Скрипки криво играют

Чан не считает себя хорошим лидером, он всячески отнекивается, смущается и пытается скрыть покрасневшие уши за натянутым капюшоном. Он не верит, когда Хёнджин, слушая новый бит восторженно хлопает в ладоши и кричит, что хён лучший и хореография выйдет просто десять из десяти. Не верит, когда Чонин совершенно нежно обнимает и благодарит лидера буквально за все. А Чан делает вид, что красные щеки — это от того, что в зале слишком жарко, а не потому что он смущен до предела и совсем не потому что он за двадцать два года своей жизни так и не научился принимать комплименты. Чан не считает себя хорошим лидером, хорошим музыкантом и хорошим другом. Он теряет вдохновение каждый раз, когда в жизни происходят какие-то самые незначительные, на взгляд остальных, изменения. Он мог бы сказать, что уже пришел в норму после совсем недавнего кризиса, начал жить, ел, спал больше обычного и ходил гулять. Чувствовал прилив сил и энергии, даже написал непосредственную, по своему мнению, лирику. А потом, все, как в плохих фильмах, ожидаемо катилось в пропасть. Это странно, но песни лучше всего пишутся, когда над душой кто-то стоит, шумит и пытается придумать необычную рифму к слову «водитель». Чана в прямом смысле озаряет, он придумывает сложные метафоры, сюжеты, испытывает весь спектр чувств и выкладывает это все на бумагу. Больше всего в жизни его вдохновляют друзья и их совершенно безумное взаимодействие. Чанбин с Джисоном раздельно друг от друга — тихие, спокойные и буквально тише воды ниже травы. А когда оказываются в одной комнате — лучше спрячьте все хрупкое куда подальше.       Лучшие песни написаны, когда стрелка настенных часов давно преодолела отметку в полночь и все нормальные люди уже спят дома и видят седьмой сон. Когда в коридорах давно выключили весь свет и когда Джисон уютно сопит, свернувшись в клубочек на неудобном диване, заботливо укрытый неизвестно откуда взявшимся клетчатым пледом. Когда Чанбин, прикативший такой же неудобный стул поближе к Крису и пытавшийся хоть как-то помочь. Клюет носом, поддерживая тяжелую голову ладонями, которая так и норовит упасть на стол, заваленный смятыми исписанными вдоль и поперек листами. А у Чана — вдохновение. У Чана тоже глаза вот-вот закроются, но у него порыв, идея и наваждение. Он почти утыкается носом в последний тетрадный лист и быстро пишет строчку за строчкой. Его руки перемазаны в нелюбимых синих чернилах, волосы спутаны и ел он последний раз вроде бы часов тридцать назад. Но у Чана — вдохновение. Когда у тебя вдохновение — плевать на такие мелочи. Крис не уверен, разберет ли он на утро все, что пишет сейчас, но главное — идея, верно? К Чану вдохновение приходит спонтанно, скачками и катализатором может служить все, начиная от глупой шутки из интернета, которую Джисон рассказывает, давя смех, заканчивая каким-то особо красивым закатом, на который Чанбин мягко тянет «Так красиво…». О, Чанбин. Он всегда так завороженно следит за тем, как Чан шкрябает перьевой ручкой по бумаге, одними губами произносит все написанное и боится издать любой малейший звук, чтобы не спугнуть музу. Чанбин множество раз говорил Чану, что тот чертовски гениален, но тот ему никогда не верил и вместо самого обыкновенного «спасибо» лепетал что-то по типу «мы все гениальные». Единственной неотъемлемой частью крисовых порывов что-то написать были друзья. И обязательно двое. Относительно спокойные порознь и гроза всех детей на районе, оказываясь вместе. Чану спокойно и комфортно, когда они все втроем куда-то ходят, когда они просто сидят в студии или когда они умными глазами смотрят на белый лист и пытаются придумать текст будущего хита. Чан считает, что они все втроем что-то вроде соулмейтов, только немного в искаженном понятии. За годы дружбы они выучили друг друга до самых мизерных привычек. Так, Чанбин знал, что, когда Джисон строит недовольное лицо ему нужно предложить поспать, а потом принести холодный кофе. Джисон знал, что у Чанбина кончаются сигареты в самый неподходящий момент и всегда носил с собой две пачки про запас. И вдвоем они знали, что когда Чан начинает загоняться из-за чего угодно — его нужно срочно спасать и отвлекать. В понедельник этой проклятой недели Чан как обычно после тренировки сидел в студии и пытался быть продуктивным. Тридцать секунд бита, который не очень то и нравился, двадцать секунд сведенной песни, попытки в запись. Но от последнего пришлось отказаться из-за голоса, который то и дело срывался. День и впрямь был каким-то особо проклятым и напряженным. Танцы