Зеркало вод

      Вэй Усянь сосредоточенно посмотрел на получившееся заклинание.       Чтобы записать эти несколько простых символов в правильном порядке, он провёл множество часов за изучением старинных свитков в библиотеке Облачных Глубин. И только то, что Лань Сичень с некоторых пор пребывал в нереально приподнятом настроении и реагировал только на письма из Пристани Лотоса, позволило Старейшине Илин выбить допуск к засекреченным свиткам. И клятву от главы Лань, что тот ни словом не проговорится об этих изысканиях своему брату.       За Первым Нефритом ордена Лань числился серьёзный такой должок перед Вэй Ином, и ему ничего не оставалось, как согласиться.       С того дня посланный согласно официальной версии на разбор свитков Облачных глубин Вэй Усянь удивлял своего супруга усидчивостью и целеустремлённостью. Сам же Вэй Ин мечтал только об одном — вернуть Ванцзи память.       Нет, он по-прежнему беззаветно любил своего Лань Чжаня и находил даже милыми его смущение, юношеский максимализм и стремление служить своему ордену и людям.       Вот только порой ему очень не хватало ТОГО Лань Чжаня. Того самого, с которым они вместе прошли весь свой кровавый и страшный путь. Который смог бы понять тоску, иногда поднимающуюся внутри вечно весёлого Вэй Усяня. Печальные глаза брата, когда он возвращался из кратких деловых поездок в орден Цзинь. Всё бросившего на алтарь мести Не Хуайсана. Саркастично кривящего бровь при любом упоминании двух Нефритов ордена Лань Цзян Чэна.       Который наконец смог бы понять, а не просто принять, себя самого. В своих выборах. В своих поступках. В навсегда теперь, казалось, утраченных своих собственных мыслях и сомнениях. Тех, которые Лань Ванцзи не мог объяснить никто, даже сам Вэй Усянь. Но которые так много значили для них обоих.       Разговоры с Не Хуайсаном, после того, как Вэй Ин смог унять в себе каждый раз поднимающуюся ярость и желание превратить Незнайку в снаряд для тренировок контактного боя, навели Старейшину Илин на мысль, что, возможно, ещё не всё потеряно.       Да, и сам Тёмный Заклинатель, и переводивший впоследствии его дневник Не Хуайсан, не оставляли надежд на обращение действия заклятия вспять.       Но Вэй Усянь не стал бы Старейшиной Илин, если бы слушал всех подряд. Его истина всегда лежала между строк, и он, как никто другой, умел её находить.       Поэтому вернувшись после длительного отсутствия в Облачные Глубины и обнаружив там засевшего за перевод дневника Тёмного Заклинателя Не Хуайсана, Вэй Ин крепко задумался. И постепенно, изучая переданные Незнайкой части рукописей, подняв и перелопатив наконец рассекреченные для него материалы, собранные всевидящими людьми Лань Сиченя, Вэй Усянь вдруг почувствовал это знакомое, ни с чем не сравнимое ощущение, что выход есть. Ну, а дальнейшее было просто делом техники.       Вэй Усянь, если ему реально было что-то нужно, мог горы свернуть. В таких случаях он становился самым усидчивым читателем, самым рисковым заклинателем и самым вдохновенным изобретателем.       Его Стигийская печать и оживший мертвец Вэнь Нин родились в минуты беспросветного отчаяния. Теперь же Вэй Усянем двигала самая счастливая и беззаветная любовь. И желание вернуть себе своего изначального Лань Чжаня. Со всеми его настройками и жизненным опытом.       И вот наконец ему удалось.       Привычно скомпилировав знания нескольких учений, отбросив моральные ограничения и этические постулаты о необходимости следовать только светлыми дорогами, Старейшина Илин создал новое заклинание. Которое, по его расчётам, должно было вернуть памяти Лань Чжаня её первоначальное состояние.       Идея была предельно проста.       Для начала требовалось найти самый важный для испытуемого объект. Справедливо рассудив, что никто, кроме самого Вэй Ина, не может быть важнее для Лань Чжаня, Вэй Усянь перешёл к организационной части планируемой перезагрузки.       По всему выходило, что, создав проекцию любого сильного и не потерянного в памяти Лань Ванцзи события прошлого, связанного с самым важным объектом, можно было активировать цепочку утерянных воспоминаний, которые заново записывались в сознании. Иными словами, перезапускали его потерянную память. Катализатором служило воспроизведённое событие, а восстанавливало потерянное — созданное Вэй Ином заклинание.       