Туманы за горизонтом

      Для Дегтярёва с Меченым битва с ордой фантомов окончилась визгливым и неясным, удивительно спонтанным ретированием их хозяюшки в какую-то ещё более от них далёкую даль густой резиновой пелены, которая под её суматошным и ярым прикрытием взяла их обоих в совершенно непроглядную опалу — оголтелое и изуверское мракобесие аномалий прошло для них огромной из пучин тумана стороной. Отголосило, отгремело где-то в мглистых дебрях за левым плечом, оставив в умах путников наследие роившихся в черепе тревогой догадок, и ушло в небытие, забрав с собой крики, рыки и выстрелы; возвратив в реальность суку-тишину с могильной лопатой в руках. Она грянула снегопадом средь яркого июльского неба, отдав настоящему лишь свой тонкий раздражающий звон и бывшую ему подругой серость, подступившую со всех сторон света вплотную и убравшую из власти взгляда всё, кроме крохотного круглого пятачка прелой рыжей подстилки внизу, блин которой утопал краями в молочной пелене. В ней Дёготь с Меченым очутились один на один с растерянностью, с непоколебимой неизвестностью всюду в паре десятков метров диаметра, со страхом, потом, раздухарённым жаром в лёгких, с нервами-громоотводами и летевшим напролом сквозь грудь набатом пошедших на усмирение сердец. Вокруг же — только вотчина кромешного беззвучия, креплёного ленивой арфой высокого ветра и бравшегося от него шелеста прятавшихся в тумане деревьев.       — Что это за чертовщина сейчас была? — возмущённо спросил Меченый у собственного смятения, перестав озираться по сторонам. — Ты это слышал?       — Куда уж тут не услышать?.. — угрюмо изрёк Дегтярёв, настороженно всматриваясь в бездну окружившей их обоих мглы. — Сзади где-то… Странно. Мы далеко отошли от той долбаной «хлопушки». Туман этот чёртов, ты посмотри! Вообще ж ни хрена не видно стало, как он успел так загустеть? — На этом слове душу его вдруг проткнул копьём пробудившийся в памяти голос генерала Таченко, сгинувшего в пространственном пузыре основателя «Долга», чья последняя в его жизни речь началась с такой же точно непроглядной пелены хищного аномального тумана. Ассоциация сработала в голове быстрее всякой логики и мыслей, осталась лихой ждать их на финишной черте, покуривая сигарету, и сердце Александра опять затарахтело.       — Хрен его знает… — сумрак в тоне не привыкшего отходить от своей извечной весёлости Меченого шёл лишь железобетонным подтверждением того, что вот теперь-то всё и впрямь очень плохо. — И не слышно ж ни черта! Всё замерло. Эй, Зулус! — Крик впитался в туман, как пролитый компот в салфетку. — Белый! — Пять громких букв на миг прервали тишину, вслед за которым она вновь воспрянула и вернулась к своей отстранённой безучастной медитации. — Кто-нибудь!..       Путники продолжали орать и горланить во все стороны, назвали каждого из отряда, слёзно прося отозваться, вот только тусклый и липкий туман не мог говорить. Он мог дать ощутить себя в роли слепого, оградить глаз от смертоносных окружных красот, обдать лицо противной и несносной испариной, но ответить на обращённые к нему слова ему было нечем. В потрёпанной и серой кобуре его висело лишь вселенское молчание, которым он донёс до двух заплутавших сталкеров простую и беззатейливую, словно пять пошарпанных и погнутых копеек, правду о том, что они здесь совершенно одни. Что канули в неведанную лету Зулус сотоварищи, растворились в наступавшем на пятки прошлом фантомы пси-собаки, и их клыкастая хозяйка — тоже, убитая какой-то неясной и неизвестной аномальной силой, прятавшейся в тумане, как страхи в темноте.       — Дело дрянь, — констатировал Меченый, подводя филигранно чёткий и ясный штрих всему тому болоту, в котором они без перекуров утопали уже едва не сутки, и где сейчас, похоже, окончательно пропали с головой. Голос его коснулся ушей смурным и невесёлым, опять дав фору зимней грозе. И Дёготь знал, как на духу знал, что дело тут отнюдь не в мозговом брюзжании леса — он сам прекрасно чувствовал, как отменно отрезвляет от его дурмана клекочущая шершнями в животе тревога.       — Полный пиздец, — от внушённого лесом раньше напускного псионического нигилизма к собственной судьбе у него внутри не осталось и единого мокрого места. Ощутив каждый джоуль костяшек реальности до последнего, он тотчас был сражён, как на дуэли, разбит подобно резко угодившей в немилость тарелке. Как бы Александр не хотел и не старался затиснуть рот воспылавшим в уме догадкам, убрать их подальше в темницу ментальных нар, голос их было не придушить. Слишком уж близко к поверхности нежились факты, слишком легко строились логикой в цитадель из больших и разноцветных кубиков детского «Лего». Оставалось только теплить в душе, пригревать в ней, как змея, призрачную надежду на то, что игры пространства не вложат им чёрные метки прямо во взмокшие от нервов ладони.       — Думаешь о том же? — речь Меченого звучала словно из головы, будто его устами с Дёгтем говорил не он, а ехидствующий и наплевавший на всё от безысходности внутренний пессимист, не удосужившийся даже для пущего эффекта явиться «ангелом» на плечо.       Дегтярёв про себя облил матом злосчастные красные таблетки пси-блокады. Буран истеричной паники в нём неуклонно набирал обороты, ввергался в запал, в безудержный исступлённый раж, держа все попытки совладать с собой за никчёмных беззубых ничтожеств, и будто деля на ноль всю служебную подготовку. Будто игриво издеваясь и над уложенным на лопатки разумом, и над пилюлями, которые, теряя эффект, словно бы сжимали все отловленные ими эмоции и скомканными в пушечное ядро бросали их обратно в беззащитного адресата.       — Так, без паники, — объявил он, обрушая на неё самую всю мощь скопившегося в душе гнева, ею же в борьбе с сознанием и рождённого. — Ещё не всё пропало, ещё не вечер.       — Нервишки шалят? — точно бы даже с какой-то авангардистской и малопонятной, размытой, как масло в луже, надеждой-посылом спросил Меченый. Так, будто подспудно для совести желал возвести на смятении друга сотню этажей собственной уверенности. Дегтярёв же в ответ глянул на него так, будто тот битый час корпел над квадратным корнем из четырёх.       — А у тебя нет, что ли? — к его удивлению, раздражённость таки не сумела в полной мере сорваться с цепи и всецело оккупировать голосовые связки, заставив с бешеной пеной у рта изрыгать желчь.       — Без паники, сам же сказал, — сталкер лишь пожал расправленными плечами. Его давнишнее умение справляться с неуместными эмоциями, сопровождавшее его на всех его жизненных путях со времён, навеки уже отправленных пылиться в архивы памяти, сейчас, похоже, вновь ненадолго стало царём горы в его голове и, в перевес выбитому из колеи Дёгтю, дало лекарство от яда дудевших во все дудки нервов. — Хрен его пойми, что нас раскидало по этому чёртову лесу, но надо идти дальше к Корогоду — все, кто ещё живы, так или иначе доберутся туда.       — Если знают, где он, — буркнул Дегтярёв.       — Вряд ли не знают. Сомневаюсь, что их не инструктировали, а если б не знали, как компасами пользоваться, — оба на этом слове с резонным сладострастием подумали о ином «компасе». О том, что не видом, но смыслом роднился с лихими пиратами из всем известных фильмов, а не привычным перекрестьем мира из севера, юга, востока и запада, — до этой авантюры б и не дожили. Да и ориентир вон всегда под рукой. — Меченый бросил большим пальцем в сторону привычно сверкавших молниями антенн «Выжигателя», видных из оборванной мглы, как человек из-за бледного тюля. Александр уставился на них растерянным и исполненным тоски взглядом, так, словно переосмыслял суть всего того дерьма, в которое они с Меченым влипли, и спустя несколько кристальной тишины секунд паузы без уверенности сказал:       — Значит, идём?       — Можем поползти, если хочешь.       Отгремели мгновенья выстрелившей чихом гейзера экспрессии Дегтярёва, устремлённой уже в который несчётный раз праведным своим остриём против поутихшего на время и вылезшего наконец опять юмора Меченого, и двое пошли навстречу туманам и соснам, таким же мокрым, рыжим, одинаковым, печальным и грустным, как серость вокруг, за чьей шторой, где-то там, в неизведанной и необузданной дикой дали, пряталась за пазухой у смерти одинокая и умершая давно деревня Корогод. Ветхий невзрачный призрак цветшего радостями и печалями сотен людских жизней где-то в прошлом места, где уже очень давно не было ни единой живой души. Где теперь нынче одна лишь разруха и запустение, затерянные в немом и вечно-исконно сером царстве смертей и аномалий, в извращённом сумасшедшей Ноосферой «там, не знаю где» из старой сказки, каким и был сейчас проклятый Рыжий лес. С самого начала этой злосчастной экспедиции Воронина его бросало то в жар, то в дрожь, будто припадочного, ввергало одним разом в кромешную скуку беззвучной тишины, иным — в иступлённый и бредовый эпилептический припадок, грозивший неминуемой погибелью всему живому. Потому-то его самого здесь почти и не было. Одинокая пси-собака, такая же потерянная во враждебных рудых дебрях, как Дегтярёв с Меченым, как Зулус и прочие «долговцы», умерла от аномалии, став тому пущим подтверждением; понуренным и безразличным рыжим соснам было фиолетово, и даже вороны, такие же извечные и верные спутники низких небес Зоны, как буро-серые росписи облакового хмурого пуха, молчали исчезнувшими напрочь, выжитые отсюда непримиримым коллективным разумом сотен и тысяч мутировавших деревьев. Он выгнал из-за стола привычные сталкерскому уху звуки и трели далёка Зоны, сурового, но не прекрасного, позволив остаться лишь безучастному вою шелеста, тоскливому напеву ветра и редким ворчливым щелчкам нечастых, но удивительных аномалий. Даже сам отпустил извилины и умолк, будто благой великодушием позволить насладиться ими, невиданными, слушая, как опускаются в прелую подстилку берцы с кровью на подошвах. Дегтярёв с Меченым это и делали, ибо больше осталось и нечего: лес был пуст и мёртв, не давая автоматам никакой заботы, и вальяжно-монотонно сменяя одну сосну другой, одну грибную россыпь — прочей; сохраняя тёплое местечко броненосному туману и показывая сюрпризами из его бледных кудрей эти самые диковинки-ловушки, по-прежнему не пророняя ни единого звука. Так напарники и шли в его скисающей от влаги пустоте, плетясь крысами под дудочку за безмятежно подрагивающей стрелкой компаса и направлением от злополучной гирлянды смутно видного в мрачнеющей дали скелета старины-«Дуги». Огибая, если нужно, разноцветные и примерно смирные причуды Зоны, даже не думая о том, чтоб иным разом умыкнуть у них случайный артефакт; шарахаясь от пятен радиации и подмечая раз за разом всё частящие вокруг останки всяких разных тварей, картины которых размахом своим наводили порою на мысли о гремевших здесь раньше массовых побоищах. Истлевшие, похожие на мощи трупы мумифицированных собак, плотей, кабанов, снорков и кровососов, котов-баюнов, полчищ сгинувших тушканов, а порою и вовсе химер, одни из которых сгнили в засохшую падаль, к которой не прикасались мухи и муравьи, чей здесь и след простыл, а другие оставили лишь музейной белизны скелеты со зловеще торчавшими из палой хвои «бочками» рёбер.       С каждым пройденным новым шагом сталкерам всё больше казалось, что проходимец-лес завёл их в какое-то гиблое «слоновье кладбище». Он будто непрозрачно намекал, что ждёт их обоих в случае, если они таки проиграют темноте в кошки-мышки, и бродившие в головах догадки, не теряя времени, получили себе в руки новые карты. Сразу после они всем дружным скопом облачились в козырные тузы, стоило только обоим невольно приглядеться к истлевшим телам: близи выяснилось, что ещё кое-как сохранившиеся трупы поголовно походили на упавшие пугала — иссохшая кожа висела на костях так же, как дырявый мешок на деревянном кресте. Это означало, что павшие мутанты, в противовес доводам первых пришедших в ум мыслей, будто они слегли в схватках друг с другом, на самом деле околели от голода.       