не танцевались и песни не писались. И Чану было жизненно необходимо с кем-то поговорить, обсудить эту, одним словом, чертовщину. Но, как назло, никто за весь этот день не ввалился в его маленькую студию. Никто не шутил, не размышлял о самых несовместимых вещах и никто не звал обедать. И их маленький чатик с Чанбином и Джисоном молчал еще с пятницы. Во вторник ситуация совсем не изменилась. Чан приполз в репетиционный зал почти разбитым и никто этого не заметил. Не то чтобы лидеру было как-то неприятно, он в принципе, не особо то и показывал свои чувства при друзьях — нечего им лишний раз волноваться и тратить ресурсы на помощь. Но, ему казалось, что во всем происходящем было явно что-то не то. Интуиция, чуйка или как там это называется. И второй день подряд он сидел в студии в гордом одиночестве, сверля взглядом дыру в стене. Было совсем не одиноко. В среду, репетиций по расписанию не было и Чан с самого утра засел за лэптоп, но, как он и ожидал — идеи не шли, а вдохновение давным давно забыло дорогу в его храм искусства. И Бан снова начинал чувствовать, что проваливается в свое болото, только теперь уже — без конкретной цели написать песню о любви, а просто так, потому что жизнь, только что похорошевшая снова превратилась в серую рутину. Казалось, что про него все забыли. Чанбин всегда говорил, что мастерству накрутить себя на ровном месте все должны поучиться у лидера. А потом смеялся и хлопал по плечу. Чан царапал ногтем чехол телефона и пытался скрыть от себя самого, что он скучает. Скучает по общению. Ему добрую сотню раз говорили, что скрывать эмоции — дурная затея и потом, обязательно, станет хуже. Ты не выдержишь, взорвешься и вся твоя мнимая эмоциональная стабильность разлетится ударной волной, задевая всех близких. И будешь ты, потом собирать себя по крупицам, лечить нервы и плакать в подушку. И совсем не от тяжелого чувства под ребрами, а от причиненной боли людям, которых хотелось бы всю жизнь держать в безопасности. Но Чан не считает себя хорошим музыкантом, лидером и другом. Он держит все в себе настолько долго, насколько может, а потом ломается и пытается никому не показывать эмоции, защитить всех и не трепать нервы по пустякам. Он взрослый и справится сам, так ведь? А взрослые кричат в подушку от боли где-то в груди, и выкуривают целую пачку за одну короткую ночь, хотя только вчера говорили себе, что вообще-то бросают. Чан эмоционален донельзя, но только для себя. Показывать эмоции — ни к чему. Чан пытается быть хорошим музыкантом, лидером и другом. И сейчас он чувствует, что на грани, на грани закурить прямо в офисе, чтобы пожарная сигнализация сработала и ему выписали штраф. Но как-то без разницы. Когда тебя сжирает изнутри — без разницы на штраф в пару сотен тысяч вон. В это среду даже до дома идти нет никакого желания, там также тоскливо и одиноко. Да, Крис, никогда не любил, но всегда испытывал щемящее чувство нужды в ком-то, кто будет всегда рядом и будет заполнять чернеющую с каждым днем пустоту в душе. Мама говорила завести собаку. Но, куда, вечно занятому Крису, приходящему домой только на шесть часов в день? Чан почти всю ночь ворочается на кожаном диване, изучая плитку на потолке и думает-думает-думает, но в итоге под утро вызывает такси до дома, чтобы поспать в своей постели хотя бы немного. Странности Крис начинает подмечать в четверг утром, когда сидит на полу в репетиционном зале и изображает что-то, что в идеале должно быть растяжкой. Джисон сидит, зажавшись в угол и что-то черкает в огромном желтом блокноте, кусает губы и чешет затылок, о чем-то задумываясь. За эти четыре дня в их групповом чате сообщения можно было пересчитать по пальцам, а в обычно же время — читать не успеваешь. И Чану казалось, что от него что-то скрывают. Он продолжал наблюдать. Вот, Чанбин тащит картонную подставку с двумя стаканами в ней. Плетется к увлеченному своими делами Хану и протягивает один ему. А младший отказывается, бурча себе под нос. Крис окончательно ничего не понимает. Правда, все становится на свои места, когда в этот же четверг в его студию приходит Чанбин и обреченно валится на кожаный диван. Он ничего не говорит какое-то время, закрывая лицо рюкзаком. Чан не задает вопросов и просто ждет, когда ему в конце-то концов все расскажут. Ждать приходится долго, но Крис терпеливый. — Меня Джисон игнорирует. — Рэпер убирает рюкзак с лица, но не выпускает из рук — обнимает, как мягкую игрушку, возможно пытаясь найти какую-то защиту и создать барьер между собой и жестоким миром. Чан готов слушать, вникать