In fact

Он задыхается, это как при чёртовом бронхите, только в разы хуже. Он кашляет очень долго и громко, даже когда спит, словно какой-то дряблый старик, а не шестнадцатилетней парень. В горле что-то застревает, организм пытается это вытолкнуть, но не тут-то было. На глазах уже наворачиваются слёзы. Эта дрянь никак не хочет выходить из глотки. Хелли знает, что это. Никогда не имел он выдающегося ума, просто тут случай был понятен даже дураку. И парень до последнего надеялся, что ошибся. Старался оправдать кашель простудой, пневмонией, любой другой болячкой, только бы не то, о чём он подумал. Ему было страшно до дрожи в руках. Никому не хотелось об этом говорить, никому, и тем более уж идти в больницу. Пусть хоть лёгкие начнут по кусочкам выходить, говорить о таком было слишком стыдно и неловко. Хелли забивается в углу своей комнаты, поджимает коленки и кашляет, кашляет, кашляет. В этот раз особенно сильно, так, что вскоре приходится постыдно стать на четвереньки, как собака, потому что кашлять две минуты подряд нереально, просто хочется уже либо сдохнуть, либо вдохнуть воздух. Последние капли надежды уносят металлические доводы реальности, когда на пол вместе с кровью и кашлем выходит небольшой бутон странного бледно-розового цветка, название которого Хелли неизвестно. По щекам побежали липкие, неприятные слёзы. Он шмыгает носом, вытирает подолом футболки кровь со рта в перемешку с ними, больше размазывая эту отвратную смесь по лицу. Дышать становится легче. Кое-как Хелли дотягивается до телефона, фотографирует цветок и гуглит в фотопоиске его название. Поисковик мучительно медленно лагает, но, честно, он подождёт, у него же блять много времени на это, учитывая стадию болезни. Наконец, текст и картинки загружаются, парень старается дотошно внимательно вникнуть в каждое слово. Он смеётся как-то слишком обречённо, чтобы в итоге всхлипнуть и начать биться головой об стену. Живокость — так называется этот цветок. Означает скромность, печаль, непритязательность. В его случае, судя по цвету, — непостоянство. Небольшое, крохотное дополнение к прочей информации: он ядовитый. Замечательно. Значит, умирать будет в разы больнее. А что он ожидал? На что расчитывал, когда влюблялся в неё? Почему не захотел подумать своей тупой башкой хоть один раз в жизни? Она была такой отстранённой, будто не от мира сего, ей было наплевать на окружающих. С каким же презрением она на него смотрела, ловко откидывая назад русые волнистые локоны! В каждом атоме её тела, казалось, чувствовалось молчаливое обвинение в сторону парня. От одного только её взгляда, взгляда его дорогой Нэнси, ненависть к себе слишком стремительно повышалась, пробивая бетонный потолок вместе с крышей. Если бы они начали встречаться то это, он может поклясться, были бы самые токсичные отношения из возможных. Нэнси не была создана для любви. Нэнси — самый грубый и жестокий человек, которого Хелли знал. В её болотных глазах лишь дым от потухшего костра и яд белладонны, и нет даже крохи доброты или, на худой конец, жалости к нему. Вот только её манерный говор с британским акцентом, искусственные веснушки-звёздочки, слишком смелые и необычные наряды, острота ума — всё это он не мог не полюбить. Его сердце не могло не сжиматься в волнение перед этой волшебной инопланетянкой, лучше сравнения не подберёшь. Хелли видел в ней кумира, пример, и, в то же время, первую любовь. Ядовитая живокость начала расти в его лёгких, а он и не заметил. Теперь только оставалось собирать плоды, обрастать мелкими бледно-розовыми бутончиками. Как только они распустяться, то тело Хелли станет всего лишь грядкой для них. Он прикрыл глаза и представил, как он будет выглядеть в тот момент, когда это случится. Его рёбра сломаются, сердце разорвётся, остальные органы отравит яд африканских цветов, кровь станет питательным веществом, а грудь — самой плодородной в мире клумбой. Корень медленно сольётся с его бронхами и настанет конец только сравнительно недавно начавшейся жизни. Через секунду в горле снова застрял бутон, и снова с кровью и слезами Хелли стал неистово кашлять. *** Питер непривычно стремительно залетает в её студию, где девушка, расслабившись на диване, скуривала очередную тонкую сигару с двумя капсулами ароматизатора яблока. Шаги эхом разносились по обширному помещению, старенький пол недовольно поскрипывал от такой вовсе неаккуратной походки. Она даже ещё ни разу не глянула в его сторону, но уже знала, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Более того, девушка даже догадывалась, что именно. Вентелятор не