, за близкой и беспросветной кулисой мглы, поджидала стая журналюг-папарацци. Они становились всё ближе, подкрадывались, и постепенно разорвали слой тумана, отделявший нервные домыслы от правды воочия. То тут, то там вырисовывались из сизого грядущего опалённые чем-то сосны, чьи стволы и ветви понизу укрывал чёрный, как смола, некроз коры от ожогов, а под ними чертились в подстилке земли ровные, таки же чёрные плеши. Грызшее деревья жаром «что-то» не заставило себя долго ждать: у обожжённых сосен поочерёдно и хаотично, с порядочной паузой в пару кисельных секунд возникали из воздуха быстрые вспышки, походившие на вырывавшиеся в один миг из точки пространства четырёхконечные зори, каким рисуют их, утренних, на холстах и полотнах. Слепящий свет их шашкой рубил по глазам, гром хлопков завывал уши удавкой противного тонкого писка.       Ожидаемо, в прошлом такое никому на пути не встречалось. В том числе — и Дёгтю с Меченым, спрос до которых в таких вещах, ясно, добирался первым. Они лишь вспомнили о чём-то отдалённо похожем на пустынных и тоскливых, бездейственных и коматозных лишь на первый мимолётный взгляд улицах покинутого города-призрака энергетиков, где всё меняется быстро и постоянно, а они сами бывали давно. В ушедшем бессрочном прошлом, память которого, словно тёмные закутки меж куцых мебельных ножек — пылью, начала обрастать таких же густым бородатым туманом, который держал сей секундой в плену их всех. Посему осталось лишь отметить в голове очевидное то, что опасна была аномалия наперво жаром, и действовать по безотказным лекалам золотого и гравированного реками крови сталкерского правила: оценить внезапно встреченное неведомое чёрте-что из как можно более серьёзного далека и обойти если не двадцатой, то, хотя бы, десятой тропой. Сделать так Зулус и велел. Меж выпаленных чёрных проплешин, ностальгически пахших костром, расстояние всюду держалось приличное, такое, что там без хлопот пролетела бы хоть муха, хоть целый вертолёт, но брать судьбу на «слабо» желания, резонно, ни у кого не заимелось: группа в едино-монолитном составе свернула в сторону и взялась огибать аномальную зону дугой. Так же, словно измываясь над стоявшими в острие атаки и крутанувшим штурвал влево сталкерским шестым чувством-чутьём, выдалась отнюдь не такой короткой, как хотелось порядком уставшим уже ногам. По правую её сторону всё тянулись и шли разбавленные «фонящими» пятнами чёрные кляксы; более того, они ещё, точь-в-точь как партизаны из поговорки, не чурались становиться толще. На смену их худо-бедно ровным издали кругам приходили смазанные, размашистые бесформенные проплешины, поочерёдно росшие и усыхавшие габаритами. Их горелая чернота начала идти пристанищем «жаркам», чьи ленивые, но злостные и бившие вокруг жаром факела привлекали пресловутую блуждавшую звезду-хлопушку, и их совместная озорная игра красно-белого пламени, сыпля и плюясь искрами дальше палочки бенгальского огня размером с водосточную трубу, воссияла реконструкцией рождения нового Солнца. Порой их пламенными в обоих смыслах овациями дополняли раздувавшиеся рядом «адовы кольца», рассыпая в стороны вереницы оранжевых огненных бубликов. С безмерно тёкшим временем эту картину освежил принесённый ветром с левой стороны озон. А коли дыма без огня не бывает, совсем скоро из бездонной пелены тумана, объясняя его, донеслись трещотки сухих электрических «сверчков» и блуждавший во мгле, словно в древнем аналоговом экране, упитанный голубой огонёк. Очередной неведомый пришелец из сизой густоты, он, по мере медленного, но упорного к нему приближения становился всё чётче, проявлялся, подобно фотографии в инфернально-красной комнате, и стал наконец похожей на дитя снежинки и шаровой молнии «теслой». Рождая непререкаемый хруст и сотни разрядов маленьких хищных молний, она, возвышаясь к небесам и снижаясь обратно к земле, размеренно плелась по своему пути, что опоясывал нечто, видом своим умевшее изумить любого человека из семи с лишним миллиардов живущих. Мужчин и женщин, молодых и стариков, опытных и «зелёных» — кем бы они ни были и что бы на пути жизней своих не встретили, как бы не убеждали себя в том, что удивительное на просторах открытой их бренному бытию вселенной иссякло давным-давно. Всё равно. Увидев это, немо и безвольно вкопались в землю все: и Зулус, и его «долговцы», и Дегтярёв с Меченым. Поначалу всем даже показалось, будто огромное, исполинское, инфернальное и гигантское, по всей видимости, дерево, состоявшее из нескольких витиеватых щупалец, сужавшихся к концам и совершенно безлистых, напоминавших формами бараний рог, диаметром своим никак не скромнее пятнадцати-двадцати метров, не более чем плод ужаленной в задницу коварным пси-излучением фантазии. Психический, психоделический даже морок, который в реальности существовать попросту не мог. Ведь коим образом вообще могло явиться на свет такое древесное существо? Верней бы, даже, было назвать его, скорей, кустом, ибо в высоту