и давать бесполезные советы. Готов уже разобраться не только со всеми чанбиновыми проблемами, но и с проблемами в своей голове. — Что ты сделал? И дальше следует длительный рассказ про то, что проснувшись воскресным утром в полнейшей прострации и в месте ужасном до безобразия, Чанбин не обнаружил классического потока сознания в личке. Потом он его не обнаружил днем, вечером и на следующий день. А его сообщения оставались не то что без ответа — их даже не читали. И ладно бы, сообщения, но Джисон игнорировал и в реальности, всю неделю знатно морозился, игнорировал приглашения на обеды, не показывал свои наброски и что хуже всего — отказывался от своего любимого американо. А у Чана все сложилось по своим местам, после фразы про игнор воскресным утром, ему же пришлось слушать джисоновы возмущения, когда Со с поникшим лицом бросил всех в субботу, после трансляции. И ему же потом пришлось лицезреть такого грустного Хана, будто бы у него кто-то как минимум умер. Чанбин был прекрасным, отличным и замечательным другом до момента, пока дело не касалось складывания очевидных фактов в целостную картинку. Обычно с этой нелегкой задачей ему помогали Чан с Джисоном, но в этот раз явно что-то пошло не по плану. Крису хотелось устроить этим детям, которым природа дала язык и возможность складывать звуки в слова — не просто так, такой нагоняй, чтобы они потом обсуждали каждую проблему, даже самую не значительную. Чтобы она не переросла в грандиозный скандал, разумеется. Чан не считал себя хорошим лидером еще хотя бы потому что не был достаточно проницательным, чтобы пресечь на корню эту такую детскую ссору лучших друзей. Еще иногда Чан не считает себя хорошим человеком, потому что он может запросто вывалить на человека лекцию о вреде подавления эмоций — а сам же глубоко внутри будет прятать отчаяние и грусть. Монолог Бина затягивается на добрые пятнадцать минут — ему тоже не достает общения, это так очевидно. Он рассказывает о той ночи о той девчонке, да так воодушевленно, что Чану даже в какой-то степени завидно становится. Рассказывает про то, что его на свидание позвали, а он даже не смог отказать. Крису бы напомнить про все штрафы, подводные камни и все то, о чем Чанбин и без него прекрасно знает. Но Чан слушает, понимает и не хочет разбивать розовые очки. Друзья ведь нужны для того, чтобы поддержать, даже, когда мысли не сходятся. Становится как то легче, в самом деле. От разговоров и нахождения кого-то в маленькой чановой зоне комфорта. Чанбин показал новый текст, пожаловался, что припев совсем не пишет, а Чан словил в первый раз за эту проклятую неделю что-то отдаленно напоминающее умиротворение. И вдохновение будто бы вернулось. Бин пишет в Какао тысячи сообщений, большинство из которых это планы — как помириться с Джисоном. А Чан все отметает и говорит, что они хоть и глупые детишки, но все-таки уже не в детском саду. Озарение приходит вместе с Джисоном, явившемся в репетиционный зал пятничным вечером. Лицо такое же недовольное, как и пару дней назад. Взгляд на Чанбина делает его еще более серым и измученным, но Чан слишком хорошо его знает — он мог поклясться, что Хану также паршиво, как было Бину. И если старший это максимально мог скрывать на публике, то Сон, кажется, вообще не старался. Чан чувствует себя таким важным и нужным, вот, он сейчас помирит лучших друзей и будет все как раньше. Караоке, рестораны и музыка до самого утра. Хан не отлипает от Минхо, это похоже на то, если бы Ли привел Джисона на вечеринку, на которой тот никого не знает и Чан буквально чувствует, что Чанбин на другом конце зала все видит, хочет подойти, снова позвать куда-то, но знает, что его ждет отказ, как и в многие разы до. И эти двое не понимают, что для того, чтобы вернуть все на круги своя нужно просто поговорить. Ртом. Рассказать о всем том, что беспокоит. Но они либо слишком гордые, либо, что скорее всего, тормозят так, что понимаешь почему они лучшие друзья. — Джисон, — начинает Чан, немного волнуясь, — не хочешь завтра покатать вечером? — Хан изображает великие размышления, получает щипок от Минхо куда-то под ребра, еще немного думает, хотя решил еще двадцать секунд назад. Его, как ни крути, задолбало сидеть в четырех стенах не меньше Чана. Но гениальный лидерский план на этом не заканчивается. Что может быть лучше совместной прогулки после ужасной трудовой недели? — Чанбин-а, пойдешь с нами? Бин поджимает губы, сводит брови к переносице и Чан понимает, что сейчас явно что-то пойдет не по плану. — На самом деле, у меня планы, хен. Провал.