Перевертыши

      Утром они рискнули сделать привал в пещере на берегу шумной холодной речушки. Магия Петруса помогла разжечь костер, а Фабьенн удалось подстрелить совершенно непуганую большую птицу, которая свалилась с ветки мешком пестрых перьев, так что смерть от голода им пока не грозила, и все же утро как будто подсвечивало всю неприглядность их положения. Прошлым вечером Фабьенн въезжала в город, точно победительница, в приятном предвкушении любовных приключений, а сейчас мерзла в грязной батистовой рубашке, накрыв бушлатом раненого Визаса.       Петрус, как самый благоразумный из них, уже спал, но Фабьенн не могла заставить себя прилечь: голова трещала в тщетных попытках отыскать выход. Стоит ли искать помощи у навтов? Торстен, надо думать, достаточно умен, чтобы не ссориться с хозяевами морей, а те славятся своим нейтралитетом. Может быть, Кабрал согласится вернуть изгнанников на Гакан, но сколько времени они потеряют, и кого сможет послать на Тир-Фради князь — Монетную Стражу против Монетной Стражи? К тому времени Торстен станет полновластным правителем острова. Есть еще племя Сиоры, но им тем более не нужна чужая война, в которой захватчики наконец-то могут перебить друг друга...       Совершенно обессиленная, Фабьенн уронила голову на руки, затем огляделась по сторонам в тщетной попытке отвлечься на что-нибудь, но от вида господина де Курсийона только сильнее защемило в груди.       Еще никогда Фабьенн не видела своего представительного учителя настолько беззащитным. Казалось, он страшно отощал за одну ночь: щеки, еще вчера гладкие, ввалились, заросли клочковатой белой щетиной, воспаленные глаза в сетке морщин глубоко запали. Курсийон жался к костру так, что рисковал сжечь носки туфель, однако его тело по-прежнему сотрясала крупная дрожь.       Фабьенн сомневалась совсем недолго: когда-то господин де Курсийон не терпел ни малейшего амикошонства, но слишком многие представления о приличиях остались позади, и она села рядом, обвивая учителя за плечи одной рукой. Всего на мгновение он напрягся, а потом сам прильнул к ней.       — Ну-ну, друг мой, крепитесь, — произнесла Фабьенн с ласковой уверенностью, которой вовсе не ощущала. — Мы живы и вместе, это главное.       У нее самой заломило зубы от собственной лжи, но учитель только вздохнул.       — Едва ли так можно сказать о де Блажэ и бедной госпоже де Моранж.       К своему стыду, Фабьенн поняла, что совершенно позабыла о министре, но Курсийон продолжил сам:       — Надеюсь, он жив: его увели от нас почти сразу. Генералу может понадобиться хотя бы один заложник.       — А госпожа де Моранж?       Курсийон ответил не сразу.       — Помните образцы, которые я собирал?       — Растительные яды Тир-Фради?       — Да. Думаю, кто-то из моих помощников состоял на жалованье у Торстена: его люди знали, где их искать. Все было спланировано, продумано: меня и наместницу отвели под конвоем в ее покои, якобы чтобы поместить под домашний арест. Генерал должен был явиться утром, дабы официально, — он с омерзением выделил голосом это слово, — решить нашу участь. Но перед этим солдаты схватили Лорин и заставили выпить все... после чего заперли нас наконец. Я ничем не мог ей помочь.       — Они не случайно оставили вас вдвоем, — медленно проговорила Фабьенн, потрясенная внезапной догадкой. — Все знают, что вы ученый, исследователь... Было бы объявлено, что наместница отравилась в страхе перед будущим, а яд ей дали вы.       — Не думаю, что я сам пережил бы эту ночь. Простите, дитя мое: когда я услышал, как открывается тайная дверь, то подумал... Говорят, генерал большей ценитель театра; питающий извращенное любопытство к ядам исследователь убивает низложенную наместницу, а потом накладывает на себя руки — может ли финал быть более драматичным? Возможно, мне стоило досмотреть до конца эту пьесу.       Фабьенн сильнее сжала его плечо.       — Не стоит даже думать о таком, господин де Курсийон.       — Посмотрите правде в глаза, дитя мое: нам не от кого ждать помощи. Возможно, майор уже пожалела или жестоко поплатилась за свое милосердие. Тир-Фради станет нашей могилой.       — ...Я пойду проверю Визаса, — после долгой паузы сказала Фабьенн.       Она не хотела натужной бравады от учителя, всегда бывшего тихим кабинетным ученым, но было мучительно чувствовать себя виновной еще и за то, что спасла ему жизнь.       