оно, словно стыдливо прячась от постороннего созерцания, едва ли превосходило росшие рядом нормального строения сосны, распространяя свои толстенные отростки, усыпанные какими-то странными «холодцовыми» ураганчиками, в ширь и в стороны. Вокруг них и кружилась вальяжно одинокая «тесла», и, отчётливо виделось, если бы всех их уместить в безупречно-ровный круг, который способен вычертить на листе бумаги штангенциркуль, диаметром он никак не выдался бы меньше трёх сотен метров. Единственный вставший во главу потрясённого до глубины души сознания вопрос вовсю жаждал познать, каким образом эти огромные стволы-отростки, шедшие порой едва не горизонтально и похожие тем на одеревеневшую змею, умудрялись без намёка на малейшее колыхание сохраняться в составе их общего пучка-корневища и не обламываться под тысячетонной тяжестью своего веса. Впрочем, вопрос этот от рождения своего в головах обречён был стать тем, чей ответ никогда не покинет эфемерных и неосязаемых архивов сокрытых под семью печатями архивов вселенских тайн.       Шляпе с Горохом это вопиющее и курьёзное растительное образование без йоты задержки напомнило ту злосчастную выкорчеванную колоду, на которой они с болью и скорбью простились с командиром и побратимом, но выжили сами. Они вдвоём не знали, видел ли кто-то из их группы что-то похожее на иных тропах искажённых и перепутанных реальностью с вымыслом разорванных островов, да так и не успели ничего ни у кого узнать и ничего никому рассказать: Зулус, подивившись увиденному вместе с Дегтярёвым и Меченым, сделал жест двумя пальцами и велел продолжить шаг. Тихий и гулкий в киселе тумана многоголосый шорох десятков берц, опускавшихся раз за разом в ломкую мякоть рыжей подстилки, возобновился, продолжился, и огромный крючковатый древесный массив, оставшись в нейронном потоке памяти тем, что не раз потом зазвучит у тёплых вечерних костров, так и ушёл обратно во мглу, будто никогда и не покидал её липких и мокрых чертогов-кандалов. Исчезли в сизых клубящихся кудрях его гигантские закрученные стволы, иссякло веявшее от его громады озоном и едким химическим «холодцом», нырнул в рябящую далёкими звуками тишину треск электрической «теслы», и вместе с ним остались позади обойдёнными чёрные горелые плеши в диковинном аномальном поле. Тускло видимыми в раздвигавшем пелену кольце остались лишь неизменные, вездесущие, дико и хаотично росшие на километры вокруг рудые сосны, их спутники мох и грибы, припорошённые светящейся синей глазурью, бесконечная свинцовая гряда в вышине, всё веявшая и сеявшая без передыху мелкий противный дождь, тоскливый и заунывный вокал пробивавшего комбез ветра да бившие волнами заострившейся паранойи беззвучие. Её не уставал, никак не утомлялся хоть на единый миг нашёптывать прямиком в череп псионический инфернальный шёпот леса, отмахиваться от которого неизбежно утомляло, дразнило. Туман вокруг густел, словно гороховый суп, трясся, ничего не происходило, не менялось, и всё настойчивей оттого звенела в сознании выжигавшая нервы напалмом мысль о том, что они все заблудились, что топчутся на одном-единственном месте, сами того не зная. Виной всему шла чёртова серая и беспроглядная пелена, не дававшая видеть вдаль, скрывшая от страждущих глаз почти всё ра чертой считанной сотни метров, даже окутанные маревом молний высоченные и ржавые антенны «Выжигателя». Зулус всё так же порой останавливался и корпел над картой, орудовал компасом, который, вроде как, всё ещё не врал; Огарок у него под рукой всё так же силился раз за разом пробудить таки радиостанцию и поймать эфир, вот только облегчения от этого уже никому не являлось. Стократ меньше шансов ему оставила лёгкая и жиденькая пока ещё тень замаячивших в невидном горизонте сумерек, пустив по небу первые робкие, неокрепшие пока ещё своей устрашающей темноты, которая здесь, в этих диких и безжалостных нравом неизведанных землях далёкой Зоны, яснее ясного и вернее верного означала неминуемую безальтернативную смерть.       В таком гнетущем и грядущем темпе продолжало тянуться в потоке времени неумолимое настоящее. Тучи сгущались, неотвратимо хмурились, готовая что-то страшное, что-то очередное роковое за пугающе близкой гранью подбегавших из дебрей наступавшего будущего секунд — кристально чистая ясность этого гробовой тяжёлой поступью пришла ко всем. Она медленно, постепенно, укус за укусом забарывала и одолевала из последних сил сопротивлявшуюся волю, твердящую в отчаянном бреду, будто всё это лишь ярая дьявольская проповедь чёртова леса, давящего на мозги и втискивавшего в голову то, чего в ней на самом деле не было; своим шквальным бураном заметала в сугробы снега обледеневшую душу. Её мрак и страх отменно быстро заграбастали разум в свои чёрные руки, установили диктат в головах, в судьбах, и, наконец, устав промедлять, перетекли в реальность. Картинка у всех перед глазами окунулась вдруг в лёгкую фиолетовую гамму с пляшущими в неё мурашками, как если надеть цветные