Старейшина Илин потратил довольно много времени даже не на само создание активирующей память части заклятия, а на то, чтобы в случае неудачи ничего из текущих воспоминаний не затёрлось. Вэй Усянь однозначно не хотел переживать свой развод заново.       Искомое событие их совместного с Лань Чжанем прошлого тоже не вызывало сомнений в голове Старейшины Илин. Это, разумеется, было их эпическое сражение в библиотеке, когда молодой ещё Вэй Усянь докапывался до скромного и благовоспитанного Второго Нефрита ордена Лань.       Для осуществления своей задумки Вэй Ин решил привлечь Лань Сиченя и потребовал того обязать своего брата засесть в библиотеку для переписывания правил ордена под любым предлогом.       Лань Хуань ненадолго впал в ступор, пытаясь представить причину, по которой доблестный Ханьгуан-цзюнь должен был пойти и снова засесть за переписывание правил.       Но тут прилетел радостный Цзян Чэн, и Вэй Ин мигом нашёл искомый повод.       Поэтому, после милого семейного ужина, глава Цзян, не моргнув глазом и отчаянно хмуря брови, начал сетовать Лань Сиченю о падении нравов молодёжи. О том, что вот во времена Лань Циженя такого безобразия не было. Лань Цижэнь, присутствующий при этом спектакле, грозно покосился на притихших Лань Сычжуя и Лань Цзинъи. Потом спросил, есть ли в Пристани Лотоса сборник правил для молодых адептов.       На этом вопросе Лань Сичень закашлялся, Вэй Усянь расцвёл довольной улыбкой, а Цзян Чэн, горестно опустив голову, сказал, что он надеется получить таковой из обители мудрости и благолепия, то есть из Облачных Глубин. Тут уже Лань Цижэнь расчувствовался, назвал Цзян Чэна достойным преемником своего отца и, грозно зыркнув на главу Лань, уточнил, есть ли в Гу Су готовый для передачи сборник правил о благонравии.       Глава Лань потупил глаза, что-то промямлил. Но тут неожиданно для всех слово взял Вэй Ин. И под изумлённым взглядом Лань Циженя он предложил мужу немедленно начать готовить нужную копию. Ведь почерк его супруга считался самым лучшим в мире заклинателей.       Тут уж поперхнулся Лань Ванцзи. Но, подумав с минуту, он привычно ответил:       — Мгм, — завершая тем самым дискуссию.       Потрясённый до глубины души Лань Цижэнь не произнёс больше ни одного слова.       Итак, утром следующего дня Ханьгуан-цзюнь, привычно попрощавшись со своим благоверным лёгким поцелуем, незамедлительно направился в библиотеку ордена.       Там было уже всё готово.       Один деревянный стол, одна бамбуковая циновка, два подсвечника. Убедившись, что Лань Ванцзи погрузился в работу, Вэй Усянь начал действовать.       Для начала он попросил Лань Сиченя поставить вокруг библиотеки и окружавших её деревьев защитный барьер. Ему было важно, чтобы никто не мог помешать его работе. Тем более что в силу обстоятельств ему приходилось подвергать воздействию и себя тоже.       Далее он навёл морок заранее разученным заклинанием, возвращая обстановке оставшийся только в его памяти вид. Все эти незначительные, но явственно врезавшиеся в воспоминания Вэй Ина предметы быта, мелкие детали. Важно было всё, ведь он планировал погрузить Лань Ванцзи в прошлое. Их совместное прошлое, которое его супруг ещё помнил.       Но которое ему предстояло заново пережить благодаря заклятию Вэй Усяня. И которое должно было стать первым в цепочке восстановленных в памяти Лань Чжаня событий.       Давно забытая форма адепта Пристани Лотоса навевала ностальгию. Цзян Чэн чертыхался, когда понял, что ему предстоит помимо позора за ужином, ещё и придумать, под каким предлогом отобрать форму своего подчинённого.       Впрочем, самого виновника бед главы Цзян это нисколько не смущало. Главным тут был результат, и ради этого он был готов раздеть и самого Цзян Чэна и, если надо, Лань Сиченя вдогонку. Тем более, что, будучи раздетыми вместе, они вряд ли против этого возражали.       Теперь всё вокруг было в точности, как запомнил Вэй Усянь. А сам он на небольшое время вернул себе свой первоначальный облик.       Заклинание продолжало разворачиваться. Почти невидимый, но вполне осязаемый дым наполнил закрытую заклинанием главы Лань территорию.       Итак, действие начиналось.

