In fact

Маленькие ножки звучно топали по деревянному полу. Они всё бежали и бежали, только изредка сбиваясь от усталости, но не падая. Тяжёлое дыхание уже начало обретать ритм. С каждым шагом бежать становилось всё тяжелее и тяжелее. Нет, нужно терпеть. За падения никто по головке не погладит и не пожалеет. Отец сжалился над ним и позволил пока не пройдёт дождь выполнять задания в гараже. В прошлую пятницу такой роскоши, конечно же, не было. Приходилось бежать босяком прямо по грязи и камушкам, вечно падая лицом на мокрый асфальт из-за скользкости. Раны были страшные, хотя это меньшее, из того, что волновало Питера. Раны заживут, а вот жгучая боль, брезгливость, ущемлёная гордость - они никуда не денутся. Хотелось пить. Жутко хотелось. Горло остро болело из-за сухости. Приходилось глотать свою слюну, однако это только сильнее распаляло жажду и доставляло глухие спазмы в глотке. К тому же, это было противно. Игон не разрешал ему пить и есть, пока он не выполнит норму упражнений. Что же, голодом не морили и на том спасибо. Он стоял в стороне и пил виски из рюмки, часто доливая в неё из бутылки. Наблюдал и молчал. Редко, очень редко, Питер мельком заглядывал ему в глаза, чтобы попытаться понять, что он чувствует, наблюдая за тем, как его собственный тринадцатилетний сын выполняет нечеловечески сложные задачи. Оборачиваясь, мальчик мог разглядеть в выражении его лица только фанатичное наслаждение, судорожный блеск белков и лихорадочный румянец из-за алкоголя. Видя это, в его голове, будто на повторе, вертелась одна и та же мысль "беднаямамабеднаямамабеднаямама". Невольно, он рассуждал о том, что может и к лучшему, что она мертва. Остановился бы он в своих издевательствах, если бы она была рядом? Вряд ли. А у неё бы сердце кровью обливалась из-за такой картины. Питер знал. Она любила его, своего сына, больше жизни. [Ave, Maria, gratiā plena; Domĭnus tecum: benedicta tu in mulierĭbus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus. Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatorĭbus, nunc et in horā mortis nostrae. Amen.] Он подрезал тебе крылья. Сопротивлялась ли ты, Мария, когда падала вниз, на асфальт? Или же ты ждала того самого момента, когда твой череп столкнётся с непробиваемым и разлетится на меленькие осколки, которые не смогли собрать даже лучшие медики Германии? Неужели это твоя месть, Мария?... [Ave, Maria, gratiā plena; Domĭnus tecum: benedicta tu in mulierĭbus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus. Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatorĭbus, nunc et in horā mortis nostrae. Amen.] Он выдёргевал скальпелем твои крылья по пёрышкам, как выщипывают их у курицы. Отец не видел, что ты ангел во плоти и за это заплатил сполна. Хотя, нет, конечно же, нет. Он видел, и потому так отчаянно боялся, что ты улетишь. Мама, Мама, знаешь, если бы ты выпрыгнула из окна самостоятельно и полетела, то он бы прыгнул за тобой. Потому что даже на Небесах он бы не дал тебе свободы. [Ave, Maria, gratiā plena; Domĭnus tecum: benedicta tu in mulierĭbus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus. Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatorĭbus, nunc et in horā mortis nostrae. Amen.] Я помню твои шрамы, Мария. Твоё ободранное чёрное платье после спектакля, я помню. Он заставляет играть меня Твою песню до стёртых отпечатках на пальцах. Мама, да обретёшь же ты свободу Там. — Достаточно. – отчеканил Игон по немецки, ставя стакан на тумбу. Питер блаженно упал на колени, судорожно глотая спёртый воздух. Пыль, которая всегда здесь присутствовала, даже после тщательных уборок, оседала в его глотке. Казалось, что если он вдруг прижмёт верхнюю полость зубов к нижней, то на них захрустят песочные кристалики. Мужчина подошёл к нему и совсем легонько провёл ладонью по тёмным кудрям, небрежно смотря на него свысока. А он всё никак не мог отдышаться: голова, как у болванчика, двигалась туда-сюда. Вверх, вниз. Вверх, вниз. Питер уже начал чувствовать, как раны жгут из-за пота, до этого, из-за силовых упражнений, они не ощущались так сильно. Тёмная майка пропиталась специфическим запахом, и по большей своей части стала мокрой. Недавно, Питер начал курить. От этого становилось спокойно и появлялось секундное расслабление. Он брал девичьи сигареты в такой аккуратной прямоугольной формы каробочке. Не плоская, как у обычных, а сжатая. Со вкусом мяты. Его пугало, что может появиться сильная отдышка из-за крепких сигарет, поэтому он покупал слабые. Скрывать было трудно, зато он чувствовал - это его первый глобальный бунт против отца. Чёрта с два он это бросит. Игон плавно убрал руку, на что Питер никак не отреагировал. — Достаточно, - повторил он, уже выходя из гаража. Кое-как поднявшись на ноги, мальчик поплёлся вслед за отцом к выходу, впрочем, даже не намереваясь догнать его. Сзади коленок ощущалась пульсирующая боль, как и в области талии. Руки временно онемели и мальчик даже не был до конца уверен, что сможет сжать их в кулак. Завтра в школу, но что-то подсказывало, что первые два-три урока он прогуляет вместе со Сью. Она говорила, что нашла где-то на восточном краю города свалку автомобилей. Можно будет там полазить и осмотреться. Только одна мысль об этом грела душу, в существовании которой Питер сомневался. Возможно, они засядут в какой-то старенький подержанный фордик, которым пользовался ещё старый дед в разгар своей молодости, Питер закурит поддельные camel, - нужно же время от времени какое-то разнообразие - Сьюзан откроет баночку дерьмового пива. Самое то, для раннего утра. И там, они будут мечтать, что когда-нибудь сбегут из этого городка, разбогатеют и начнут новую жизнь,разорвав все связи с прошлым. Или же обсуждать новые открытия в генной инженерии, тут уж как пойдет. Да, пускай так и будет.