очки и наблюдать через них бойкую вьюгу, и покатилась назойливой рябью «помех», будто чья-то невидимая ментальная рука заёрзала шершавыми пальцами по извилинам и заставила непроизвольно начать играться настроенным матушкой-природой фокусом зрачков. Впрочем, это она и была: ни Зулусу с «долговцами», ни, тем более, Меченому с Дёгтем не ушла вечность вразумить, что им на головы очередной коварной пакостью свалилась пси-собака, а то и не одна. Под злостный рык её сиганувших из тумана фантомов, нечётких и покоробленных от диссонанса с псионическим фоном леса, но оттого никак не меньше безобидных, организм вмиг пустил по венам лошадиную дозу шипящего адреналина, и всем стал не секрет, что, окажись здесь каждый из них по отдельности, а не в крепких рядах подготовленной группы друг за другом как за каменной стеной, кирпичей в штанах избежать бы не удалось железно. Одинаково как и неминуемой гибели, ведь отправить в одиночку стольких призрачных гончих обратно во мглу, из которой они всё сыпались и сыпались, словно камни с утёса, не достало бы ни времени, ни патронов. Главе отряда не пришлось давать команды, орать, будто угодившему в застенки спецслужб несчастному, указания к действию: бойцы среагировали мгновенно, чётко, иначе бы, казалось им, их здесь и не было. Не имея малейшей возможности догадываться о том, что лучшим их подарком генералу Воронину было бы сейчас швырнуть автоматы в воздух и смиренно принять конец своих жизненных путей от слюнявых кривых клыков, они вмиг разбились по парам и взялись оголтело истреблять псин-фантомов, прикрывая друг друга. Стреляя тогда, когда напарник сменяет пустой «рожок» полным, и создавая тем самым беспрерывную череду огня.       — В стороны!!! — что было мочи в могучих лёгких загорланил Зулус. — В стороны, расходитесь!!!       Яростно поливавшим по набегавшим оравами со всех сторон собачьим призракам «долговцам» пришлось оставить идею кучковаться друг к другу ближе, дабы не затеряться в тумане, как тот самый ёжик из старого-доброго советского мультфильма, и, выбрав из двух зол меньшее, начать увеличивать дистанцию между парами. Так гласил разменянный десятками, если не сотнями жизней охотников Зоны принцип, и отказаться от него сейчас означало бы совершить последнюю в жизнях глупость. Всё просто: имея много разрозненных целей для атаки, пси-собаке намного сложнее давалась её охота, в разы тяжелей ей было порождать своих новых фантомов. Она теряла концентрацию, быстрее выбивалась из сил, вот только главный её козырь всё ещё держался с ней — от стрелков её отстранял начавший во зло густеть туман, и она, ощутив, что прекращает справляться, могла просто улизнуть и спастись. Пока же, правда, отдалявшимся друг от друга мимо воли Зулусу, бойцам и Дегтярёву с Меченым виделось, будто силы её — или, скорей уж, их — только растут и раздухаряются. Фантомов едва ли стало меньше, их яростный напор и рыки не стихали, не таяли, и, отбиваясь от них, почти никто не сумел заметить, что стены сизой пелены насупились, ужались, ненавязчиво начали сходиться всё ближе. Это ускользало от ввергшихся в раж схватки, в безумное исступление боя разумов. Каждый остался наедине с собой, бок о бок с напарником и с тучей похожих на зажёванные в принтере фотографии призраков поверх мушек, которые всё шли и шли, вырываясь из вязкой серой полости заколдованного тумана, согнувшего и сжавшего до упора своё сизое кольцо. Битва накинула шоры на головы, заставила отбросить и отмести всё, кроме автоматов в руках и фантомных псов вокруг, всё отдаляться и отступать куда-то в неизвестность, спасая жизни от посягательств не имевших места в физическом мире клыков.       Шляпа с Горохом не заметили, как ускользнули ото всех остальных, кто был рядом; как ушли в туман и не видели больше никого. Они стреляли, остервенело орали что-то друг другу, меняли магазины, заботясь только лишь о том, чтобы их не сбили с ног и не порвали в лоскуты, как ту самую чёртову грелку, которую никто из них и в глаза-то ни разу не видел, только на картинках. А мечтавшие об этом Тузики всё сыпались из пелены, никак не стремясь прекращаться, и было как на духу неясно, когда же они, наконец, кончатся и избавят от хлопот. Их злобный рык летел и касался ушей отовсюду из окутавшего землю молока, звучал из неё многоголосой канонадой, которую начали наполнять крики других «долговцев», не прекращавших стрелять и содрагать рудую чащу шумом, который её злил и раздражал и, быть может, в ответ на которую она и вызвала этот в вопиющем совершенстве непонятный и беспросветный туман. В его шумную и адскую феерию ворвались крики боли, отчаянный визг, прошедшийся не ножом — грейдером по сердцам двоих напарников, рана утраты которых всё ещё алела как свежая кровь. Будто этого мало, из прелого белёсого зазеркалья за их спинами послышался давешний ворчливый треск «теслы» и хлёсткие хлопки той самой непонятной аномалии-хлопушки. Они поняли, что, отступая и отстреливаясь от чернобыльской