Деревня Леди листьев

К исходу третьего дня липы и орешник сменились на заросли разлапистого папоротника, сквозь который они пробирались, сбавив шаг. Сил становилось меньше, еда была скудной — сизые, вязкие ягоды терносливы, которая попадалась во влажноватых низинах; мелкая костлявая рыбешка, выловленная в ручье и подсохшие остатки медовых сот из разоренного медведем улья. Остатки сладкого воска Бриенна сунула себе в карман. В этой местности было полно мелких нор, пару раз мелькали полосатые спинки барсуков у корней деревьев. Барсучье мясо вполне бы сгодилось им на ужин. Но пойди, поймай и освежуй даже такого маленького зверька, не имея под рукой хоть какого-нибудь завалящего клинка. Джейме бодро напевал себе что-то под нос, она слышала уже эту песню о хозяйке харчевни, когда искала Сансу в Речных землях. После того, как Деревня леди листьев осталась далеко позади, он заметно повеселел и даже неизвестность и неопределенность их пути его нимало не беспокоила. Несколько раз они пытались понять, где они сейчас, и спорили, в какую сторону двигаться. Ни одной, даже самой маленькой деревни им до сих пор не встретилось. Только полусгнившая мельница, да труп какого-то бродяги, на котором они к сожалению не нашли ни ножа, ни топора, ничего, что могло бы облегчить их путь. Шли они и вправду все медленнее, а по утрам вставали нехотя. Спать приходилось на сгребенных в кучу ветках, рядом с мерцающим малиновыми углями костром. Они поменялись — во вторую ночь дежурство несла она, и Джейме так же непринужденно, как и все, что он делал раньше, положил ей голову на колени. — Гораздо мягче, чем я думал, — хмыкнул он. Бриенна вспыхнула, но промолчала. И он тоже замолк, прикрыв глаза. Гораздо позже, когда его дыхание стало ровным, а сон — крепким, она легонько дотронулась до его головы. Ланнистерское золото в свете костра отдавало рыжиной, на ощупь его спутавшиеся волосы были мягче ее собственных. Бриенна подумала, каково это — зарыться в них пальцами, каково это — чувстовать его голову на своем голом плече. Устыдившись этих мыслей, она почти отдернула руки. Все эти дни, после той ночи, когда он целовал ее, а ее тело растекалось, как расплавленный воск, Бриенна убеждала себя, что все это было минутной слабостью, вспышкой похоти, «я этого хотел» — Джейме сказал это без капли смущения или сожаления. Хуже было то, что ей хотелось, чтобы он не размыкал объятия, чтобы его поцелуи длились. С тех пор, как она надела доспехи, Бриенна готова была умереть, но не дать воспользоваться своим телом ни одному мужчине, который в самонадеянности полагал, что нелепая уродливая женщина в броне — пусть и нелегкая, но вполне доступная добыча. Но Джейме — о, это она знала очень хорошо — никогда не смотрел на нее как на добычу. Он спас ее честь и спас ее жизнь, ничего не требуя и не ожидая взамен. Ему дела не было до Тарта и его сапфировых вод, в отличие от ее женихов. И сердце от этого билось еще сильнее и горячее. Бриенна в раздражении мотнула головой. Приличнее всего, и правильнее всего, было бы это предать забвению. Продолжать путь так, как бы она его продолжала, будь рядом сир Хант, или Подрик Пейн. Не вздрагивать от его случайного прикосновения. Не ловить его взгляды. Не бросать взгляды самой. В рябом отражении воды еще раз увидеть свое безобразное лицо и устыдиться своих мыслей, и укрепиться в избранном назначении. Рука привычно скользнула туда, где раньше висели ножны. Ей остро захотелось сжать в ладони эфес Верного клятве. Это всегда прибавляло сил, когда пальцы привычно скользили по вздыбившейся гриве льва. В такие минуты ей казалось, что Джейме Ланнистер рядом. Меч — это и был Джейме, его крик «сапфиры», его почерневшая отсеченная рука, его клокочущие признания в обнажающем харренхольском пару. Их клятва и их тайна. Рука скользнула в пустоту, задев бедро, и именно это движение заметил оглянувшийся Джейме. — Мы вернем