Деревня Леди листьев

Непривычно тихо. Первое, что подумал он. Поутру в Речных землях их всегда будил гомон птиц, здесь же, на холме, была тишина, как в септе. В проеме веток у входа в их шалаш Джейме видел, что день уже разгорается, и пока еще косые лучи солнца подсвечивают макушки невысоких кустарников. Дыхание Бриенны было едва ощутимым, спала она тихо и безмятежно. Откинувшись на спину, он прикрыл глаза, снова вспоминая свой странный сон. …Черепа драконов ожили в подземельях Красного замка, и крылатые твари разрушили его, выбравшись на свободу. Небо заслонили два огромных траурных крыла — это Балерион, Черный ужас, дракон Эйгона Завоевателя, шептались вокруг. Самого дракона было не разглядеть, ибо вокруг были пламя и кровь — и крики. Крики и смерть. Потом он увидел себя в окружении мертвецов, своих предков в истлевших багряных одеждах, но вместо зеленых, на него смотрели голубые искрящиеся глаза, холодные как лед. Пламя дракона плавило снег рядом с мертвецами, которых становилось все больше и больше в сумеречном холоде. Север, гребаный треклятый Север, опять он. Рядом слышался волчий вой, это был лютоволк огромных размеров, сука, недавно родившая волчат, с истекающими молоком сосцами, она оборонялась от нежити рядом с драконом с той яростной неистовостью, которая бывает лишь у матери, защищающей своих детенышей. Он заносил и заносил свой меч, чувствуя сжимающий все вокруг мертвенный холод, и искал глазами такой же переливающийся багровой рябью клинок. Снег залеплял рот и он не мог кричать и звать, мог только немо заклинать: «Ты не дашь им убить себя, никому не дашь…» …Нет ничего смехотворнее, чем молиться деревьям, полагал он раньше. Как и каменным изваяниям. Если Боги и существуют, то от дел людских они давно отвели свой взор. Это он говорил Кейтилин Старк в плену, и был искренен, как никогда. Но эти сны у корней чардеревьев, яркие и тревожные, не давали покоя. Красный жрец, Торос из Мира, даруя им свободу, что-то бормотал о надвигающейся вечной ночи, о том, что каждый клинок, воспламененный огнем, будет служить Владыке Света; о том, что они еще увидятся на краю земли. Ни ему, ни Бриенне тогда не было дела до его бредней. Бриенна чуть шевельнулась рядом, и он повернул к ней голову. Волосы упали на ее щеку, густо усыпанную веснушками, уголок рта по ребячески приподнялся в улыбке. Он подумал о том, как редко видел ее улыбающейся. Будет ли она улыбаться сегодня? Не пожалеет ли о случившемся? Сухо усмехнулся: к прозвищу Цареубийцы смело можно добавить «сир Джейме Ланнистер, бесчестящий благородных девиц». Хотя то, что произошло между ними, менее всего ему казалось похожим на бесчестие. Он ни мгновения не раздумывая, убил бы всякого, кто посмел бы дурно отозваться о Бриенне. Эта ночь не была бесчестием ни для нее, ни для него. И он готов был бросить вызов Богам, если бы они сочли иначе. …Едва он прикоснулся к пушистому, густому треугольнику волос у нее между ног, кровь вскипела так, что он уже ни о чем не мог думать. Он чувствовал влагу на своих пальцах, раскрывающих ее как бутон с тугими нежными лепестками; еле ощутимые вначале, но все более явственные потом ответные движения навстречу его руке. Ему хотелось взять ее немедленно, член в штанах просто одеревенел, но он продолжал ласкать ее, зачарованный ее преображением. Огромная, сутулившаяся и неуклюжая в мужской броне, она его немало удивила в первом же поединке своей легкостью и грациозностью движений. Не всякая дама так танцует, как Бриенна движется с мечом в руке. На любовном ложе она также оказалась иной: его поразила ее мягкость, податливость и горячность, пусть неумелая, но такая искренняя. Ее тело было телом воина — но и девицы тоже. Ее сильные руки с длинными крепкими пальцами — как они были нежны, касаясь его спины, плеч, лица. Бриенна не решалась ласкать его более