твари, отошли обратно к пройденному уже месту. Не успели опомниться, удивиться и обомлеть мельком тому, как умудрились одолеть такое расстояние в считанные минуты, да ещё и «задним ходом», как Горох оступился обо что-то и упал спиной прямиком в чёрную выгоревшую плешь. Влажный, как губка, воздух вокруг обдал его невыносимым изнемогающим жаром, вдохнув который, он ощутил, что задыхается. На него набросилось сразу два пса-духа, и он приготовился, закрылся от них своим автоматом, вот только призраки вдруг без следа и звука сгинули в двух взметнувших ввысь огненных столбах нестерпимо жаркого и яркого полымя. Их бросили «жарки», меж которых свалился «долговец», и их пламя, не дожидаясь момента, пока его лицо обуглится в чёрную асфальтовую корочку, и он уже ничего не сможет увидеть, начали своё инфернальное представление, которое Горох запомнит без малейшего шанса хоть когда-то забыть на всю свою, быть может, далеко ещё не оконченную и не короткую жизнь. То, что развернулось перед ним, в первую свою четверть секунды отказалось восприниматься им как действительность. Он знал, что это глупо, что в Зоне может быть всё — она показывала ему это прямо сейчас, вот только невежда-сознание опять упиралось рогом, упрямствовало самим своим животным истоком, который было не одолеть и не обмануть. Не хотело оно брать на веру возникших прямо перед ним из пыл «жарок» ангелов. Высоких, явившихся сплошь слепящим жёлтым огнём существ с необъятными крыльями Фениксов и головами, казалось Гороху с земли, под самой кромкой заключённых в цементный купол небес, лица которых тонули во пламени и не давали себя разглядеть. Заорали они, впрочем, совершенно по-дьявольски, невыносимым, рвавшим уши слиянием жуткого животного визга и высокого механического скрежета, так, что у «долговца» душа убралась даже не к пяткам — к самим мизинцам; а потом и вовсе раскинули огромные, как у изломов, тонкие длинные руки с химерьими когтями, метавшими языки пламени аки печная топка, и кинулись на Гороха вырывать его расквашенный паникой дух из тела и уносить с собой в пылающие дебри безвозвратного забвенного иномирья. Тот, не помня себя от кромешного ужаса, прикрыл голову сжатым в руках до побелевших костяшек автоматом, вожделея прикрыться его железной холодной плотью от ожившего адскими ангелами и бросившегося на него огня, и закричал так, что стоявшего подле над ним Шляпу ледяным колом пронзило от ног до макушки. Он, целясь так, чтобы не размазать мозги напарника по выпотрошенной огнём траве, ударил одиночным по нависшему над Горохом пси-призраку, пытавшемуся полакомиться его «калашниковым», и тот исчез из реальности жидким желтоватым облачком. Стоило ему развеяться в киселе возмужавшей мглы так же, как исчез в ней, ушёл эхом в её безграничную мокрую серость гулкий одиночный приговор выстрела, как взгляд переполошённого до крайности Гороха обрёл какую-никакую чёткость, осмысленность, перестав напоминать околевшие от бреда белой горячки зенки пропойного ханыги. Глаза его часто и нервозно заморгали, будто веки вместо губ пытались заглотить не достававшего, такого блаженно прохладного воздуха; потом зрачки чуть выросли из двух мелких точек и вгрызлись в Шляпу, подскочившего к упавшему другу и протянувшего ему руку.       — Ты в порядке?! — истеричным от напряжения тоном выпалил он, перепугано глядя на Гороха. — Вставай.       — Ты их видел? — осипшим в ноль тоном проблеял тот, неуверенно, будто пугливо хватая протянутую ладонь и так же робко поднимаясь. Тело слушалось его команд, шок понемногу отступал, точно жар с выключенной конфорки, оставляя последствием лишь мертвецкую бледноту.       — Ага, видел. И, сука, не одного, — Шляпа с чуть приоткрытым невольно ртом посмотрел в сторону, взявшись настороженно сканировать взглядом туман вокруг. — Хорошо хоть, закончились, мрази… — Он злостно, вкладывая всё накипевшее за долгие часы этого чёртова чёрного дня, сплюнул на землю.       — Да не их! — взбудоражено воскликнул Горох. — Ангелов! Ангелов, которые только что набросились на меня! Огненных, больших таких, — и здесь он, вспомнив вдруг нежданно-негаданно из-за схожей фразы бородатый, как Дед Мороз, «долговский» анекдот про «Свободу», совершенно неожиданно для себя, будто принуждённо кем-то извне добавил из него: — с клювами! — И так же мимовольно залился нервным дёрганным смехом, зазвучавшим в туманной тишине страшнее воя кровососа, хотя никаких клювов у напавших на него «ангелов», конечно, не увидел и близко. Так, гогоча, он был страшен, жуток, страшнее и жутче любой пси-собаки; ввергал в оцепенение лучше донёсшегося бы прямо сейчас из далёкой дали гласом смерти рыка химеры. Странно, но тон его язык никак не повернулся бы назвать безумным, и от этого он лишь ещё больше пугал и ужасал.       — Эй, Вить, — Шляпа ухватил напарника за плечи и, глядя прямо в ясные, осмысленные его глаза, несильно встряхнул. Тот, на превеликое, неописуемое для него, едва не побелевшего от такого пассажа, счастье перестал заливаться с виду обычным, ни минуты не сумасшедшим, но абсолютно демоническим в сюжете текущей обстановки хохотом. — Очнись, друг. Не было никаких ангелов. Никаких, слышишь? Это всё этот сраный блядский лес. Это всё он.       Сражённый бившим в него прямо в упор перепуганным не на шутку взглядом больших и близких, как никогда, глаз Шляпы, Горох изменился в лице. Ум его объял негодование, смятение, растерянность, смешавшиеся разом в горький коктейль, и он, уколотый стыдом за самого себя, опустил голову вниз. В один быстрый и мгновенный, как жизнь вылетевшей из костра искры, миг ему стало до покраснения, до отвращения даже непонятно, почему он вообще вспомнил этот чёртов анекдот и засмеялся; как он в принципе это допустил, ведь раньше никогда так во взрослом возрасте не дурачился. Смех его, казавшийся ему самому совершенно естественным в те секунды, что лился из его рта, одним неуловимым махом превратился теперь в жгущий душу срам. Гороха покоробило от него, и наваждение, неясный сумеречный морок, охвативший его минуту назад, закончился, оборвался так же резко, как и напал.       — Да, да… — неуверенно, шатко проговорил «долговец». — Не знаю, блин, что на меня нашло, да и… чёрт…       — Всё в порядке, — взгляд и голос Шляпы лучились твёрдостью и решимостью, которые хлынули на Гороха унимающим нервы бальзамом. Сам он буквально сиял от сошедшего с души валуна. — Нужно валить отсюда, искать остальных. — И он, окончательно убедившись в том, что рассудок напарника полным своим составом возвратился обратно ему во власть, возопил в безмерное, клубящееся сивым пространство: — Эй, кто-нибудь! Мужики! Зулус! Белый! — Секунда паузы в безнадёжно гробовой тишине. — Меченый! Дегтярь!       Его слова прытко утихающим эхом укатились в сизой кисель, сожравший их без следа со всеми протяжными звуками-потрохами, и ответом на них стала ткнувшая зубочисткой в сердце тишина. Шляпа знал, что мгла чертовски коварна и хитра, что она способна даже на большой, чистой от тирании Зоны земле играть со звучанием лучше, чем с пластилином, менять его, искажать пуще плотной, как свинец, городской застройки, вот только она никак не должна сейчас по-партизански молчать. Не вправе она была затыкать рты, распространять немое и глухое беспросветное беззвучие, нарушенное вдруг, спустя несколько непомерно разросшихся и медлительных секунд, рванувшим воздух вместо ответа жалобным воем и скулежом нескольких собачьих глоток, которым вторил протарабанивший барабанным ритмом стук хлопков. Он должен был обрадовать, обнадёжить навалившейся на принёсших столько проблем пси-собак напастью, но отточенное и работавшее вернее пресловутых швейцарских часов наитие, тонкая и звонкая сталкерская струна-интуиция в одночасье заподозрила строгое и однозначное недоброе. Очередное, чёрт возьми, в долгом списке злоключений и без того катившегося на полной скорости в тартарары дня.       — Да что это такое?.. — мрачная тревога в голосе Шляпы всё не соскользала с измывательской повестки раздражавшего постоянным худом грядущего. Он уже устал пугаться и сидеть без перестану на электрическом стуле не утихавших часами нервов, утомился раз за разом гадать, что прячется в мертвецки-чёрном шлейфе вступавших в настоящее минут. Внутри переливались через край, закипали маслом из адовых котлов злоба и протест раздражения, отравлявшие душу своей нестерпимой уже желчью. — Какого хрена туман такой густой? Не видно же ни зги, хоть глаз выколи!       Чувства Гороха были о тех же самых тонах. Одеяло пелены наступало всё таким же победоносным маршем, не думало захлёбываться и тормозить, и непримиримое сознание «долговца» бронелобо отказывалось верить его бессловесной и циничной лжи о том, что они со Шляпой, мол, ослеплённые битвой с фантомами от всего, что катилось и гремело вокруг них, откатились, сами того не уловив, до таких рубежей, откуда их голоса уже не доставали слуха всех остальных. Он отчётливо и ясно слышал в пылу схватки гулявшие тенями эха в войлоке тумана крики, остервенелые голоса, лай, откладывал в памяти доподлинно бывшими и нёсшимися, не смолкая, глухой стрёкот Зулусова РПК, хлёсткую трещотку АЕК Гарпии, чей девичий визг и крики не могли спутаться ни с чем иным; громкий, яростный шёпот автоматов с глушителями и фирменный раскатистый глас Меченова FN в миллисекундные отрезки тишины меж рокотом песни смерти из симфоний его и Шляпы орудий и истеричного рычанья призрачных псин. Их обоих, напряжённей всё с каждой секундой ждавших ответа от нахмуренной серой бездны вокруг них, ударом кастета под дых пронзила вдруг гадкая мысль: а что, если эта вторгшаяся в сущее тишина — так же, как псы, фантомна? Что Рыжий лес, в закрытое и священное царство которого они все без спросу влезли, не вытерев ног, опять исхитрился своим чёртовым псионическим разумом и внушал её им обоим с той же лёгкой руки, с которой вывернул мозги Гороху минуту назад? От неё стало по-настоящему дурно, пакостно, скверно; земля