мечи, — его взгляд гневно сверкнул. — Даже если в эту проклятую деревню мне понадобится привести половину армии Ланнистеров. … Уже начало смеркаться, когда они набрели на ручей с чистой, холодной водой, вода была такой прозрачной, что последний луч солнца добрался даже до лежащих на дне разноцветных камней. — Нужно присматривать место для ночлега, — утолив жажаду, устало произнес Джейме. — Еще немного пройдем, — пробормотала она, хотя ноги уже гудели, и стопа правой, похоже, была стерта в кровь. — Мы слишком мало прошли сегодня. Вон до той рощицы доберемся. — До чего же ты упертая, женщина, — вздохнул он, плеща себе в лицо водой. Струйки воды катились по его пыльному лицу, оставляя светлые бороздки. Блеснули в усмешке зубы: даже в грязи и изнеможении его лицо оставалось красивым, или же она уже не видела его другим. Они были вознаграждены за усилия: в зарослях мелколиственного, колючего кустарника нашлись птичьи яйца, которые вполне сгодились на ужин, а ручей, виляя, привел их к крошечной, словно блюдце, заводи, где на мелководье, под камнем они выловили верткого, жирного речного угря. Рощица была не такой густой, какой казалась издалека, и сквозь деревья Бриенна разглядела нечто совершенно необычное — пологий, огромный холм, с белыми кругами, ярко выделяющимися в сгущающихся сумерках. — Высокое Сердце, — тихо сказал за ее плечом Джейме. Она вздрогнула, вспомнив монотонный глухой от горя голос Леди Листьев. Всмотревшись, Бриенна поняла, что круги — это огромные пни чардерев, все что осталось от могучей рощи, после того как холм осквернил король андалов Эрег Братоубийца. Место до сих пор по слухам обладает магией, хотя быть может, это просто досужие сплетни. — Говорят, что с теми, кто ночует на этом холме, ничего не может случиться, — так же тихо заметил Джейме. — Мне думалось, что ты не особо-то во все это веришь, — она оглянулась на него через плечо. Он поймал ее взгляд и пожал плечом:  — Чардрева иногда посылают странные сны. Хотел бы я увидеть продолжение одного из моих. Они двинулись к холму, решив взобраться на него. Решение далось нелегко: уставшие ноги почти не держали. Дважды они присаживались на широченные пни, которые казались такими теплыми, что так и тянуло улечься прямо на них. Между тем, вечерний туман, такой частый в Речных землях, снова заволок все вокруг, одежда отсырела, и разжечь сейчас костер было бы не так-то просто. Из-за тумана они не сразу разглядели невысокий, но добротный шалаш — из крепких обтесаных кольев, укрытый ветками, сеном и мхом. У входа чернело костровище. — Я остановлюсь на ночлег здесь, будь это даже вход в седьмую преисподнюю, — Джейме, тяжело дыша, скинул потемневший, влажный плащ и растянулся у входа их ночного пристанища. … Вокруг стемнело, когда им удалось развести костер и соорудить подобие ужина, который, учитывая их скитания, можно было бы назвать королевским. Угря они сварили в небольшом закопченном котелке, который нашелся внутри шалаша, а яйца положили в горячую золу. Такой сытной трапезы у них не было давно. Они оба вытянули ноги к костру, рядом с которым на палке сушился белый плащ Джейме. Разомлев от горячей еды, Бриенна чувствовала, как тяжелеют веки, а щеки наливаются жаром от трещащего пламени. Она ловко выкатила палочкой из костра небольшое испеченное яичко, поворошила угли, чтобы найти оставшиеся. — На Тарте готовят особый пирог из пяти сортов дичи, украшенный в два яруса перепелиными яйцами, — неожиданно для себя самой вспомнила она и засмеялась. — Его подают к приезду гостей. Впервые за все время бродяжничества по Речным землям ей было спокойно и легко. Джейме лежал рядом, покусывая какую-то травинку. — Жаль, что я не был в их числе, — он повернул к ней голову, и Бриенна увидела, как улыбка скользнула по его лицу. — Или им потчевали только особых гостей, тех, кто претендовал на твою руку? — Вовсе нет, — она почувствовала, что щекам стало