***

      Лань Ванцзи вздрогнул и словно проснулся от глубокого сна.       Взглянув на скучавшего напротив Вэй Усяня, он мысленно поморщился. Этот негодный мальчишка снова и снова бередил его мысли. Своими вопросами, насмешками, попытками вывести из равновесия.       И своими заигрываниями...       Лань Ванцзи с нарастающим ужасом внутри ясно осознавал, что воспринимает все ужимки Вэй Ина, как попытки флирта. Хотя и понимал, что это только его извращённое видение. И что соученик ничего такого не имеет в виду.       Но сам второй Нефрит ордена Лань не мог избавиться от чувства, что ему очень хочется, чтобы Вэй Усянь реально был заинтересован в нём, а не просто пытался таким образом проявлять свой бунтарский характер.       — Ванцзи-сюн, — позвал Вэй Усянь.— Ван Цзи. Лань Ванцзи. Лань Чжань!       От звуков своего домашнего имени, произнесённых мелодичным голосом Вэй Усяня, всё внутри Лань Ванцзи перевернулось. Он на миг потерял контроль, и это тут же заметил сидящий напротив него проныра.       — Опусти ноги! — отчаянно скрывая собственное смущение, Лань Чжань привычно спасается замечанием.       Тот слушается, но не отстаёт. И следующий же вопрос окончательно вгоняет благовоспитанного адепта ордена Лань в полный ступор.       — Лань Чжань, ответь мне на один вопрос. Ты… на самом деле так сильно меня ненавидишь?       Не в бровь, а в глаз. Вопрос на сотню золотых монет. Или на тысячу отжиманий на руках. Или на час в холодном отрезвляющем источнике. Или на одно, застывшее в груди сердце Лань Ванцзи.       Тот прикрывает глаза, не в силах сдерживать нахлынувшие чувства. Но Вэй Ина это не останавливает. Он выливает поток информации на застывшего Нефрита, который сейчас просто не может защищаться. Потому что все его силы брошены на борьбу с самим собой.       — Ну взгляни на меня! Молодой господин Лань? — Вэй Усянь щёлкает пальцами. — Лань-гэгэ, порадуй же меня своим взглядом!       Это личное, почти интимное «Лань-гэгэ» неожиданно приводит в чувство. Сердце ощутимо сжимается, и боль пронзает всё тело. Конечно же! Что, кроме насмешки, может он ждать от этого несносного соученика? И разве сможет тот понять всю глубину и силу зародившихся в сердце Лань Ванцзи чувств.       — Перепиши раздел ещё один раз в дополнение к тем, что тебе уже наказано. — Он не может смотреть, но, по крайней мере, может разговаривать. — Ты вовсе не мучаешься угрызениями совести.       Сейчас его хватает только на эти слова. Остальные, застрявшие в пересохшем от волнения горле, он мысленно проговорит самому себе. Чтобы не повадно было засматриваться на бессердечных и красивых соучеников. Лишённых сердца и жалости. Приносящих с собой лишь смятение и сердечную боль.       Не в силах выносить завёрнутую в извинения насмешку, он совершает ещё один опрометчивый поступок. Вдогонку к тем, что уже камнем лежат на его совести.       — Мфм? Мфмфмфмфм!!!       Сам же Лань Ванцзи закрывает глаза, мягко выдыхает. Теперь, без необходимости выслушивать издевки Вэй Усяня, он может немного перевести дух. Снова вернуть себе своё привычное равнодушие. Которое спасает израненное от боли сердце. Но не уберегает самого Лань Ванцзи от совершения глупых поступков.       Таких, как, например, разглядывание рисунков Вэй Ина. Или неудержимо рвущегося ругательства. Единственного, которое может себе позволить благовоспитанный Нефрит:       — Убожество!       Далее события смазываются, словно кто-то пишет черновик его жизни. Ванцзи, не в силах понять, почему он по-прежнему сидит в библиотеке, но видит как, сам же ходит на занятия, общается с дядей и братом, выполняет свои привычные обязанности. И, главное, каждый день видит нарушителя своего покоя, раз за разом накладывая на того заклятие молчания.       