от её гнёта порвалась к тому, чтоб выскользнуть из-под ног, вот только сокрушающую дух поступь её в голове отточенным лезвием опять рассекла бравада реальности. Спонтанная, подлая, выдумывавшая сюжеты, как всегда, на коленке, она вновь брызнула из пелены жалостливым собачьим хныканьем, новыми хлопками, на сей раз от которых повалили вспышки из серости, и донесла до ушей «долговцев» чьи-то далёкие испуганные крики. Плохо слышные, всполошённые, но не отчаянные, не истошный вой предсмертья и страшных ран невыносимой боли — это сказало о доброй, вожделенной и молимой, утопической, доброй надежде на то, что больше сегодня никто не умрёт. Она была нужна двум измождённым, выкрученным до упора сродни половой тряпке душам, как воздух, как торчку-наркоману новая доза, житие без которой дальше не обернётся ничем иным, кроме как страшной агонией ковыляния по мукам финишной прямиком к бесславной смерти по уши в крови, дерьме и мраке беспросветной безысходности.       Впрочем, дальше шедшие под руку со вспышками хлопки усилились, перекрыв своим ритмичным громом всё прочее, стали бегом приближаться, а вместе с ними, похоже, ни с того ни с сего сорвалась с насиженного места «тесла» и молниеносной во всех смыслах карой понеслась туда же, куда и они, и все душевные горечи на время уступили штурвал инстинктам и рефлексам. Они обязательно вернутся позже, с новой силой, опять раздразнят раны и окропят их солью, сразят тоской, смутой, но это, ясно, только если Шляпа с Горохом останутся в потрёпанных и неустанно редеющих рядах живых, факт чего стал вдруг предметом безобинякового сомненья. Оно угрожающе быстро родилось и утвердилось громовержцем от того, что взрывы и вспышки блуждавшей звезды-аномалии, лихо вдруг чем-то рассерженной и взбеленившейся, затарахтели вокруг сущим градом, так, словно двое «долговцев» угодили под метеоритный дождь где-нибудь на Марсе, заставили барабанные перепонки бояться за жизнь, а жар от хлопков, подпитанный тиранией туманной сырости, обдав огнём кожу, стал таким пинком под зад, что напарники немедленно приступили к хаотичному, непроизвольному и крайне бодрому движению в спонтанном направлении.       Те страшные, панические и взбалмошно нёсшиеся чистым сумасшествием секунды резонно им в подробностях почти не запомнились. С восхождением в реальность этого, казалось им, Апокалипсиса, подсознание среагировало куда лучше загнанного в ледяной пот ума и справедливо рассудило, что если ноги, не жалея мышц и связок, не сорвутся сейчас с места и не дадут стрекача хоть куда угодно, то организму его доведётся примерить на себя роль полена в печке. Это как если вполне осознанно прижать ладонь к чему-то раскалённому докрасна — ожог ожогом, а тело не будет выпрашивать у воли разрешения перестать над собой издеваться. Так же и Горох со Шляпой: они позабыли обо всём. О том, что в Зоне не бегают, что под ноги из тумана может запросто выскочить «трамплин» или «холодец», а прямо перед лицом — очередная кривая рудая сосна, точь-в-точь как-то самое дерево, которого не заметил кровосос из старой сталкерской байки для тихих минут у костра. Обезумев от разверзшегося по всем сторонам от них, они оба пустились бежать туда, куда, если туман за прошедшие вязкие кисельные минуты всё ещё не сумел одурачить их, остались где-то в плену непроглядно-серого Зулус с остальным отрядом — или, скрепя сердце, с его остатками.       Вокруг громыхало и плескало вспышками, рубило грохотом, от которого, казалось, содрогалась земля. Взрывавшиеся вокруг «хлопушки» пуще кошмарного сна ввергали в разодранные и грязные мундиры солдат с перекопанных артогнём полей Великой войны, орудия которой палили так, что гильзы за ними росли в Гималаи. Инфернальным проклятьем разила, несясь за ними, спонтанными, чёртова «тесла», остервенело и очень быстро бросаясь из стороны в сторону и пуляя молниями во всё подряд под фейерверочный град швырявшихся врассыпную искр. В стоявшем колоссом оглушительном непререкаемом гвалте грохота не слышались ни голоса, ни крики, ни даже собственные мысли, пригвождённые шумом к самой корке мозга. Это был Ад, самый настоящий Апокалипсис, подлинный Судный день, низвергавшийся на бренную длань земли прямиком из преисподней. Сколько он продолжался и длился, сколько вёл свою инфернальную дикую охоту и яро, отчаянно пытался убить всё живое, до чего только способен был дотянуться, Шляпа с Горохом не знали. Они просто и беззатейливо драпали невесть куда со всех ног, моля остаться хоть бы в живых, пусть даже не невредимых, всех и вся, что только могли вспомнить. Внутри клекотала паника, дистиллированный и чистый, как артезианская вода, ужас, и они всё нарастали и нарастали, ширились, словно пожар, пока в какой-то неясный момент Горох не зацепился берцем за паскудно подвернувшуюся корягу и не распластался из-за неё лицом вниз на мокрой рыжей лесной подстилке. Он не ударился, не вывихнул ногу и ничего не сломал — лишь иголки, ветхие и опавшие, но