откровенно, но ее робкие, порхающие прикосновения каким-то непостижимым образом распаляли его. Солоноватые пухлые губы раскрывались всякий раз, когда он прижимался к ее рту. И эта готовность отдаться — открыто, бесстрашно и безгранично, как все, что она делала, опьяняла и затмевала разум. Им было горячо обоим — он мог бы поклясться в этом уцелевшей рукой. …Она лежала, откинув руку, и раскрытый, незашнурованный вырез рубахи обнажал белую, как снег, кожу на ее груди. Он поцеловал ее там, еще и еще. Через дымный запах костра, который, казалось, въелся в них намертво, пробивался ее особый, девичий аромат, медово-травянистый. Бриенна потянулась, тихо выдохнула, сдвинувшаяся ткань обнажила еще больше. Вчера он никак не мог оторваться от ее груди, разгоряченный ее тихими стонами. Осмелев, дважды она порывисто прижала его голову к себе, и это распалило его еще больше. Сейчас в паху тоже уже было тесно. Бриенна придвинулась к нему, положила руку на грудь, пальцы нежно и ласково прошлись по мышцам, рука двинулась дальше, замерла у его живота. Он погладил ее пальцы, чуть сдвигая их вниз. Ткнулся, сжав зубы, в ее неловкую, горячую, крепкую ладонь. «Сожми крепче», — прошептал, уже закрывая в блаженстве глаза. И она это сделала. И…Семеро, это было так, как в первый раз, когда он трогал себя мальчишкой — головокружительно, остро и быстро. Содрогаясь, он прижимался к ее твердому влажному плечу. Бриенна не произнесла ни звука, только дышала все чаще. Джейме начал благодарно целовать ее тело, теплое от сна, спускаясь все ниже — мелкая россыпь веснушек была даже внизу ее живота, рядом с кудрявой, золотящейся порослью. Она попробовала было прикрыть лоно, он отвел ее ладонь и скользнул языком по нежной, влажно раскрывшейся плоти. Бриенна охнула и пробормотала что-то. Какой-то стыдливый протест, но он не слушал. Она заметалась, и стоны, сначала едва угадываемые, становились все громче, нежнее, слаще. И он только удваивал старания. …Прижавшись другу к другу после, как два сплетенных ветвями чардрева, они молчали в сонной и обманчиво-спокойной полудреме. — Солнце уже высоко, — шепот Бриенны отозвался щекоткой у шеи. — Нужно вставать и идти дальше. — Подожди, женщина, — он усмехнулся и сжал ее чуть крепче, — представь, что нам некуда торопиться, слуги принесут золоченый таз с теплой водой, миндальное молоко… и что ты там еще любишь по утрам? — Засахаренные финики, — отозвалась она неожиданно смущенно. …Финики. В Утесе они были тоже, конечно же. Джейме вдруг представил так явно, как будто видел перед собой: много таких ночей с ней рядом, морской воздух, вбивающийся в окна, ее смех по утрам и румянец на щеках, ее округлившуюся фигуру, и золотоволосых, крепких и игривых, как сытые львята детей, которые не должны будут носить чужое имя, для того, чтобы выжить… Зажмурился, сглотнув. «Кто может мне помешать?», — спрашивал он дерзко у всякого, кто ему перечил или запрещал, когда у него было на одну руку больше. Он знал только одного человека, который скорее не оставит камня на камне в Утесе, нежели допустит, чтобы леди Кастерли Рок — не по расчету — а по зову двух сердец станет другая женщина. И если бы он предпочел устранить соперника ударом меча, в честной и быстрой схватке, то Серсея была куда изощренее и изобретательней. Бриенна шевельнулась под его рукой, и Джейме отогнал видение. Белый плащ сполз с ее плеча. О, он знал, что Бриенна много бы отдала за то, чтобы носить этот плащ по-праву. Он угадал это еще в их первую встречу. Когда, насмехаясь, говорил, что если надеть на корову седло, то лошадью она от этого не станет. И это тогда ее особо ранило и задело. Женщина- рыцарь — о таком баллад еще не слагали. Но сложат. «Кто может мне помешать?» Мечи. Нужно вернуть мечи, нужно найти провожатых, чтобы вернуться к войску Ланнистеров. Это все, что у него