Дни сливаются с ночами в одно сплошное видение, пока кто-то невидимый вдруг не нажимает на паузу.       Лань Ванцзи осознаёт себя с Биченем в руке.       — Вэй Ин!!! — его собственные злость и отчаяние поражают даже самого Нефрита. Он никогда ещё не был так разъярён и…. разочарован.       Он обижен. Оскорблён в своих лучших чувствах. Минуту назад подаривший ему такой нежный рисунок Вэй Усянь, уже перечеркнул всё подброшенной порнографической брошюрой.       Лань Ванцзи чувствует себя так, словно его измазали в грязи. И его чувства растоптали там же.       А сам Вэй Усянь наверняка догадывается о его мыслях, таким вот издевательским образом намекая на глубину его морального падения.       — Достоинство! Второй молодой господин Лань! Веди себя с достоинством! Я тоже принёс сегодня свой меч. Разве не боишься, что если мы начнём сражаться, пострадает ваша драгоценная библиотека?       Сердце Лань Ванцзи растерзано в клочья, и его сейчас совсем не волнует библиотека родного ордена. Как, впрочем и то, что о нём скажут другие.       Всё, что он может произнести, это жалкое:       — Да что ты за человек?!       Он пытается, но не может понять мотивы Вэй Усяня. Зачем тот так насмехается над ним? Чем он, Ванцзи, так не угодил соученику, что тот только и делает, что оскорбляет его.       Лань Чжань не может больше выносить этого. Но он может драться. Сейчас его единственным ответом на выпады Вэй Ина станет Бичень.       Меч — продолжение руки заклинателя. Руки, которой управляет сердце воина, самая его суть. И сейчас с Вэй Ином вместо его негодного ни для чего языка, будет разговаривать сердце Лань Ванцзи. Напрямую, без искажений. Нефрит ордена Лань уверен, что такой разговор поможет им обоим, и тогда, возможно, они смогут понять друг друга.       Но даже в этой малости ему отказано. Потому что Вэй Усянь не хочет разговора по душам. Он издевается и делает это весьма и весьма успешно. Из самого Лань Ванцзи словно вытаскивают внутренний стержень. Он не в силах сдерживаться, ему нестерпимо больно.       Из-за растоптанных чувств. Из-за отвергнутого порыва поговорить начистоту, объясниться, понять друг друга. И из-за того, что в этой ситуации, похоже, страдает только он один.       — Пошёл прочь!       Слова сами срываются с губ. В этот момент словно весь мир вокруг него начинает вращаться. Воздух гудит, наливается тёмной энергией, опасно захватывает онемевшего заклинателя в свою черную воронку.       Голову Лань Ванцзи словно раскалывает изнутри, и он, как во сне, видит быстро мелькающие кадры побега Вэй Ина, их дальнейшего похода за гулями, наказания, разлуки. Воронка вращается быстрее, и вот снова перед глазами бегут картинки будущего или, может быть… прошлого?       Лань Ванцзи словно уже заранее знает сюжет, но смотрит, не отрываясь на перипетии своей судьбы, её взлеты и падения, странные, порой немыслимые повороты.       Его тело растворяется в охватившем его облаке тьмы, и сам он будто растворяется в воспоминаниях. Вся его жизнь, день за днём расправляется, словно старинный свиток, и он безотрывно смотрит на вязь письма, одновременно страшась того, что видит и отчаянно желая знать, что будет дальше.       Помнить.       Чувствовать.       Снова вернуть себе всю ту боль ошибок, сомнений, осознаний.       Снова пережить остроту новой встречи, понимание, что любишь и любим в ответ, что человек так тебе необходимый, теперь всегда будет рядом.       Ханьгуан-цзюнь больше не боится захлестнувшего его потока. Он сам жадно вбирает каждое воспоминание, не страшась фантомной боли тела.       И раз за разом убеждается, что каждый его шаг всегда ведёт в нужном направлении. В направлении того, кто сейчас тихо шепчет ему на ухо…