Визас не спал. Молитвы Петруса исцелили его раны, но он еще был слаб. Руки беспокойно двигались поверх наброшенного бушлата, а лицо казалось желтым, точно старый сыр. Тем не менее, при виде Фабьенн Визас попытался улыбнуться:       — Думаешь, я тут просто так лежу? На самом деле, я думаю! И знаешь что? Будь я из таких, о ком рассказывает твое преосвященство...       — Его, Визас. Его преосвященство.       — ...твой приятель Петрус, то мог бы протянуть руку и ухватить свой шанс. Выкрасть купчую на себя, подтвердить, что я действительно Константин д`Орсей, и под этим знаменем мы объединили противостоящие Торстену силы и отвоевали этот клятый остров... вместе...       — А на самом деле, ты бы даже не нашел этих сил, только вызвал бы гнев адмирала и навлек новые неприятности на всех нас, — Фабьенн была слишком измотана, чтобы смягчать свои слова сожалеющей улыбкой. — Прости.       Он только вздохнул, устало смеживая веки.       — Что ты там говорила про безумные идеи Филиппа, с которыми стоило соглашаться, чтобы они ему разонравились?.. Да нет, ты права, конечно. Глупый, глупый Визас.       — Ты не глупый, но все слишком запуталось. Я эмиссар Содружества — и где ты видишь силы, готовые объединиться вокруг меня? Глупы были мы все: слишком полагались на верность наемников, на хваленую честь Монетной Стражи...       — Вот бы разрубить это одним ударом, да? Правда, капитан Васко не одобрял, когда я пытался проделывать такое с узлами, которые не мог развязать, — Визас помолчал. — Он ведь сказал, что я остался частью семьи «Морского конька». Но ты часть моей семьи тоже! По крови, ну и... Я сделаю, чего они всегда от меня хотели, я стану хорошим навтом, лишь бы только они не дали вам пропасть в этих лесах.       Бедный Визас; он по-прежнему надеялся, что если станет примерным мальчиком, то мир вокруг него тоже изменится к лучшему. Фабьенн прижала палец к его губам.       — Поспи. Ни к чему вести все эти разговоры, когда мы все так измотаны.       Его дыхание защекотало ее кожу, когда Визас вновь шумно вздохнул.       — Знаешь, это глупо, но я всегда думал, что меня ждет какая-то удивительная судьба, что я не мог ни с того ни с сего получиться таким замечательным... — Он ойкнул от неожиданности и хохотнул, когда Фабьенн наградила его щелчком по носу. — Ладно, ладно. Молчу. Просто... просто так надоедает быть рыбешкой, которую рвут на части акулы, и не иметь даже парочки зубов, чтобы вцепиться в них в ответ. Где же они, удивительные возможности новых земель? Кроме возможности мучительно сдохнуть, конечно.       — Вечером мы определимся, что делать дальше.       Если бы Визас спросил, знает ли она, с чем собирается определяться, Фабьенн бы разрыдалась. Но он только попросил:       — Поцелуешь меня перед сном?       Она наклонилась, прижимаясь губами к его лбу.       — Спи сладко, мой дорогой кузен.       Визас просиял от ее слов, и Фабьенн поняла, что поступила правильно. Она полежала рядом с ним немного, поглаживая по спутанным и влажным от пота волосам, пока Визас не задремал, — но хотя дышал он теперь ровно и глубоко, тревога не отпускала, и забыться сном самой не удавалось.       Пытаясь чем-то себя занять, Фабьенн принялась проглядывать спасенные из дворца бумаги. Выглядели они неважно: свитки измялись, а конверт госпожи Моранж промок от пота и порвался в нескольких местах: теперь из-под плотной пергаментной бумаги выглядывали уголки каких-то записей. Успокаивая совесть тем, что в столь мимолетном проявлении любопытства не будет вреда, Фабьенн отогнула несколько краешков, выхватывая взглядом отдельные слова: »...сти лет назад», «фактория, несом...», »...менави» — и с удивлением уставилась на собственное имя. Изящный почерк княгини де Сарде тоже узнавался с первого взгляда.       Этот соблазн оказался непреодолим. Фабьенн разорвала конверт окончательно, и несколько десятков листков высыпалось ей на колени. Руки почему-то затряслись, и найти нужный оказалось непросто.       «Тысяча благодарностей, моя дорогая Лорин, за столь утешительные известия, которые стоили долгого ожидания! Я и сама смела надеяться, что зеленое пятно — не смертоносная опухоль, ведь она по-прежнему бодра, увлечена своими куклами и не теряет аппетита, но так приятно получить этому подтверждение! Какой смысл в жизни без моей детки, которую я не могла бы любить больше, будь она действительно моей маленькой Фабьенн...»       