Вразумив это, Дегтярёв с Меченым остановили шаг. Их ноги прекратили сменять друг друга и нести их обоих дальше в бездну мглы, прекратили опускаться в ломкую рыжую землю и перебивать хрустом подошв тишину, в которой мысли их обоих стали чернее той самой кусавшей пятки чёртовой тьмы на крыльце невидного за пеленой горизонта.       — Видишь это? — в голосе Александра как холод дульного среза в затылке ощущался каждый грамм объявшего его душу мрака. Меченый посмотрел на лежавшего в паре метров от их окованных металлом носков хряка-борова, здоровенного, матёрого; прошёлся взглядом по «стиральной доске» его веретенообразных рёбер.       — Сдох, — констатировал он. — От голода, как, по ходу, и все прочие.       — Никогда столько дохлых тварей в одном сраном месте не видел…       — …А это значит, что им было совершенно нехрен пожрать, — продолжал рассуждать сталкер, не сводя глаз с бурой падали и бессильно отслеживая покатившиеся по потрохам волны взметнувших на дыбы нервов. Одну за одной, неостановимых, всё ощутимей и сильней. — А если им было нехрен пожрать — боюсь, дружище, означать это, учитывая всё прочее, может только одно.       — Глянь туда, — Дегтярёв указал кивком куда-то в пространство за плешью трупов. Там, в нескольких десятках метров лоскутов сизого киселя, виднелась маленькая берёзовая рощица с поросшей камышом и рогозом лужей-болотцем внутри, мутно-грязную и тинистую гладь которого венчала собой торчащая из неё бугром полусфера из той же бурой вязкой жижи, неподвижная и подобная бусинке в своей идеальной лощёной округлости. Не двигаясь, она, казалось, слабо пульсировала своим грязным цветом, но так робко и немощно, что нельзя было увериться, не есть ли её призрачное сияние плодом глюков уставших от тусклой серости глаз.       Скользнув взглядом по низким берёзам и этой их водной сфере, комично похожей издали на сгорбленную лягушку, Меченый понял, что уже видел эту чуждую рудым тонам леса рощу где-то в тумане за спиной и получасе минут там же. Она встретила их двоих из пелены и мирно ушла мимо, только сделала это не слева, а справа, и кралась тем разом ближе. Тогда сталкер лишь окинул её мимолётным взглядом, как и прочие аномальные диковинки этих скрываемых Зоной долгими годами мест, выпустив из внимания её фантомную пульсацию, но он отчётливо и ясно, ясней и прозрачней теперь самого погожего дня на Большой земле, понимал, что ему не показалось — что это аномальное нечто, до каких бы высот вселенской тоски ему не хотелось обратного, он видел совсем недавно, считанные сотни тихих шагов тому назад, и даже в бреду не смог бы его спутать ни с чем иным. Что рядом с этим чёртовым берёзовым болотцем были те же пригорки и низины, точь-в-точь такие же, как блёсткие капли воды, заросли рыжего мха и группки необъятных поганок и мухоморов; что совсем рядом, чуть справа, лениво трепала прелый воздух всё та же «воронка», а в скудном удалении ютилась такая же точно перекошенная сосна с облысевшими редкими ветками, ствол которой в подножии своём, плюя на гений матушки-природы, протестно-неестественно крутился в мёртвую петлю.       Отрезая себе волю верить в это, оцепеневший, сражённый чувством, будто на физическом уровне теперь ощущает, как бледнеет, Меченый обратил свой взор к «Выжигателю» — и увидел, что обыденно жонглировавший своими чёртовыми пучками молний колосс его блуждал в тумане там же, где и час назад, даже не помыслив переместиться в горизонте хоть на единый миллиметр. Он понял, что до сего рокового момента не придавал этому значения, не хотел замечать, до последнего отчаянья ища желаемое там, где было лишь холодное, безразличное и неостановимое действительное.       — Пространственный пузырь, — мертвецким тоном озвучил сталкер то, что разбитое страхом сознание само знало уже знало с невыносимо долгий и вязкий десяток отстуков зазвеневшего в голове метронома.       — Он самый, — два слетевших с уст Дегтярёва слова пустыми, как холод в душах, не выражавшими абсолютно в себе ничего пшиками растворились в под стать им такой же точно бесстрастной и бессмысленной несменяемой серости, которой обыкновенно было на всё и на всех наплевать. В смирении и безучастности своём она шла превосходным фоном отчаянному вою тараканов в головах, кристально чистым и белоснежно белым листком для тяжкой поступи пера событий на кладбище судеб, где, похоже, под тот самый проклятый мерный отстук в покорной и благоговейной тишине сейчас появятся два новых, свежих, без единой выщерблены и задоринки надгробия со старыми противогазами на крестах. А подлый и бесстыжий поганец-лес, учуяв это, со злорадной усмешкой из своих несметных рыжих зубов тотчас подал свой ехидный псионический голос, заставил Дёгтя с Меченым с ужасом слушать свой издевательский реквием по их сорвавшимся только что в пропасть чёрно-белых жизней путям. И какое-то неясное им обоим время они таки стояли и молча слушали, борясь с собой и с тишиной, с псионической пластинкой надменного и циничного похоронного марша в их же честь, и обездолено ожидая невесть чего, до поры, пока Александр в какой-то момент не нарушил эту зацементированную в миг настоящего вечность:       — С-сука! — дрожащим и полным кромешной сжигающей злобы пожиравшего всё сущее отчаянья гаркнул от так, что можно было подумать, будто тихие сосны вокруг дрогнули и метнулись в стороны, как от жахнувшего в землю Тунгусского Метеорита. Не сумев сдержать чего-то невероятно сильного и разрушительного внутри, охватившего разум, он с силой и смеженными в зверином оскале челюстями швырнул свой бесшумный автомат наземь, и в сыром холодном воздухе, пропахшем мокрой хвоей и пряным духом вольного лесного ветра, лишь чуть-чуть, на самую-самую мелкую и едва заметную йоту сдобренного вечно бодрым привкусом смерти, прежним спокойствием воцарилось своенравное и вечно пьяное беззвучие. Свободное, строгое, имевшее силу и страсть приходить и уходить тогда, когда угодно лишь только ему одному. Теперь оно безоговорочно взяло пальму первенства в рудой и туманной вселенной на километры вокруг, и всё стало до неприличия просто. Гораздо проще, чем смиренно угасающая навеки в сумраке немого забвенья человеческая жизнь.       