всё ещё острые, дружным скопом вонзились ему в физиономию. «Долговец» не успел выкашлять ни звука, ни стона, даже подумать, что вот и песенка его спета, что тут-то ему, грешному-несчастному, и конец, что свет гаснет, а кулисы во мрачной полутьме задвигаются на веки вечные. Взамен этой шедшей по программе сразу после рекламы finita la commedia, он отчего-то потерял сознание. Вполне, впрочем, возможно, что так ему лишь показалось, и в действительности он просто в отчаянии вжался в землю, обречённо уверовав, что этого падения ему уже не пережить. Вряд ли он когда-либо впредь откроет для себя эту тайну. Просто в какой-то спонтанный момент времени после нечаянной его встречи с обетованной Горох будто бы сорвался с поставленной кем-то высшим над его сущностью и волей «паузы», очнулся; машинально приподнялся на локтях и первым же делом избавил лицо от вцепившихся в него репьями иголок, начисто проигнорировав боль веленьем всё ещё катившихся в его уме катком без тормозов дуэта дикого адреналинового ража и смятенья. Лишь после он, так же машинально и механически осмотрев перед собой всё то, что попадало в поле зрения, из намертво вшитых суровым сталкерским бытом соображений выявить вездесущую угрозу, понял, что летевший на полной скорости к своей терминальной стадии Армагеддон вокруг иссяк и завершился, оставив на прощанье только пакостное чувство бытности своей обычным наваждением. Одним из растущего и растущего числа тех, которыми разъярённый Рыжий лес плетёт свою лоскутную призрачную плетень внушённых иллюзий и бесстыже заменяет ею спешно сваливающую в закат реальность. Серость в ней со всё той же решимостью преобладала надо всем прочим, а сизые кудри извечного здесь цербера-тумана откатились обратно до вменяемых границ, на вахте которых он и встретил группу на подступах ко своему сосновому обители. Последний сильно нахмурился, насупился, говоря о том, что плотоядная хищная темнота уже совсем на за горами и летит навстречу семимильными шагами, но теснимого ею света хватило, чтобы увидеть чуть впереди чьё-то лежащее на земле ниц тело и с очередным ударом кола в грудь узнать в нём Шляпу.       Горох сорвался с места так, будто бежал стометровку, наплевав в высшей инстанции на жгучую тяжесть в уставших уже ногах, пулей подлетел к напарнику и, отчаянный вне себя, начал его тормошить. Оказалось, Шляпа успел вернуться в сознание минутой раньше и был жив и, окромя подпаленных от всего произошедшего нервов, цел. С Гороховой помощью он вернулся в вертикальное положение и огляделся.       — Чёртов туман отдалился… — рассеянно проговорил он, чуть помолчал, пялясь перед собой в никуда в одних только ему известных размышлениях, и сказал, глядя вверх: — Темнеет. Сука… Что это, бляха, было вообще такое? Ты когда-то такое вообще видел? Вспышки эти хреновы… А «тесла»? Ты когда-то вообще видел, чтоб она так носилась?       — Да я их всего-то видел раза три-четыре от силы! — воскликнул в ответ Горох, и они оба ещё помолчали, давая себе окончательно опомниться и собрать мысли в хоть какую-то кучу. Они от всего сегодняшнего дня, очернённого и проклятого всеми известными человечеству силами, от сумасшедших пятнадцати с копейками часов, что в лёгкую могли дать фору всем прожитым прежде ними в Зоне годам, разбились в снегопады дребезг и носились в сознании пустыми и бесполезными.       Двое «долговцев» были сейчас дезориентированы в самый возможный край, потеряны, напуганы и едва не отчаявшиеся. Они не знали, что толком вообще произошло, не знали, где весь остальной отряд, целы ли они и живы, а главное — с кричавшей, ревевшей быком досадой и зубным скрежетом не понимали, что делать дальше, как им, двум несчастным мошкам, выпутываться и спасаться из этой могильной и бескрайней паутины Зоны. Никогда прежде она не обрушивала на них такой разрушительный и оглушавший свой гнев, не преподавала таких ломавших об колено и выжимавших тряпкой уроков, не давала таких отвесных тумаков. Они видели смерти, знали боль, кровь, дерьмо, ужасы, что лихо совращали ткань познанного родом людским раньше, но ни единого прежде разу всё это не сплеталось инфернальным симбиозом в такой чёрный и едкий концентрат, не валилось всей силой и скопом, всей своей страшной мощью и гнётом в один краткий в мерах долгих густых лет момент, на раз-два способный без усилий раскурочить психику и преломить волю даже самого стойкого, самого бывалого и матёрого, того, кому сам чёрт не брат.       