переставая жужал, пытаясь справиться с затянувшейся жарой в августе. Из приоткрытых окон был слышен шум от автострады, на который она давно научилась не обращать внимания. Жаркие солнечные лучи беспрепятственно попадают в комнату сквозь незашторенные широкие, от пола до потолка, окна, потому что Нэнси, по правде, просто не захотела тратить на шторы лишние деньги. Студия вообще довольно пустовата: из мебели только самое необходимое. Можно, конечно, спихнуть на пристрастие к минимализму, но на самом деле история та же, что и со шторами. Питер садиться на былку дивана, и уже нельзя сделать вид, будто не заметила гостя. Это как минимум неприлично. Нэнси кривиться и смотрит на него снизу вверх, не желая вставать. — Какие люди, — без какой-либо интонации канстантирует Нэнси, прерываясь на очередную затяжку.– Совсем старых друзей забываешь, а? В первые за две недели появился, засранец. Тот только повёл головой, будто отмахиваясь, отчасти потому, что такая пассивная агрессия была слишком наигранной. Благо, он всегда понимал, что на самом деле имеет ввиду Нэнси. Мало кто мог похвастаться такой способностью, и иногда Хейл подшучивал, будто бы только он и мог. Что же, почему бы и не кинуть в копилку ещё один повод для гордости? Потешить этим своё самолюбие. Такое Питер всегда любил, в конце-то концов. — Сейчас не до этого, дурочка, — он бесстыдно берёт из пачки валявшейся на полу одну сигарету и поджигает её от сигареты подруги, пока Нэнси придерживает её, чтобы было удобнее. Он намеренно не лопает капсулы. Его тон моментально приобретает серьёзные оттенки. — Давай лучше без прелюдий. Ты видела Хелли? Вопрос, который заставляет её всего лишь на секунду сжать курево между указанным и средним пальцами сильнее, а глаза чуть прищуриться. Питер собирался настаивать на этом разговоре во что бы то ни стало, потому что это то, что реально важно. Он никогда не устраивал ей лекций по поводу отношения к жизни, правильности её действий, вида, и остального хлама. Чёрт побери, они даже не стали обсуждать то, как однажды переспали по пьяни. Просто встали, оделись и пошли делать кофе. У них всего серьёзных разговоров за всё время было и то несколько. Поверьте уж, сейчас это было невъебически серьёзно. Он не позволит ей отшутиться и забыть. — Нет, — шепчет она и медленно мотает головой несколько раз. — Нет, я не видела. Питер готов поклясться, что слышит грусть. Более того, может поставить на это всю свою степендию. Хейл тяжело вздыхает и трёт пальцами переносицу. — Врёшь ведь. — Безбожно. — выдав нервный смешок, подтверждает она. Дым узорчатой сероватой струёй поднимается к потолку, заполняя помещение запахом дешёвого табака и химозного ароматизатора яблока. Даже вентилятор не спасает. — Видела. Издалека. Шёл, как всегда, вопросительным знаком, закутавшись в кофту посреди лета. Вот дурень закомплексованный. Сердце Питера будто сжимается на секунду. Всё внутри точно металлической щёткой прочесали. Он ведь тот ещё нарцисс, эгоист, каких ещё поискать надо. А всё равно больно наблюдать за этой дешёвой драмой из хреновенькой книжечки, которая выезжает лишь на плохой концовке. Эти два человека совершенно не подходят друг другу. Ну вот и зачем, спрашивается, влюбляться нужно было? Хотя всё же между ними химии больше, чем намешано в апельсиновой газировке. Без этого, похоже, было никак. Хотя это всё ещё не отменяет того факта, что вся ситуация невероятно бесит Хейла. — Он умирает. — просто, без лишних соплей. Константа, которую нужно было уже давно озвучить, которая уже весела в воздухе тяжёлым запахом угарного газа и медленно душили и их самих, и окружающих. — Знаю, — отвечает, раздражающе спокойно. — Да только что я могу сделать? Что ты от меня требуешь? Поцеловать его? Кинуться в объятья? Переспать? Ни за что, чувак, ни за что. Это уже по настоящему злит Питера. В этот момент он готов задушить подругу голыми руками. Жилка начинает вздуваться и ярко пульсировать. — Это уже слишком, — шипит Питер. — Да, дорогая моя, ты, блять, сделаешь это, ты сделаешь всё, что угодно, потому что он умирает. Умирает! И только ты сможешь это исправить. Хелли ведь ребёнок, и если он откинется, я тебе это никогда в жизни не прощу. Я, вообще-то, взял ответственность за этого пацана, а свои обещания я держу, поэтому ноги в руки, дорогая моя, и пиздуй к нему! — под конец он чуть ли не орал. Нэнси вздрагивает и резко вскакивает с дивана. Вентелятор всё ещё жужит. Звуки автострады как никогда обретают чёткость. Она смотрела ему в глаза из-под лобья, хотя всё ещё оставалась внешне спокойной. — Иди к чёрту, Хейл, — её