еще жарче. Разговор сворачивал не в то русло, что ей хотелось бы, и она поспешила его перевести. — А что подают к столу в Утесе в праздничные дни? — Мидии под особым пряным соусом, — фыркнул Джейме. — Говорят, их издавна готовили к брачному пиру лордов Кастерли. Один из моих кузенов, не отличавшийся мозговитостью, подкупил как-то нашего старого повара, чтобы тот приготовил ему это блюдо перед встречей с дочкой садовника. Эта смазливая девчонка обещала провести его в свою каморку ночью. Закончилось совсем не так, как он предвкушал: у бедолаги так прихватило живот, что он вынужден был позорно бежать, прихватив в спешке свою одежду. Бриенна засмеялась, дуя на пальцы, обожженные горячей скорлупой. — Скучаешь по Тарту? — спросил вдруг Джейме. — Ты говорила, что у лорда Селвина нет больше наследников. — Да, это так, — сердце забилось так быстро и часто, что она была вынуждена несколько раз прерывисто вздохнуть. Джейме никогда не спрашивал раньше ее об этом и не упоминал о Тарте. Если не вспоминать ту историю с сапфирами и его издевки в плену, когда он язвительно интересовался, все ли женщины на острове столь же уродливы, что и она. — У тебя всегда есть путь обратно, — продолжил он мягко. — Это лучше, чем умереть с клинком в животе или болтаясь в веревке. И уж точно это лучше для твоего отца. Она отчаянно замотала головой. – Но лорд Тарт не вечен, — Джейме куснул травинку и отвел взгляд. — Он достаточно молод и крепок, чтобы завести еще наследников. В Закатном бывали разные женщины… — Бриенна почувствовала, что краснеет. Он пристально взглянул на нее. Но промолчал. — И я никогда не хотела, чтобы Тарт… чтобы мой муж взял меня как досадный довесок к острову, — наконец завершила она глухо и твердо. Травинка, которую она мяла в руках, рассыпалась зеленой горечью. Бриенне вспомнились слова септы Роэллы, ранившие ее детское сердце. Вспомнилась увядшая, до дурноты пахнущая гнилой сладостью роза в руках. Ухмылка Роннета Коннигтона: «Это все, что я могу дать вам, миледи». Увещевания Хиля Ханта, предлагавшего ей честный и по его разумению выгодный союз — Тарт в обмен на счастье качать младенца у груди. К ужасу своему и смятению она почувствовала, как слезы заполняют глаза, так же безудержно, как на Тихом острове, во время отчаянной исповеди у септона Мерибальда. Тогда они опустошили ее, но не принесли облегчения. Бриенна прижала ладони к лицу, и соленая влага поползла по щекам. Джейме сел рядом и плечо его, согретое жаром костра, казалось ей надежней любой скалы у обрывистых берегов Тарта. Он провел рукой по ее ладони, прикрывающей щеку, и неловким, но сильным движением правой развернул к себе. Холодный металл руки ожег нежную кожу на затылке, под отросшими волосами. Но губы его, как и в первый раз, были очень горячими. И такой же горячий комок прокатился у нее внутри и свернулся подрагивающим клубком внизу живота. Голова кружилась все сильнее, и сердце, открытое и беззащитное без доспехов, трепыхалось пойманной птицей. Поцелуи становились все настойчивее, Бриенна не знала, что они могут быть такими. Она чувствовала его язык, проникающий все глубже, и отвечала смелее, подчинившись этому древнему влекущему зову. Шум крови в висках, треск поленьев, невнятные шорохи леса, быть может эхо голосов Детей леса — ей казалось что она околдована всем этим. Джейме наконец отстранился: — То, что произойдет дальше, если мы не остановимся, невинным точно не сочтешь, — слова из-за сбившегося дыхания давались ему с трудом. Мурашки прокатились по спине. «Пусть», отчаянно мелькнуло у нее в голове. Словно ища подтверждение своему решению, она кинула взгляд за спину, где огромные пни чардерев белели четкими белыми тенями. На мгновение Бриенне показалось, что она видит деревья ожившими. И могучими. Что вокруг не благоухающая травами ночь, а обжигающая снегом черная тьма, пахнущая стылой кровью. Она сморгнула, отгоняя видение, и