Превозмогая весь этот крамольный и оккупировавший душу до последней её фибры буран, во всю силясь выгнать его из себя, Шляпа с Горохом вошли в действие и, взяв в руки рации, попытались связаться хоть с кем-то. Они перебрали всех, назвали в холодную и безразличную прорезь «моторолы» каждого из группы по нескольку раз, но слышалось оттуда лишь всё новое и новое молчание, становившееся с каждой попыткой, от имени к имени, всё тяжелей и невыносимей. Светлая, вожделенная и молимая ими надежда услышать хоть кого-то в заветный ответ с каждым его мигом испарялась быстрей растёртого в руках антисептика. Звенящее в тишине беззвучие, протяжное и многосекундное, шло из подавленного лесом прибора загробной поступью смертельного приговора, вопиющее и нерушимое бессилие против которого подливало масла в пылавший уже не первый час пожар. Языки его раздухарявшегося полымя выжигали всё живое внутри, пекли так, что двоим «долговцам» хотелось сим мигом лишь упасть на колени, колотить землю и орать подобно умалишённым, как тогда, на берегу злосчастного проклятого ущелья, отобравшего у них Юнкера с Осьминогом. Отчаянье рвануло ядерной бомбой, возросло, как тот самый гигантский стебель из трёх волшебных бобов, переступило все границы, все грани и рубежи, а выставить ему в ответ было нечего.       Справедливо сочтя, что иным делом они вдвоём просто-напросто сбрендят с ума и пополнят ломаные ряды пускавших слюни «кадавров»-зомбированных, Шляпа с Горохом приняли вторую дозу пси-блокады, втрое большую от той, какую назначал Зулус. Ломко хрустнули серые упаковки, откупорились дрожавшими бледными руками потёртые фляги с водой, и жадно проглоченные красные таблетки снова пришли в так нужную сейчас помощь не хуже инсулина в нём нуждавшемуся: явившаяся было на порог паническая атака убралась восвояси, будто поймавшая сноп соли в ягодицы, муки и тревоги в своей ярой синергии по сводами черепа захлебнулись, восприятие реальности встряхнулось, облилось водой из ведра, и напарники стали теперь пригодны хоть для каких-то дальнейших действий. Рассудив, будто ниспосланный на их головы Зоной неведомый аномальный катаклизм отдалил, отбросил их от остальных «долговцев», либо же их от них, Горох и Шляпа решили двигаться дальше, к той самой затерянной в бесконечной череде рудых сосен деревеньке Корогод, которая, со слов не ведомо где бывшего и живого ли сейчас Зулуса, верного и отважного командира и лидера их посланной Ворониным к чёрту на куличики группы, значилась в планах стать их перевалочным пунктом на час губительной тьмы. Та же никак не хотела и не желала ждать, всё надвигалась и плыла из-за сокрытого рыжими кронами горизонта по низким туманным небесным дланям, пожирая тусклый увядающий свет и минутой к минуте напоминая о том, что, мол, если кто не спрятался — она не виновата. Напарники не в первый год топтали проклятые земли Зоны и знали это стократ лучше своих собственных пальцев на грубых мозолистых пятернях. Они примерно знали, помнили со слов главы отряда о том, где лежала заветная деревушка — это было, право, не так уж далеко от них. Вернее, от того места, где их всех градом средь ясного неба настигла буря, но ничего большего, никакого другого выхода предлагать им один хрен никто не рвался. Вот они и пошли туда, продираясь сквозь рыжие и мглистые, но впредь уже, благо, мирные чащи, лишённые всяких альтернатив, и скоро-таки узрели на своём близоруком горизонте какие-то ветхие, покошенные и поросшие сплошь мхом и лианами домики, кучкой стоявшие средь дикого «фонящего» леса бок-о-бок с деревьями и безо всяких видных следов пусть и мёртвой ныне, но живой когда-то цивилизации. Никаких табличек, проводов электричества, дорог, пусть даже грунтовых, ни единого следа того, что место сие было когда-то взаправду возведено людьми. Оно смотрелось таким же, как и всё поголовно прочее вокруг в этом забытом богом лесу: неказистое, старое, приторно неестественное и веявшее оттого духом такой опасности, какую не зазорно отнюдь будет лишним разом обойти десятой дорогой и навсегда забыть. Разом лишним, но никак не этим. Шляпе с Горохом по дрянному указу их плешивой и проклинаемой ими с детства чертовки-судьбы ничего не осталось, кроме как войти туда с призрачной надеждой встретить там кого-то из своих за пазухой.       Дорогой им встречались торчавшие из рыжей подстилки то тут, то там гнилые останки, обглоданные дочиста скелеты, главным образом, как они могли понять, слепых псов и псевдособак. Подобных следов естественных в Зоне боен и пиршеств хватало везде, и пусть их было здесь малость больше, чем обычно встречается, «долговцы» не придали им сколько-то особого значения. Они в тот миг ещё не знали, не могли даже подозревать, что место, куда они оба угодили, в сотни и тысячи раз страшнее любого, даже самого опасного и прослывшего в молве закутка хозяйки-Зоны, пусть внешне главную свою силу оно никак не выдавало. И кабы не хитрая воля того же самого шутника-случая, настигшего остальных, они наверняка остались бы здесь навсегда и в полных отчаянья и ужаса муках долгой, как века, агонии стали бы такими же скелетами-мумиями в тлеющих от бесконечной сырости чёрных мешках-комбинезонах. А потом так же растворились бы в холодной серой мгле, стали бы неотделимой её частью, будто и вовсе никогда их и не было, будто они никогда не хотели, не стремились, не мечтали, не радовались и не плакали; будто некому о них скорбеть и не чьим сердцам тосковать по тем, кого они когда-то знали и любили.