голос переходит на визг к концу предложения, а на глазах наворачиваются слёзы. — Иди к чёрту, потому что я не просила его влюбляться. Иди к чёрту, потому что я устала от того, что ты пытаешься обвинить меня в этом, хотя я, заметь, мудак ты эдакий, — она тычет ему пальцем в грудь, и Питеру кажется, будто цель Нэнси действительно проткнуть её. — Не давала никаких поводов. Я буквально показывала ему, что презираю его всеми фибрами души. Но вот, ты приходишь ко мне, и начинаешь гнать что-то там про ответственность. И чтоб ты знал, сейчас я иду к этому зелёному сопляку, чтобы уладить твои проблемы. Не мои, а твои, Хейл. Как же ты меня бесишь. Она зло шмыгает носом, хватает свой рюкзак, надевает штаны, потому что всё это время была в одних лишь труселях — фигу ли им, друзьям, — и, круто развернувшись, выходит. Знает, что у Питера по-любому уже есть ключи от её квартиры. А Хейл просто стоит, облитый грязью, докуривший сигарету почти до фильтра, и думает о том, что, браво, всё вышло как он и думал. *** Она злая как собака. Даже, наверное, хуже. Её заставили делать то, что делать ей категорически не хочется, но кто она такая, чтобы отказывать своему лучшему другу? И совсем неважно, что при этом ей придётся включить на полную все актёрские способности, на которые только она способна, чтобы уговорить одного малолетнего драматизирующего подростка меньше комплексовать и больше прикладывать усилий. По какой-то, ведомой только чёрту, причине, Хейл вовсе не учёл того факта, что учитель, наставник или психолог из неё, откровенно говоря, отстойный. Хелли был для неё просто надоедливым мальчишкой. Конечно же, она замечала все эти его робкие взгляды и румянец смущения на щеках, но кто же знал, что всё зайдёт настолько далеко? Что «Хельга» втрескается в неё по самые уши? Нэнси даже если и рассматривала его в этом плане, то только чтобы поиграться с ним, поприкалываться. Но, чёрт возьми, конечно же не для того, чтобы встречаться по-настоящему. Она не хотела, чтобы всё дошло до хананаки, вообще не хотела. А теперь придётся быть с этим робким птенчиков, пока он не соизволит наконец разлюбить её. Хочется на всю улицу отчаянно заорать: «Мы по самые гланды в дерьме, Хьюстон!». Ни дать, не взять — перспектива не радужная. Но с другой стороны, не может же кто-то любить настолько отчаянно и долго, если не будет подпитки с другой стороны. Нэнси не могла, даже когда её окружали до тошноты любовью и лаской. Хотя, может, причина была в этом? Может, её душило всякое лишнее проявление заботы? Нэнси влюблялась. Влюблялась всего один раз. Это была веснушчатая милая девушка со двора, в крутой красной кепке и со скейтом под мышкой. Ей, Нэнси, тогда было всего четырнадцать, много чтобы очаровать не нужно, только, как оказалось, скейт да веснушки. Но болезнь из-за этого её не настигла, что называется, повезло по жизни — иммунитет к такому. На самом деле, было невыносимо видеть обычно до безобразия шумного и дружелюбного пацана таким больным, бледным и убитым. Из далека это выглядело страшно. В близи, наверное, тем более ходячий кошмар. Она два раза громко стучит в дверь, потому что звонок сосёт. Открывать никто, похоже, и не собирается, поэтому Нэнси без особых усилий берёт на себя ответственность просто открыть незапертую на ключ дверь и войти внутрь. Неторопливо, впрочем, и не разглядывая, она проходит на второй этаж, путём открытия дверей пытаясь вычислить место нахождения мелкого. — Хельга, — грубый зов и Хел сразу оборачивается, потому что так его называла только она. Он лежал на кровати, перевернувшись на живот, хрипло кашляя. И без того хилое тельце подростка будто визуально стало на размер меньше. Точно одни кожа и кости. Взгляд какой-то слишком уж побитый, как у ягнёнка, отправленного на резню. Дышит громко и размеряно, стараясь насытиться воздухом, пока есть короткая передышка от кашля. Она осматривает пол, на котором валяются десятки маленьких буточиков африканских цветов. Некоторые уже засохли, другие только начинают вянуть. Вонь от этого стоит такая, что хочется блевать, потому что сладкий запах из-за такого количества цветов слишком концентрированный. Нэнси вздохнула, принимая окончательное решение. — Заканчивай это, бестолочь, — жестоко проговаривает она, решительно подходя к кровати. — Пока ты тут лежишь и страдаешь, точно не начнёшь мне нравится хоть на немного больше. Хелли не пытается встать, постанывая от боли. Цветы внутри начали засыхать, чтобы вскоре рассыпаться сухим пеплом, пропадая из лёгких насовсем. Знак того, что человек, в которого ты влюблён, принял тебя.