потянулась к Джейме. Тяжело дыша, он начал целовать ее шею, ключицы, обнажившуюся в расшнурованном вырезе грудь. Бриенна потянула свою рубашку вверх и бросила под себя, на ложе из травы и веток. Робея, откинулась на них и торопливо прикрыла грудь, по-прежнему смущаясь его взгляда. Джейме расправлялся со своей рубахой много дольше, и когда, наконец, прижался к ней, то прикосновение его голой кожи, его жаждущих губ к груди было так сладостно, что она не смогла сдержать стон. Наслаждение разливалось по телу томительной дрожью и сдерживать Джейме — хоть как-то, хоть словом, хоть движением, хоть вздохом не хотелось вовсе. Она сама помогла ему, когда его пальцы запутались в шнуровке ее бриджей. — Какая ты нежная здесь, — от его охрипшего шепота щеки вспыхнули и она выгнула бедра, ловя движения его пальцев, которые вызывали будоражащее, незнакомое ранее удовольствие. Бесстыдство, поджала бы губы ее септа. Но слова Джейме, непристойные и ласковые одновременно, казались ей хворостом, подкидываемым в разгорающийся костер. Лаская, он чуть прикусил набухший сосок, и она снова не смогла сдержать стон. От вспыхнувшего желания просить его сделать это еще, кровь горячо подступила к щекам. Мгновение спустя она почувствовала напряженную горячую плоть рядом со своим лоном. Боль, которой септа туманно пугала её, готовя к браку, показалась ей не стоящей всех этих разговоров. Джейме что-то бормотал, утешающе и виновато, и она крепче обняла его, подаваясь вперед. Это похоже на поединок, смятенно подумалось ей. И, словно в подтверждение, его толчки перестали быть щадящими, и Бриенна почувствовала его всего, такого, как в их первую стычку на мосту: разгоряченного, ловящего каждое ее движение, наслаждающегося. И в этой битве ей хотелось быть покоренной. Рот наполнился солоноватой влагой — крови ли, слез ли или пота. Кожа Джейме тоже была соленой, и эта соль оседала на ее губах, а потом оставалась на его. Шепот у ее уха, пьянящий и жаркий, становился все лихорадочнее. Когда Джейме излился ей на живот с гортанным, коротким хрипловатым стоном, она почувствовала себя одновременно опустошенной и наполненной. Биение его сердца ощущалось так сильно, как будто оно билось в ее груди. Тяжесть его тела была желанной и родной, и ей не хотелось его отпускать. Приподнявшись, он снова поцеловал ее, подхватил свою отброшенную рубашку и вытер ее бедра и живот: алые, как ланнистерские стяги, пятна расцветили ткань в его руках. Доказательства ее девственности должны были остаться на богато расшитых свадебных простынях, которые ткали в Закатном. Подрастая, она бегала смотреть, как мастерицы в их замке украшают полумесяцами и звездами тяжелые пологи и шелковые тончайшие полотна. Они не жалели ни серебра, ни золотых нитей, и ей думалось, не потому ли, чтобы обильной вышивкой скрыть ее безобразие. Здесь и сейчас скрывать было нечего, и Бриенна перестала чувствовать стыд или стеснение, как тогда, в ваннах Харренхолла, когда прижимала к себе его разом обмякшее тело. Ветки впивались в нежную кожу, кое-где вспухли царапины, между ног непривычно саднило, но это не имело никакого значения сейчас. Бриенна приподнялась, села рядом с ним к затухающему костру, от которого все еще шло сухое, блаженное тепло. — Иди сюда, — он сдернул с воткнутой палки свой плащ, и накинул его сверху, бережно укрыв ее голую спину и плечи. — У меня есть и будет только этот плащ, — Джейме встретился с ней глазами, и Бриенна впервые увидела в его взгляде то, во что ей трудно, невозможно было поверить раньше. Это легко можно было бы спутать с жалостью, но это была не она. Так смотрят матери на спящих детей, умиляясь каждой черте. Быть может, это просто игра света, причудливый отблеск искр? Молчание затягивалось, но он не отрывал от нее взгляда. — Мне не нужен другой, — она уткнулась носом в белую шерсть, так знакомо, крепко и терпко пахнущую дымом, кровью и сражениями.