Зона опять оскалилась своей излюбленной сумасшедшей и безумной сардонической усмешкой, раскинула на страшном шведском столе душ и судеб свои потрёпанные карты Таро, волею которых уведённые в некрополь жизней нити Дёгтя с Меченым беспощадно-иронично оказались так же широки, как их собственные пути сейчас узки: не позже чем второго-третьего от сего момента дня отбушует новый выброс, высвободит на вожделенную сладкую волю свою кроваво-алую ярость и разорвёт ею в клочья чёртов пространственный пузырь, выпустит их тем наружу, словно пойманных голубей обратно в окно, либо же недели закольцевавшегося из ниоткуда в никуда времени сведут их в могилу голодом, жаждой и сшибающим с ума отчаяньем, какое знакомо лишь замурованному заживо. И им обоим, конечно, хотелось верить в лучшее, возносить чудо в измождённых от отчаянья умах и веровать в его священный пьедестал с той же искрой, с какой верует человек, когда видит бездну смерти на протянутой руке, щурится от хищных бликов неминуемой её косы; но разум их был так же чист, как сердца — распяты. Взъерошенная память достала из себя и явила перед узкими как точки зрачками кучи мутантских трупов, да это было и не нужно: взгляд их ловил повсюду на все триста шестьдесят, и добрая надежда, пав от нещадного ножа бесстыжей и беспардонной реальности, убитой легла рядом с ними.       Почувствовав, как хилый и хромой огонёк её внутри упавшей в лужу спичкой угас, едва только успев прорезать во тьме свою маленькую красную зарю, жестоко и беспощадно приконченный на первом своём хлипком шаге, как слепой котёнок, Меченый без боя отдался во власть апатии. Сердце его должно было пронзить колом, пульс — тропической лихорадкой; он должен был запаниковать, как в первой в жизни драке, уступить рубежи смятенью, бессильной злобе, как Дегтярёв, но взамен лишь смерил того растерянным взглядом и уставился перед собою в свою личную бездонно-глубокую, малопонятную даже ему самому пустоту, которая изредка посещала его в бесповоротно ушедшем и умершем прошлом на Большой земле. Напомнила, как поначалу, когда он только-только сел в тёплое и беззаботное кресло научного консультанта в НИИЧАЗ, — иногда, томными временами и депрессивными мрачными вечерами, когда во всём огромном и необъятном мире существуют лишь ты и откупоренная бутылка, и какие бывают временами у всех; а позже, с каждым прожитым вне лона Зоны днём — всё чаще и чаще, настырнее, навязчивей, всё глубже в чёрные беспросветные дебри и непонятную, необъяснимую ничем тоску. Совершенно иррациональную тоску по диким аномальным землям Зоны, по её духу, запахам, видам, бесподобному вечно-серому небу, что всегда было как зеркало души, и вообще по чёрт знает ещё чему, что каждый день скоблило, грызло, за уши тянуло подспудным и непреодолимым желанием вернуться по запретную сторону Периметра, и благодаря которому он теперь опять здесь. Он украдкой для своих же прений внутри мечтал об этих местах снова, скорбел, вожделел и воздыхал; он играл с огнём и знал это всегда, и вот теперь — обжёгся. Ему не единожды доводилось бывать в пространственных пузырях, там, от одной лишь мысли о которых стынет душа сантиметровой толщей инея у любого поперечного сталкера; лезть в них самому — и выбираться, но никогда прежде судьба его хромая не пророчила ему проклятья замыкаться в них без тени надежды ко спасению. И вот сейчас стоял он в нём подавленный, разбитый, не понимая, что делать дальше, будто пингвин, очутившийся вдруг посреди Сахары, и не зная, как он вообще сюда угодил. Не представляя, что он вообще забыл в этой проклятой Зоной экспедиции в этом проклятом Зоной лесу. Память подсказала ему, напомнила о том давешнем его с Дёгтем разговоре на мглистых и грязных просторах далёких забытых Топей, на гиблой вотчине камыша на метры вверх и комаров со стрекозу, в ядре которой, словно кощеева игла в яйце, искал покой дом Болотного Доктора, такой родной и близкий, спокойный, такой первозданно-тёплый для забывшей о счастье души. Зазвучали снова в голове сказанные тогда ими обоими слова, завертелись мысли, и Меченый понял, что авантюра их с самого начала несла в себе смысла не больше, чем шаловливая подростковая затея пойти попрыгать по гаражам, честно и безо всяких сожалений оставшись на том же детском наивном и глупом уровне. Лишь только длинные ряды ржавых, похожих на стальные карточные домики гаражей сменили свои веявшие сиамским контрастом депрессивной перестроечной разрухи и яркой радости детства регалии на полные смертей просторы Зоны, не слишком-то любившие шутить, а они сами давно уже позабыли о своих отроческих забавах и не чтили правильным скрывать от себя, что жизни их, подобно стрелке-тени солнечных часов, оставили зенит в уплывшем прошлом и неотвратимо катятся к закономерному закату, который, как оказалось, отнюдь не так уж и далёк. Верней сказать, Меченый не понял — он ещё тогда это прекрасно знал и принял правила игры, сознавая с алмазной твердотой, что от этой ставки ему не устоять. Да он и не хотел. Просто чуял и слушал свою грешную душу, вольную и честную, которая ещё тогда, в переполохе бегства из института, постигла, что ей перед Зоной не устоять. Так же, как все те три раза, что гнали его к атомной станции, к окутанному тайнами Центру; гнали, как лошадь кнутом, как гон выброса, зов Монолита. И непостижимым первоистоком, сокровенным ярым сердцем всего этого упорно и твердолобо продолжало оставаться лишь то самое непонятное чёртово «что-то», бурившее разум каждый томный вечер в чуждом иномирье по ту, чистую от Зоны, девственную сторону горизонта событий-Периметра, постоянно мучавшее, терзавшее без единого акеллова промаха и мощней наркоманской ломки в своей непреклонности, могущественней бесконечной человеческой тяги к познанию. Непостижимое, непонятное, и оттого бесконтрольно злящее, пугающее. Меченый никогда не отваживался понять его до конца; оно всегда оставалось сакральным, едва не табуированным в самых тёмных глубинах его сознания, но бальзамом исстрадавшейся душе всегда шло понимание того, что он в нём не един. Что это же самое чувство живёт и твёрдой