***

      — Лань…. Лань Чжань! — Вэй Ин, как заворожённый, шепчет его имя.       Неожиданно не подававший все дни признаков жизни Нефрит, вдруг глубоко вздыхает.       Его ресницы приоткрываются, и он тут же натыкается на немигающий взгляд Вэй Усяня.       Лань Ванцзи смотрит и не может насмотреться в эти бездонные, полные испуга и жадного внимания глаза. Они так разительно отличаются от того, ранившего его в самое сердце взгляда молодого адепта Пристани Лотоса.       — Лань Чжань! — вопрос в дрожащем голосе Вэй Ина повисает в воздухе. — Ты… ты помнишь меня?       Тот морщится и садится в кровати.       — Мгм. Ты адепт Пристани Лотоса Вэй Усянь?       Лицо Вэй Ина отражает непередаваемый спектр чувств. Он словно застыл и, наверно, впервые в жизни не может сказать ни слова в ответ.       Лань Ванцзи ещё секунду молчит, но потом притягивает растерянного мужа в крепкие объятия.       — А ещё ты мой законный супруг. И можешь мне наконец объяснить, что тут происходит?       Тот замирает на груди Нефрита и вдруг тихо всхлипывает.       — Лань… Лань Чжань, слава всем богам! Ты помнишь меня, это самое главное.       Он утыкается в тонкий нижний халат Ванцзи, и тот чувствует, как ткань моментально становится влажной.       Но через мгновение уже пришедший в себя Вэй Ин деловито спрашивает:       — А что ты помнишь? Пещера Черепахи губительницы? Безночный город? Почтовая станция? Тропа…       Лань Чжань прерывает поток его речи поцелуем. Наконец-то он нашёл реальную альтернативу заклятию молчания. И этот вариант его устраивает гораздо больше.       Вэй Ин от неожиданности каменеет, но быстро приходит в себя. Пройдёт много времени, прежде чем Лань Ванцзи оторвётся от этих манящих губ.       Взгляд Усяня слегка затуманен, но он по-прежнему крепко прижимается к груди своего Нефрита. И тот совсем не возражает.       Некоторое время они молчат, просто наслаждаясь близостью и друг другом.       Потом Вэй Ин вздыхает.       — Ну и ладно. Не вышло, значит так тому и быть. Больше я не рискну повторять подобное. — Он поднимает голову и улыбается слегка распухшими от поцелуев губами. — Главное, что ты тут, со мной. Остальное не имеет значения.       Лань Ванцзи непроизвольно улыбается в ответ. Сколько бы он ни старался, но всё в Вэй Ине вызывает в нём улыбку. Внутреннюю или внешнюю, это не важно. Но это единственный человек в мире, которого он готов принимать любым. И которого он будет любить, несмотря ни на что.       И, самое главное, что этот несносный заклинатель тоже любит его. Несмотря ни на что.       Сердце Лань Ванцзи наполняется теплом. Он усмехается.       — Ты ещё и боишься остаться без внимания?       Тот замирает снова. Сегодня всё поворачивается с ног на голову. И обычно бойкий на язык Старейшина Илин теряет дар речи перед своим молчаливым мужем.       — Что? — голос Вэй Ина охрипший от волнения.       Ханьгуан-цзюнь снова едва улыбается кончиками губ. Он сегодня побил свой годовой лимит улыбок, но его это больше не беспокоит.       — Ты вспомнил? — Вэй Ин выглядит непривычно ошеломлённым.       — Мгм, — он добавляет веса своему обычному ответу на все просьбы и обращения любимого.       Тот некоторое время пристально всматривается в его лицо, словно надеясь найти там ответ.       Лань Ванцзи берёт руку Вэй Ина и нежно гладит ладонь.       — Слушай сердце. Моё лицо ничего не скажет.       Тот, наконец выйдя из ступора, вдруг одним рывком заваливает их обоих на кровать. Оседлав бёдра мужа, он нависает над застывшим супругом.       — Тогда ты должен помнить и о том, что «каждый день, значит каждый день», а Лань-гэгэ!       Сейчас это обращение больше не сжимает болью сердце Лань Ванзци. Наоборот, он моментально чувствует охвативший его жар внизу тела.       Ловко перевернув тёмного заклинателя на спину, Лань Чжань незамедлительно начинает покрывать тело супруга жадными поцелуями, на ходу освобождая того от одежды.       Вэй Ин не отстаёт, кусая и целуя всё, до чего может дотянуться в ответ.       В комнате становится слишком жарко. Напряжение с каждой секундой только возрастает, заставляя слившихся в страсти мужчин стонать и яростно прижиматься друг к другу.       Они так давно не были вместе. Им всё время что-то мешает насладиться друг другом. То война, то смерть, то отсутствие тела, то отсутствие памяти.       Они привыкли ценить каждое мгновение совместного счастья. Музицирование ли это или занятие сексом, им это по большому счету не важно. Важнее был сам факт их совместного присутствия, полного присутствия рядом.       Возбуждение больше невозможно сдерживать, и Лань Ванцзи, широко раздвинув ноги Вэй Усяня, одним толчком проникает внутрь. Он словно спал и теперь окончательно проснулся.       Все их ночи, жаркие поцелуи, ошеломляющее, на грани боли соединение тел. Вся эта память в одно мгновение вспыхивает перед глазами, и он, замерев от нахлынувших ощущений, уже через секунду начинает двигаться в такт с прижимающимся к нему мужем.       Они хрипят, царапают друг друга. Им невозможно мало даже такой дикой страсти. И от этого понимания, от ощущения взаимного голода и тоски по всем утерянным в прошлом не случившимся дням и ночам, их словно разрывает изнутри.       Тела сливаются в самых немыслимых позах, в то время как души давно застыли, переплетаясь одна в другую уже неразделимым узором.       Вэй Ин сдаётся первым, продолжая всё также покорно и жадно принимать в себя член Лань Чжаня, он хрипит, просит пощады. Тот тоже измучен, но ещё некоторое время не останавливается, практически выматывая их обоих до полного изнеможения.       Наконец и выносливости Ханьгуан-цзюня наступает предел. Последний раз глубоко проникнув в тело мужа, он изливается и обессиленно откидывается на подушку.

***

      Вэй Усянь лежит в его объятиях, почти теряя сознание.       С того времени, как Лань Ванцзи потерял память, тот ещё ни разу не был так ненасытен. И этот снова вернувшийся к нему дикий и неумолимый в своих желаниях Лань Чжань, вызывает у Вэй Ина почти истерическую радость.       Он хрипло смеётся, натыкаясь на изумлённый взгляд супруга. Тот смотрит ласково и внимательно. Совсем как в прошлом, когда они только-только объяснились друг с другом.       Этот взгляд, Вэй Усянь только сейчас осознаёт, как он соскучился именно по такому взгляду своего Лань Чжаня. Полному нежности и в то же время твердости. Той выстраданной годами уверенности в своих чувствах. Тому полному понимания несокрушимому чувству плеча. Не просто любовника и мужа. Но друга. Прошедшего вместе с ним весь тяжёлый и сложный путь от начала и до конца, и от нового начала.       — Спи!       Знакомые властные нотки в голосе приводят Вэй Ина в полный восторг. Он бы и рад продолжить этот восторг выказывать, но полностью обессилен.       И поэтому, просто прижавшись к знакомому плечу, он спокойно засыпает.       Тишина наполняет наконец переполненную в этот вечер эмоциями комнату. Тихое дыхание двух измученных, но совершенно счастливых людей сливается в едином ритме.       А на всю эту полную неги картину незримым светом светит молчаливая, но всегда и всё знающая Луна.