Абсурдность этих слов никак не желала доходить до сознания. Она торопливо проглядела письмо до конца, снова вернулась к началу, но не нашла больше ничего заслуживающего внимания: княгиня делилась с подругой городскими сплетнями, трогательно сетуя на то, как сильно они устареют уже к отплытию корабля, и перечисляла имена архитекторов и скульпторов, которых намеревалась отправить для обустройства колонии, — их кто-то, скорее всего, госпожа де Моранж, подчеркнул красными чернилами, надеясь донести до потомства столь важные штрихи к истории Новой Серены. Больше в конверте писем княгини не было.       «Будь она действительно моей маленькой Фабьенн».       Она безотчетно потрогала метку. Когда-то та была крошечной, точно арбузное зернышко, больше похожей на обычное родимое пятно, и вдруг начала расти к ее десяти годам, расползаясь под кожей, точно побеги плюща. Фабьенн помнила бесчисленных докторов, которых приводили в ее комнату, их острые ланцеты, вонючие притирания и матушкины слезы, которые та тщетно пыталась скрыть. Однажды они все-таки расплакались одновременно: княгиня — от каких-то еще неведомых ребенку мыслей, Фабьенн — от боли и усталости, которые появлялись после бесполезного лечения, и страха, что превращается в уродину. Ей много тогда снилось странных снов, полных не образов, но ощущений: что-то хватало ее, тащило в темную яму, пахнущую влажной землей и сочащимися соком молодыми ветками, чьи-то неясные голоса шелестели, точно листья.       Она никогда не встречала подобные запахи, горчащие и чуть кисловатые, в лесах вокруг Серены. И тут же узнала, впервые попав в Красный лес.       «Вы похожи как сестры», — простодушно заметил Визас при первой встрече с Сиорой, и Фабьенн вновь поймала себя на мысли, которую всячески гнала от себя с того дня: это не курьезная случайность. Госпожа де Сарде с другого конца света может походить на островитянку чертами лица, но невозможно получить такую же метку, не будучи родом с острова.       Фабьенн видела зеленую отметину на портретах отца, но стала бы матушка убиваться, подозревая у дочери неизлечимую болезнь, будь это безобидным пороком кожи, с которым Александр де Сарде дожил до седин? И князь д`Орсей отдал своего годовалого сына в обмен на дочь острова...       Сидеть на месте становилось невыносимо, и в то же время она не могла панически метаться между спящих. Фабьенн сознавала, что поступает неразумно, но ей требовался хотя бы глоток свежего воздуха. Тихо она выскользнула из пещеры и побрела вдоль реки, почти ослепнув от сияния солнца. Он был прекрасен, осенний Тир-Фради, с его светлыми лесами, холодным чистым воздухом и буйством красок, не наводившим на мысли об увядании. Когда-то Фабьенн казалось, что она наслаждается этим просто как экзотикой, — где в Содружестве совсем недалеко от столицы можно было найти столь чудесный, нетронутый людьми уголок? — но что если это был голос крови?       Она поймала себя на том, что истерично хихикает вслух, и до боли прикусила палец, чтобы успокоиться. Возможно, она что-то не так поняла, отсутствие сна и полная ужаса ночь сыграли с ней злую шутку. Но запись о даровании морю Константина д`Орсея она видела своими глазами.       Конечно, в Серене Фабьенн слышала шепотки об аристократических родах, заключавших с навтами договоры в обмен на собственных детей, но это были семьи, которые оказались на грани разорения, совсем отчаялись или цинично избавлялись от неугодных пасынков и бастардов. Но Фабьенн помнила неудержимые рыдания дяди над гробом Филиппа. Вспоминая сына, он мог расплакаться и годы спустя, не стыдясь своих слез. Невозможно было поверить, что этот же князь д`Орсей отдал бы навтам собственную плоть и кровь в обмен на какого-то ребенка с далекого Тир-Фради, занятную диковинку. Да ведь никто в Серене и не знал об острове двадцать пять лет назад...       Во всем этом чувствовалось какое-то мерзкое надувательство, бесконечные слои лжи. Отчаявшись в них разобраться, Фабьенн опустилась на согретый солнцем камень, тупо глядя на бегущую воду.       — Вы пожалеете об этом через несколько часов, дитя мое, — знакомый бархатистый голос раздался совсем рядом, и Фабьенн подскочила на месте.       — Простите, ваше преосвященство?       — О том, что предпочли прогулку сну. В деревеньке, рядом с которой я родился, в ходу было присловье, что в ногах правды нет. Чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь в его правоте.       Некогда роскошные одеяния епископа тоже порвались и запачкались, но сам он выглядел куда свежее и опрятнее Курсийона. Петрус был небрит, но явно успел умыться ледяной водой, от которой разрумянились щеки и совсем по-молодому блестели глаза. Неслышными кошачьими шагами он приблизился к Фабьенн.       — Надеюсь, я не вторгаюсь в ваше уединение, дочь моя?       — Нет. Думаю, я уже сыта им по горло, — пробормотала она.       Петрус опустился на камень подле нее.       — Вы знаете, что всегда можете раскрыть душу своему духовному отцу. Если я могу поддержать вас и утешить, то где, как не сейчас, под лучами Озаренного? — Он с удовольствием подставил лицо солнцу. — Я открыл Ему сердце, проснувшись, и смею заметить, в этих лесах моя молитва была так же чиста и сладка, как в раннем детстве.       Однако на этот раз само слово «молитва» не нашло в душе Фабьенн никакого отклика: слишком много суетных и горьких мыслей там лежало. Она только покачала головой.       Петрус настаивать не стал. Он сидел теперь тихо, так что об его присутствии можно было забыть, но Фабьенн с беззлобной насмешкой подумала, что старый кот всего лишь выжидает. Он знал ее слишком хорошо.       — Что вы подумали, когда увидели метку на моем лице, ваше преосвященство?       — Что человеческие создания разнообразны и удивительны, — ответил Петрус без малейшей заминки. — Кроме того, я знал вас ребенком, дочь моя, а всякое дитя прекрасно.       — И все вокруг, конечно же, думали так же? Не было никаких сплетен, разговоров, страхов?       — Полагаю, ваш дядя позаботился о том, чтобы подобных людей не оказались в вашем окружении.       На этот раз он самую малость помедлил, выбирая слова для ответа. Понимая, что в эту игру с епископом можно играть бесконечно, Фабьенн устало произнесла:       — Так что, где-то все же ходили слухи, что я и не дочь княгини де Сарде вовсе?       Его не шокировали ее слова, наоборот, на лице вдруг отразилось такое исполненное жалости понимание, что Фабьенн поняла: ее сумасшедшие подозрения оказались правдой.       — Конечно, вы все знали. Что я на самом деле дочь... — Фабьенн запнулась. Она не знала ничего о тех людях, которые на самом деле дали ей жизнь, но почему-то хотелось назвать их как можно резче, беспощаднее: «дикарями», «какими-то островитянами» и упиваться собственной несправедливостью.       — Несчастной женщины, обманом оторванной от своих корней? — деликатно подсказал Петрус.       — Что ж, какая-то часть этих корней определенно застряла во мне, — Фабьенн с ожесточением потерла щеку, но Петрус перехватил ее руку.       — Не стоит, дочь моя. Не вам стыдиться того, что вы стали фигурой в чужой игре еще до своего рождения. И, думаю, меньше всего хотела этого бедная княгиня де Сарде. Вы были воистину ее ребенком, радостью ее сердца.       — И что же стало с настоящей маленькой Фабьенн, чье имя мне присвоили?       Невыносимо было видеть это новое выражение в глазах Петруса. Кажется, еще никогда он не пытался так щадить ее чувства.       — Что ж, меня не было в Серене в год вашего рождения, но едва ли есть основания полагать, что здесь скрыта какая-то ужасная правда. Полагаю, ее, как часто бывает с младенцами, унесла болезнь, и князь воспользовался этой возможностью, чтобы законно принять вас в свою семью.       У Фабьенн мелькнула мысль спросить о Константине, но епископ не заговаривал о нем сам; еще оставалась возможность, что он и не знал об этом. Не стоило давать ему в руки лишние козыри.       — Но это же абсурдно — давать подобные права чужой крови. Жизнь могла повернуться так, что у дяди... у князя... не осталось бы других наследников, кроме меня!       — Думаю, он считал это приемлемой платой за надежду спасти свой город.       — Спасти?       Вид Петруса пугал ее все больше. Человек, чьих гордости и позерства хватало на то, чтобы улыбаться даже с пистолем у виска, теперь явно боролся с собой. Он выглядел неуверенным; впервые в жизни Фабьенн заметила, как суетливо он играет со своими кольцами, пытаясь хоть чем-то занять руки.       — Я знал вашу мать, — произнес наконец Петрус. — В ее последние дни.       Эти слова прозвучали дико. Фабьенн никак не могла сообразить, каким образом епископ мог оказаться рядом с умирающей княгиней де Сарде, и вдруг понимание пронзило, точно игла: не матушка родила ее, теперь этим словом придется называть какую-то чужую женщину.       — Ее звали Арелвин. — Петрус снова сделал долгую паузу. — Я пользовался достаточным доверием вашего дяди, чтобы окормлять узников в крепости Ламэ. Его беспокоило, что несчастная умрет, так и не познав света истинной веры.       Фабьенн с трудом сдержалась, чтобы не попросить его замолчать, но вместо этого закусила губу, ожидая продолжения.       — Это было лучшее слово, чтобы определить ее: «несчастная». Она погибала от одиночества и небрежения в той же мере, что и от чахотки; за семь лет, проведенных Арелвин на Гакане, никто не потрудился обучить ее нашему языку. Она узнала несколько десятков слов от своих тюремщиков — совершенно не связанных с религией, как вы понимаете, — и я добился позволения проводить с ней большую часть дня, дабы пробудить ее разум. Но не думайте, что Арелвин была глупа и дика, дитя мое: полагаю, в своей родной деревне она считалась донейгад и поддерживала сношения с другими племенами.       — Так это у нас наследственное? — с невеселым смешком пробормотала Фабьенн, и рука Петруса накрыла ее руку.       — Далеко не сразу мы смогли общаться, и уж точно не сразу Арелвин доверилась мне, но перед смертью она успела мне рассказать, что ее привезли с далекого острова за морем в надежде на ее целительские способности, но магия и даже травы Тир-Фради теряют силы за его пределами. Она не могла исцелять больных, не понимала даже причины малихора, — и после долгих... опытов ее просто бросили в темницу и забыли. Конечно, Арелвин была не единственной, кого забрали с Тир-Фради в той «экспедиции», но только она ждала ребенка, которого у нее отняли сразу после рождения.       — Но если способности Арелвин были бесполезны, зачем князю понадобилась я?       — Вашу мать так и не смогли заразить малихором; возможно, князь д`Орсей убедился, что страшной болезни неподвластны и вы. Дитя двух миров, дочь той, кого он считал могущественной колдуньей, — вам было предназначено вернуться на Тир-Фради, чтобы узнать его секреты.       — О господи... Какая же это чушь!       — Но вот вы здесь, и местные жители видят в вас большее, чем еще одну чужачку, — деликатно заметил Петрус. — Может быть, именно сейчас, в час отчаяния, пришло время вспомнить о вашей принадлежности к Тир-Фради?       — Что вы имеете в виду?       — Прибыв на остров, я постарался отыскать деревню, из которой похитили Арелвин. Это было не так-то просто: названия она не говорила, а навты имеют привычку хранить секреты, но результат стоил потраченных усилий. Это Вигнамри, богатое торговое поселение на северо-востоке.       — И что же, ваше преосвященство, вы предлагаете мне явиться туда и пасть к ногам родичей Арелвин, умоляя их принять меня?       К Петрусу возвращалась прежняя уверенность.       — Когда вы отправились на прогулку, я взял на себя дерзость подобрать разбросанные записи де Моранж, и увидел в них знакомое название. Покойную наместницу весьма интересовали слухи о странных развалинах близ Вигнамри, она без устали собирала о них информацию, песни, артефакты... и, кажется, в конце концов уверилась, что «люди моря», которые их возвели, на самом деле прибыли из Гакана. Говорят также, в тех краях похоронен легендарный верховный король Тир-Фради, когда-то давший бой захватчикам, и когда его могила будет найдена...       Фабьенн невольно рассмеялась, но Петрус отверг все ее невысказанные возражения одним лукавым прищуром.       — Можно ли говорить о том, что выбрал неправильный путь, когда тебе некуда пойти?       Странным образом эта фраза, со всей прямотой подытожившая их положение, не обескуражила Фабьенн, но воодушевила. Она вскинула подбородок, вгляделась в залитый солнцем лес, будто отыскивая в нем нужную тропу. Да, они потеряли все, что могли, но не легче ли шагать налегке? Путь в Вигнамри был не лучше и не хуже прочих дорог.       — Что ж, ваше преосвященство, ловлю вас на слове. Давайте испытаем новые возможности Тир-Фради — не могут же все они сводиться лишь к возможности мучительно сдохнуть!