есть. У Серсеи есть Томмен, и ветвистая корона на его кудрях, которую она была бы не прочь надеть на свою голову. Но в армии Ланнистеров слушались только его. Много лет он на равных месил с ними грязь дорог здесь в Речных землях, кто-то ходил с ним с сражения, кто-то помнил его на турнирах, кто-то бился с ним бок о бок — они выполняли только его приказы. С армией за плечами он может не слушать ни Серсею, ни этих полоумных в серых отрепьях, которые называют себя Воробьями. Никого. И он по-прежнему старший сын Тайвина Ланнистера, и при случае может напомнить всякому об участи Рейнов из Кастамере. …Бриенна поднялась, прижимая к себе его плащ, и чуть прикрываясь им — по-прежнему смущается, это очевидно. Быстро и ловко оделась, вышла из шалаша. Вскоре у входа тоненькой струйкой потянулся дым, запахло рыбным бульоном. В ярком утреннем свете холм Высокое сердце показался еще более удивительным, чем ночью. От тумана не осталось и следа: низкий, стелющийся кустарник не скрывал высоких белых пней, которые торчали среди зеленых огромных листьев папоротника и светло-лиловых вьюнков. Джейме подошел и прикоснулся к одному из них. Белый срез потемнел от времени, и на ощупь был гладким, как камень. Но камень холоден, а дерево было теплым, как кровь — и даже пень казался живой плотью. Он поднял голову и прищурившись, глянул вдаль — в низине, лепясь как соты, ютились крыши маленьких домов. Деревня. Всего в паре лиг отсюда. Он выдохнул. Кому бы она не принадлежала, им нужно будет спуститься туда. Трава позади его чуть слышно зашелестела. Бриенна подошла почти бесшумно и остановилась за его плечом. — Это деревня Веселушка, — сказала она негромко. — Я слышала о ней, когда искала Сансу. Видишь, посреди торчит блестящая крыша септы? Ее заново отстроили. Солдаты Робба Старка сожгли ее, когда искали тебя… Когда леди Кейтилин отправила меня с тобой. — Веселые были времена, а? — он усмехнулся, ловя ее взгляд. — Могу поклясться, что и на этот раз скучать не доведется. Бриенна улыбнулась в ответ, и тут же ее лицо снова стало серьезным. — Он теплый, — она наклонилась, прикоснувшись к пню чардрева. — Та женщина… Леди листьев… говорила, что здесь они с мужем приносили брачные клятвы. И покраснела так ярко, что исчезли веснушки. «Их так много, этих обетов… Язык устанет клясться. Какой-нибудь да обязательно нарушишь», — вспомнился ему вдруг разговор в цепях с Кейтилин Старк. Она ужаснулась тогда его признаниям, наивная святоша, а ведь он говорил чистую правду. А потом встретил вот эту женщину — упрямую, храбрую, преданную своему слову и доверяющую своему сердцу — и перестал смеяться над клятвами. Словно услышав его мысли, Бриенна вдруг сказала: — Ту, свою клятву леди Кейтилин — я ее не исполнила. Она сказала… Бриенна запнулась. — Что мой меч следовало бы назвать Клятвопреступником. Ее голос дрогнул. Джейме открыл было рот, чтобы возразить, что то сказала не леди Старк, а разлагающийся труп, жизнь в котором поддерживалась колдовством и магией, но Бриенна его перебила: — Но я ее выполню, — со знакомым упрямством в голосе завершила она. — Я найду ее дочерей. — Будь по твоему, — согласился он. — Тогда я тоже намерен выполнить одну клятву. Здесь самое место, чтобы ее произнести. Меча у меня нет, но это, я думаю, не беда. Он опустился на одно колено. — Клянусь тебе, Бриенна Тарт, в верности и преданности. Я буду с тобой рядом, когда ты позовешь, и я отдам за тебя жизнь в случае нужды. Клянусь в этом старыми богами и новыми. Она смотрела на него, приоткрыв рот, как ребенок. Алая краска заливала ее щеки и шею. — Но ты же не можешь мне служить, — едва слышно, растерянно прошептала она. — Могу. Кто мне запретит? Джейме приподнялся, глядя на нее снизу вверх. А потом поцеловал — следовало меч, но он коснулся ее теплых губ — и ни одна его клятва не была так горяча, как эта.