рукой, жезлом Папы Римского правит в умах сотен других сталкеров, для которых мирная жизнь в тех местах, где они родились и выросли, — теперь совершенно и невозвратно иная сингулярность. Зона сделала ею память жизни весны, преступно отобрала её так же, как отбирает у солдат война. У тех, кому по такой же точно неведомой им причине хочется вернуться обратно в самое сердце тьмы, в раскалённое и пылающее жерло войны, где всё созидающее и творящее в человеке вырождается, гибнет, оставляя лишь разрушительное и уничтожающее их же самих, оставляя одну только вездесущую, всевластную и неотвратимую смерть. Они уже тоже и так же не смогут стать прежними, и любой понимал, что дело тут и на сотую йоту не остаётся в рамках банальной и незатейливой адреналиновой зависимости. Ведь почему иначе, по какой сумасшедшей и плюющей с телебашни на сильнейший в мироздании человека инстинкт самосохранения причине взбираются раз за разом на отвесные обрывы скалолазы, альпинисты, прекрасно знающие, что в какой-то момент какого-то совершенно обычного и неприметно-серого для вселенной дня они сорвутся и погибнут от того, что так долго пытались обуздать? Для чего лезут раз за разом бесстрашные спелеологи в подземные, холодные, сырые и беспросветно-тёмные владения сталактитов-сталагмитов, утопающих вглубь коры земной на десятки и сотни километров змеящегося мириадами ходов триумфа клаустрофобии, так же прекрасно отдавая себе безутешный отчёт в том, что, единожды забравшись в тесный и кромешно чёрный тупик, подобно мыши в мышеловку, которая не умеет пятиться назад, лишат родных и близких похоронных хлопот? И ведь мотивы их, бесшабашных и отчаянных сорвиголов, забивших насмерть лопатой собственный страх, никак не списывались на так и мылившую глаза ширму идиотской дурости, на такой удобный фасад развращённого когнитивного вырождения и самоочищения прагматичной и бесстрастной эволюции от стройных рядов кандидатов на премию Дарвина, коими они все с чугунно твёрдой однозначностью ярмились обычным поперечным обывателем. Истина скрывалась где-то гораздо дальше, где-то в самых чертогах самозабвенных душ — Меченому это давно уже не приходилось секретом. Он был будто бесконечно полон ненависти к Зоне и любви, меж которыми, как известно, в лучшем случаи один-единственный неприметный шаг. Будто с самого знакомства с ней, родимой, — одни большие и сводящие с ума эмоциональные качели, которыми он намертво прикипел к ней, привязался навеки многотонными кандалами с замком без ключа, пусть и пытался порою исступлённо отрицать. Он при всём желании не мог счесть, сколько бесконечных раз и часов его сознание побеждённым и разбитым падало в этот неостановимый чёрный омут, сколько десятков и тысяч тонн перелопатил он внутри себя, ища ответ, который из разу в раз, словно песок, высыпался прямо сквозь пальцы из его обречённых рук. Он будто прятался во строках языка, которого Меченый не понимал, и они не могли отпустить друг друга. Сталкер знал, что сможет оставить этого, что не избавится от чёртовой пытки-дилеммы, проклятой «уловки-22» своих собственных мятежных чувств, которые не разомкнут своего стального хвата и раз за разом будут возвращаться с новой силой всё снова и снова. Даже тогда, когда, как сейчас, вокруг останутся лишь только смерть и погибель, когда в жалких толиках рваных и суматошных секунд и мыслей загнавшего в угол настоящего будут рождаться новые терриконы за туманным горизонтом, тлеющие, жаркие в своём алом пылу, неизведанные; и надо будет решать, жить ли дальше, рваться ли к ним и продолжать бороться, выгрызать зубами у будущего своё право на билет в него, или же прекращать своё ничтожное жалкое трепыхание и смиренно принимать уготованный судьбой конец.       Думая о странном и страшном этом, Меченый всё так же немо созерцал свою священную неприкасаемую пустоту, стоял без движения каменным изваянием, со всеми концами позабыв замечать гон времени. Ненасытный ураган в нём лихо набирал обороты, сотворял себе в помощь новые вихри, смерчи, шёл выше видимого и шире осязаемого стеной грязной пыльной бури, молнии в которой сверкали ярче и роскошней всякой морской грозы. Сколько так продолжалось, Меченый не знал и не помнил, вплоть до поры, пока на какой-то неясной роковой ноте неудержимого восхождения к самим небесам этой мозговой мясорубки он не осёкся в своей ментальной агонии. Не вынырнул из этого заколдованного Ноосферой круга-омута хлеставшей его розгами гремящего отчаяния рефлексии, настырной и бешеной стервы из самых красных и необъятных шипящих адских котлов, без устали кипятивших своё адское варево из призраков умершего прошлого. Сознание его встрепенулось и вырвалось из чёрно-бледных кружев гипноза — ему во власть возвратились эмпирика сереющей вокруг реальности. Сталкер вспомнил о том, что дышит и существует, что Декарт не прогадал со своим «cogito ergo sum», и сейчас его решимости ждут-не дождутся немо смотрящие рудые сосны, свинцовый калейдоскоп в вышине, тишина и мокрота, сам чёртов пузырь — а главное, пребывавший, похоже, в том же удушающем пси-трансе Дегтярёв в двух метрах по левую руку.       Меченый плавно, без резких движений подобрался к нему, аккуратно взял его ладонью за обтянутую прочной камуфлированной тканью изгвазданного рыжими иглами «Восхода» дельтовидную мышцу. Тот, не пророняя лишних звуков, глянул на друга, и последний принялся вытягивать его из этой псионической мозговой кабалы:       — Эй, Сань! Сань, очнись! — сталкер хотел было шлёпнуть Александра по щекам, однако, увидев, что глаза его не похожи на две стеклянные бусинки, точно у набитого опилками чучела, не стал. — Нужно держать себя в руках, слышишь? Не давать этой рыжей богадельне компостировать себе мозги. — Отпустив плечо Дёгтя, Меченый нагнулся, подхватил пальцами ремень распластавшегося в прелой палой хвое «вала», поднял его вверх и вручил обратно в руки владельца. Последний нерешительно, будто невиданный раньше предмет, взял его, без спешки осмотрел и привычно, твёрдо сжал в ладонях готовым всегда, как пионер, к труду и обороне.       — Да, извини… — рассеянно произнёс Дегтярёв, стыдливо рыская взглядом по земле. — Спасибо! Сам не пойму, с чего это я вдруг… Всё этот поганый лес! — Он тряхнул головой и нервно махнул рукой. — Надо бы бахнуть ещё пси-блокады, иначе ж мы оба с концами со всеми здесь с ума сбрендим!       Меченый согласился с ним — он сам видел, чувствовал, как на духу, что точно так же не имеет для себя иного выхода, кроме как заткнуть этими чудотворными красными «амброзиями», круглыми божьими бальзамами для капитулировавшей безоговорочно психики негодующее внутри эго, которое в очередной за бесшабашное сегодня раз попало под яловый сапог чёртова ублюдка леса, взбеленившего уже до рези в зубах своей треклятой привычкой так игриво и разнузданно сметать в голове раз за разом шаткую власть над собой. Он без стеснения кипятил ярость внутри, так же, как и пространственный пузырь, как сама Зона, как собственные нервы; как всё до последней пылинки вокруг, неприкрыто только то и делая, что почти битые сутки подряд тыкая Меченого носом в то, что он здесь не больше чем мелкая и жалкая сошка, самая обычная песчинка рядом с неколебимой и нерушимой горой, Легендой бывшая только лишь для впечатлительных и лёгких на подъём новичков у костра. Что здесь и сейчас он — такой же завёрнутый в прорезиненный серый мешок кусок мяса, как все прочие, и должен кланяясь благодарствовать Зоне за её благую волю в который раз лишь напомнить ему о его месте, а не просто отправить в историю без лишних слов и напутствий.       Здесь Меченый опять встрепенулся. В уме его колоколом заколотило, что его обратно уводит в во всё те же тернистые джунгли, из которых он только-только выбрался в реальность меньше пары жалких минут назад. Лес опять могильной клешнёй рвался в их с Дёгтем головы, ни в какую не хотя отпускать. Он плющил нервы, нервы — душу, душа — разум, а тот и вовсе, обезумев, грозился безо всяких фигур речи взорвать череп, словно шарик иголкой, и встретить вступающую на престол темноту буро-алым конфетти из мозгов.       Не желая так заканчивать, Меченый с Дегтярёвым вырвали из плена окопавшихся за молниями и липучками закромов свои аптечные пеналы, откупорили их и окончательно избавили от белых, как тарелки, прямоугольных упаковочек. Те ворчливо прохрустели в тишину, после чего, выпотрошенные дочиста, опали на землю листьями сакуры, на которые та символично были похожи в этом мрачном и серо-сизом королевстве рудых потускневших тонов. В пространство вслед за ними укатились два нервных и громких глотка, и осевшая в умах двоих потерянных путников неразбериха, перестав рвать в клочки расстрельными эшелонами развязки синапсов в головах, наконец потускнела и выдохлась. Армия красных пилюль бросилась с ней в честный смертный бой, выиграла, водрузила победное знамя, и сознания познали такой долгожданный рассвет. Шторм эмоций, закончившись, стал зеркальной иссиня-ровной гладью, здравый ум и рассудок возвратились за штурвал, а паруса из рваных тряпок переродились в такие, какими рисуют их на полотнах картин. Меченый с Дёгтем разорвали окованные лесом пси-кандалы — теперь они опять могли думать, и думать было над чем: в десятках кубометров туманных кудрей от них, где-то в невидной дали той стороны, в которой ещё полчаса назад ждал их отсечённый пузырём Корогод, без объяснений и предупреждений воссиял похожий на маленькое Солнце огонёк. Он не прорезался с шагами к нему из сизой действительности, не вынырнул из упущенного вниманием — он с умыслом взял и вспыхнул в этот самый момент этой самой секунды, придя словно по щелчку пальцев незримого режиссёра. Явился святым спасителем в самом апогее кульминации, призванной положить конец безысходности, даровать Меченому с Дегтярёвым выход прямо в руки, словно путеводная звезда в сокрытом кипами бурого свинца небе. Оба не впервой знали, что так бывает, не в первый раз хватались за сброшенный такой изменчивой судьбой сверху канат, благоволенье Зоны, которая по своему хотенью и издевательски циничной прихоти могла спасать так же, как убивать. Вытягивать из своих же капканов тех, на кого ещё имела планы, играя с ними, как с куклами; бросая сначала в шипящее жаром пекло, высасывая из души всю её ранимую сочную мякоть, а потом давая спасительный, похожий на маяк у мглистых британских берегов огонь. Быть чем-то иным этот слабо дрожащий светлячок просто не мог: во всей необъятной и серой густоте вокруг он не имел конкурентов в палитре, а в его лившемся яркостью оранжевом ореоле, размазанным пеленой по её же жидкому полотну, прорезалось игравшее ритмом пульса мерцание, в котором секунду узнались плясавшие пламенем языки разведённого очага.       — Смотри, там костёр, — зародившееся в Меченом воодушевление пусть и из последних сил, но сумело таки пробить броню свежепроглоченных красных таблеток, и его уцелевшие осколки-отголоски достигли души сталкера, заставив указать пальцем на заветное жёлтое светило в тумане и невольно сделать шаг ему навстречу, не смея даже отрывать от него ужавшегося в туннель взгляда.       — Раньше его не было, — высушенный пси-блокадой сорняк эмоций в голове Дёгтя тоже не смог устоять — он наплевал на засуху, на то, что земля в корнях и воздух под голубеющей сенью мыслей над ним заменились на абсолютное ничего, и забуял зелёным вновь, едва лишь почувствовав ту засверкавшую во мгле крупицу надежды, которую его хозяин получил на белом вышитом полотенце. — Только что появился. Это кто-то из наших — они тоже наверняка вместе с нами попали в пузырь, точно. — С каждым проронённым словом голос Александра становился всё больше взбудораженным, а глаза его сверкали всё ярче, всё пламеннее. — Угодили сюда же, только в чуть другое место. По-другому и быть не может!       Ещё одна наполненная непеременчивой здесь тишиной секунда растянулась в свою собственную маленькую вечность и с почётом отбыла в неё же, пока путики вдвоём буравили взглядами махавший им из мокрого и серого своим тёпло-жёлтым платочком костёр, так, будто окончательно утряхивая в прояснившихся головах реальность видимого, свыкаясь с ним. Потом оба синхронно, словно балерины на сцене, повернули головы друг к другу и скрестили шпаги глаз.       — Ещё не вечер? — Меченый подарил Дегтярёву свою тысячами раз отточенную ухмылку и приподнял бровь. Красные таблетки в нём умерли окончательно, насовсем; растворились, став ненужными, и не оставили в сознании ни единого впредь следа.       — Ещё не вечер, — глас Дёгтя возвратился к житью-бытью, уверенность в его отвердевших сродни цементу тонах воскрешённой восстала из мёртвых. Охватив взгляд, туманный огонь передал частицу своего мягкого и нежного пламени его уму, подарил склеенную вновь в единое целое из сотен осколков радость, без которой душе его престало бы лишь скомкаться в тусклую и серую жевательную резинку, такую же, в какую превращается отдавший все свои жизненные силы артефакт. — Теперь уже нет.       Не упуская больше времени, они оба зашагали к костру. Их грязные берцы оторвались от извечно-рыжего настила палой хвои, который вмяли под собой, и стали опускаться в него вновь и вновь, каждый раз в новом месте, в новом калейдоскопе рудых иголок, игравших узорами под подошвой, бросая тихий, но уверенный протест сросшейся с серой властью тишине. Они неслись одинокими и покинутыми в её сырую ватную даль, хрустели, касаясь ушей, и уходили дальше, к соснам, в толпе которых и впитывались в её зыбучее безмолвие, словно раскатистый бас грома над беспокойным буйным морем. Прекращали звучать, сложив оружие и почивши в бесславной и лишённой всякой страсти хоть к чему-то пустоте, законсервированной в этом аномальном узелке пространства-времени, словно протухшая тушёнка в своём жестяном обиталище, так же, как и всё здесь до единого прочее. Как неизменчивое уже чёрт знает сколько трио разделивших меж собой всю реальность монополистов из армии сосен, тумана и тихоходной, нехотя темнеющей вышины. Однообразных до ужаса и единственно-сущих, скатившихся уже в какую-то унылей собственной серости карикатуру на дешёвую театральную декорацию, открывавшую путь укорять сотворяющее начало Ноосферы и Зоны, даже самой матушки-природы и планеты Земли за халтуру и фальшь, за то, что не могли сломить свой же заплесневелый застой, не могли предложить ничего иного. Они даровали им в спутники иждивенцев одинокость и тишину, потерянность и обречённость как лейтмотив битья сердец и искренья мыслей, которые опостылели и опротивели уже до белого каления, звуча грузным, тяжёлым хрипом палача, который вот-вот дёрнет за рычаг, и люк на деревянном постаменте провалится вниз на радость верёвке. И ведь как бы они ни были сильны, до каких бы рубежей и граней не несли точёные штыки сбегавшему от них сознанию, с каким бы рвением не стремились заполонить собою всю здешнюю пустоту, эта вершина не отсалютовала бы им ни в жизнь, ни за что, так же, как никогда не понять и не постигнуть ныне живущему мрачных и сокрытых прерий на том берегу Стикса, не познав его холодных стремительных вод. Даже серости и её неубиваемой и дружной тёзке-тишине это никак не далось, а ведь их силы здесь и знать не могли никакого спора. Пустота всегда оставалась первой, всевластной, оставалась недостижимой, подобно далёкой черте горизонта, и призрачно мерцающий в ней жёлтый уголёк костра-надежды единственным во всём запертом в пузырь свете славился тем, что мог рассеять и рассечь её безнадёжную сизую хмурь. С каждой уплывшей из зрения за спину сосной он всё пуще прорезался из кудрей её приспешницы-мглы, точно молочный зуб, выколупывался из неё, словно цыплёнок из бледной скорлупы яйца, разгоняя масляную муть вокруг себя и сбрасывая балахоны со своих огненных языков-побегов, даруя им волю снова развевать свои жаркие жёлтые локоны в податливом смиренном безветрии.       Так, медленно, но верно, он прорисовывался, становился больше и ближе с каждым топнувшим шагом, унёсшим хруст лесной подстилки в пасть пелене, поднося душе всё большую и большую радость преддверия, омывая её всё большим трепетом и ликующим в нутре благоговением такой сладкой и близкой сейчас как никогда надежды, пока купол видимого вокруг Дёгтя с Меченым не выгрыз его окончательно из своей перевшей напролом полусферой из вязких кисельных застенок тумана. Теперь спокойный, умиротворённый пережёвывавший чернеющий в нём шалаш веток огонь предстал глазу во всей своей первозданной гипнотической красе, на которую, как всем известно, можно было смотреть вечно. Заливая всеобъемлющую, наполняющуюся имперской экспансивной темнотой подступавшей ночи серость своим ярким свечением, он мирно приютился у края лесной опушки, исключительно пустой и ровной, будто грунтовый полевой аэродром, возле одинокой сосны с жидкими, словно ощипанными вялыми ветками, каких было в ней ещё буквально несколько штук, одиноких, покинутых, точно отверженных всей остальной лесной армадой и безжалостно забойкотированных её коллективным пси-разумом. В широком просторе меж них скучали редкие шайки мутировавших грибов, присыпанных всё тем же непонятного голубого свечения пушком, свежие с виду неглубокие порожние лужицы и причудные миниатюры архианомалий, успевших уже почти полностью сжить со свету своих обыденных и привычных собратьев в гиблых дебрях этого чёртова Рыжего леса. Они сверкали чахлыми, едва заметными даже вблизи вспышками-зарницами, плевались кислотой и огнём вокруг себя, словно ворчливый старикашка на лавке, шалили земным притяжением и создавали тем порою пейзажи, что так и просились на обрамлённый позолоченный рамкой холст. А всюду вокруг них, по всем бокам и далям взятых в кабалу пузыря простор — одни лишь неизменные и безразличные сосны непрерывною чередой вертухаев-созерцателей, ритмично, как всегда, кивавших рудыми высокими холками в унисон резвившемуся в мрачном поднебесье ветру.       Прислушиваясь к нему, заметно поднабравшему упорства в своём протяжном голосе за пару последних отбывших минут, Дегтярёв с Меченым высыпались из рыжей череды леса на эту его пустую лысую плешь и сразу же ошеломились наповал тем, что не встретили её раньше в своём бессмысленном обманчивом моционе кругами по пузырю, водившему их обоих раз за разом вокруг одного и того же пальца, словно осла морковкой. Они проходили мимо всё тех же аномалий и трупных куч, огибали стороной всё те же расщелины и балки, одинаковые «фонящие» пятна, лишённые любого иного, кроме как слепо верить стрелке импотентного здесь компаса и ввергаться во всё большее отчаянье — и вот теперь, увязавшись за туманным путеводным огоньком костра, доверившись ему, нежданному спасителю, вышли туда, где раньше не были, и оттого сознания их на преступно малую долю секунды озарились таким ликованием, будто им всё-таки удалось отыскать такой долгожданный выход. Сорвать душевную упряжь ненавистного пространственного мешка, выпасть из его пропащей темноты подобно шилу, но эта сладкая и триумфальная, такая, казалось, близкая победа, на порог которой они встали, безнадёжно и бесславно утонула в возгласах их внутренних скептиков. Ретивых и неуёмных, пугливых, истеричных, по-сталкерски отмерявших по семь раз и отрезая лишь один, и привыкших посему перечёркивать радость и всегда смотреть правде в глаза. Они трезвонили в рупоры, трубили в трубы, орали что было только мощи о том, что чувства путников несутся впереди них самих, впереди бежавшего настоящим времени, обманывая и замыливая глаза, вот только, как всегда, не имели у себя ни единого аргумента — они были вне их власти, далеко за непреодолимо-чёткими границами их ментального измерения, в которое логика подвластного сознания не влезала так же, как тессеракт в трёхмерный мир. Их место было в головах бок-о-бок с наитием, с интуицией, которые железно встали сейчас с ними в одну уверенную строго-чёткую линию партии и солидарно твердили одно: правда всё ещё отлёживалась там, в отвоёванном у тумана зазеркалье пустынной поляны, грела кости у спокойно-безмятежного костра вместе с двумя сталкерами, которые, похоже, его и развели. Они сидели на корягах в кольце его живительного тепла и бездвижно впитывали релаксирующую гармонию шустрых, толкавшихся друг с другом без устали огненных кисточек-лепестков, оставив совершенно безразличным, что, сидя так у очага и смотря в него, железно проморгают крадущееся из темнеющих сизых чертог вокруг. Держало на плаву их участь то, что Меченый с Дёгтем и самой задней мыслью не стремились бы подкрасться к ним исподтишка и без спросу избавить от тягостей сурового земного бытия. Как оказалось чуть позже, буквально за спрятавшимся в десятке секунд колченого будущего очередным виражом серпантина судьбы, — они и при всём желании не смогли бы. Ведь даже такая своенравная и взбалмошная госпожа, как Зона, ценившая волю без всяких хлопот попирать любые вселенские законы так, как ничто иное, не могла сломать сломанное и дать второй дубль такой непримиримой вещи, как смерть.       Оба поначалу резонно подумали, будто творцы вытянувшего их обоих из лаптей беспросветной мокроты пламени — выжившие счастливчики из группы Зулуса, — а, быть может, в лике одного из них представится и он сам. Вблизи же оказалось, что форма на обоих никак не о «долговских» кричащих и узнаваемых с версты чёрно-красных тонах: на первом, том, что был ближе к подходящим путникам, красовалась самая обычная, удивительно целая и свежая сталкерская народная труженица-«Заря», а на втором одетым сидел совершенно незатейливый прикид простецкого сельского грибника с пышно-зелёных и здоровых лесов Большой земли. Больше того — оба не несли с собой вообще никакого оружия. Спины их не разделяли коричневой кожаной лентой ремни автоматов или винтовок, последние не лежали на коленях, как часто лежат у севших на привал, не скучали где-то подле прислонёнными к зеленеющей мхом ветхой коряге и устремлёнными дулами в бездонную высь, а кобуры с «короткостволами» Меченый с Дёгтем не разглядели. От этого — опешили вновь, вверглись в стероидное удивление, в диссонанс, который едва не пригвоздил их ноги к земле. Разум Меченого без его участия начал напористо прокручивать это в своём ментальном шнеке, сопоставлять с тем, что имел уже на руках, начал живо сочетать увиденные два плюс два, но вывод, оказалось, опередил. Не отходя от кассы, открылся раньше, чем потрясённому ей мозгу успелось додумать: спустя считанную пару шагов из всех тех, что они с Дегтярёвым преодолели, идя ко пламени, словно вавилонцы к небу, оба гревшихся его материнским теплом как по команде подняли головы, устремили на них свои взгляды, и догадка, ошарашивая, сверкающим хуком грома обратилась в реальность. Паззл сложился в одно неделимое целое, и Меченый понял, почему этот спасительный огонь вывел их обоих из сизых терний. Почему вспыхнул в один момент, будто включённый фонарь; ножом сквозь тающее масло прорезал вязкую мглу, в серой броне которой должен был без шанса растаять и никак не донести до них свой прыткий жёлтый огонёк.       — Ну здравствуй, Меченый, — обернувшись к подошедшим, сказал тот, что был в «Заре». Он бросил сталкеру свой взгляд — ясный и яркий, лучезарный, прежний, такой же, как и в памяти ушедших в забвенное небытие прошлых лет. Искрящий, исполненный истинной, непреодолимой и заразной, парадоксальной до оксюморона силы жизни взгляд глаз на таком же точно ярком и ясном, таком знакомом и близком, почти родном лице фантома из тех событий, что уже отбыли, что прошли, истлели, но в который раз доказали, что могут возвратиться из пепла вновь. Могут и сделают это, догонят, запнут за пояс и играючи переплюнут, заставят, скребя граблями по душе, с болью и скорбью вспоминать то время и тех людей в нём, что боролись и шли к цели с Меченым бок-о-бок, плечом к плечу, что дорожили им так же, как он ими, и любили так же, как он их любил, и которых с ним больше нет. — Давно мы с тобой не виделись, а?       Меченый был рад его видеть. Рад слышать, смотреть ему в глаза, знать, что именно он оказался здесь и сейчас для того, чтобы помочь ему. Вытянуть из беспросветных гиблых туманных дебрей, в которые он по своей извечной и неискоренимой дурости влез, ведь сделать это он умел так, как не сможет в Зоне никто иной.       — Здравствуй, Проводник.