Вплетены в крылья фиолетовой птицы лучи ярко-тёплого солнца

Терпкая горечь на языке – после чая или чего-то ещё – давит, и Цяо Фэнмэй¹ жалеет, что её губы недавно касались напитка. Если бы не он, не было бы так... горько-горько-горько. Ведь во всём виноват именно он, не так ли? Вязкая горечь на языке и вязкая горечь в сердце – ведь это их последняя ночная охота — её, Цяо Фэнмэй и Юй Цзыюань. Вместе... Больше никогда. Всё будет не так, всё будет иначе. Как бывает обычно? Сделать шаг вперёд, из-под крыши – и по волосам скачут капли, путают их, запутывают будто нарочно, видимо, чтобы потом, когда Цяо Фэнмэй согреет тепло кожи той, кто всегда рядом с ней, Юй Цзыюань взяла гребень – деревянный, самый обычный, не как у дочерей великих кланов, а купленный давным-давно у какой-то старухи, живущей в глуши, ими вместе – и водила ими по волосам Цяо Фэнмэй: мягко-мягко-мягко, умоляюще-мягко – аккуратно вычёсывала застрявшие на ночной охоте мелкие листья и – что-то шептала, тихо, осторожно, почти касаясь губами вмиг слегка покрасневшего уха, так, что Цяо Фэнмэй чувствовала, как в теле вскипевшая кровь начинает нестись бурным потоком всё быстрее и подступать ближе к нервно стучащему сердцу, а потом приливать тяжёлым комком к самому горлу, что, кажется, дышать — уже невозможно. Дыхание прерывается, потому что дышать сложно-сложно-сложно, да и не хочется, хочется слушать только плавное пение ветра, что смешивается с ᴇᴇ дыханием и ᴇᴇ насмешливым голосом. Волосы Цяо Фэнмэй — длинные, уютные, мягкие. Обнимать её и зарываться лицом в пряди, пахнущие травами и пряным солнцем, — всё равно что ощущать себя птенцом без оперения под тёплым крылом хищной птицы, думает Юй Цзыюань, хотя вслух, конечно, ничего не произносит, только фыркает, когда видит, как Цяо Фэнмэй едва ли заметно на какую-то долю мяо закусывает губу и тут же, словно опомнившись, снова принимает невозмутимый вид: с Юй Цзыюань у них вечное соревнование, кто дольше сможет сохранить самообладание. Потому что после этого — становится интереснее. Тихий смешок — и Юй Цзыюань откидывается назад: с волосами Цяо Фэнмэй она закончила. Так — бывает обычно, а сейчас они обе — в доме, а дождь где-то... будто бы далеко. Ночевать они остаются в ветхой лачуге у незнакомой старухи – благодарность за то, что накануне заклинательницы избавляют её дом от призрака, уже успевшего наделать множество шуму. В доме холодно, противно и зябко, дует ветер, задувает во все щели старого жилища, по комнатам гуляет сквозняк, а снаружи самозабвенно и гулко стучит дождь: небо чёрное-чёрное, плотно затянуто тёмными тучами, не слышно и птиц, перед ливнем летавших совсем-совсем низко к земле. Сыро, сыро, сыро и промозгло, всё давит на сердце, угнетает: затхлый запах древесины, низкий потолок, бессменная улыбка старухи, излишне услужливо рассыпающейся в благодарностях, нервное трепыхание огня в очаге. Цяо Фэнмэй тянется к запястью Юй Цзыюань и замечает, как та мелко дрожит. Другая рука — на чужом лбу: у Юй Цзыюань сильный жар. Старуха выделяет им помещение, и Цяо Фэнмэй, не обращая внимания на протесты своей спутницы, буквально затаскивает её туда: да, ещё рано, и что? Ты больна. Цяо Фэнмэй не говорит «Тебе нужна помощь», потому что знает: Юй Цзыюань этого ей не простит, слишком гордая птица, отражение своего имени. Птица, что сейчас мечется в открытой клетке между выбором: остаться ли в ней или всё-таки выпорхнуть на свободу. Сыро, холодно и внезапно почему-то — душно. Цяо Фэнмэй выбрала бы свободу, даже не задумываясь ни на миг, ушла бы подальше, сбежала, лишь бы только не видеть этой слащавой, мерзко-надменной морды молодого господина Цзинь, похотливой, несмотря на совсем юные годы, сволочи, которой потакают во всём и всегда. Цяо Фэнмэй готова уйти, но... Если её А-Юань выберет долг, выберет судьбу, которую ей предопределили — не она, а родители — то Цяо Фэнмэй придётся стать супругой Цзинь Гуаншаня, чтобы навещать проклятый Юньмэн Цзян — нет, не клан, а ᴇᴇ — без страха, что тайна раскроется. Страх... Слово, что преследует её последние несколько лун... Слово, что заставляет сердце биться быстро-быстро, так, словно его хотят разорвать изнутри. Страх — что она больше никогда не увидит Юй Цзыюань. Страх — что та навсегда исчезнет из её жизни, подобно тому, как дым от огня сначала обволакивает пряно-пахнущим облаком, а потом — рассеивается, перестаёт существовать. Страх — из-за цвета киновари, того самого, какой должен будет украшать её лицо, когда она станет супругой Цзинь Гуаншаня и будет знать, что её А-Юань целует кто-то другой... Страх — что... Дождь усиливается. Юй Цзыюань с тихим стоном опускается на пол, и Цяо Фэнмэй еле успевает её подхватить: Юй Цзыюань кажется теперь ещё более горячей. Как неживая. Как смертельно больной за несколько фэнь до того, как... Ночь тянется одновременно и до бесконечного долго, и всё-таки слишком уж быстро. Цяо Фэнмэй мечется беспокойной птицей: находит у старухи какую-то утварь, в которой хоть как-то можно растолочь травы, которые заклинательница всегда предусмотрительно носит с собой в мешочке цянькунь, заставляет Юй Цзыюань их принять и укутывает её в две тёплые накидки, которые они взяли с собой на эту ночную охоту: во все щели этого гнилого жилья дует, задувает озлобленный холодом ветер, а Цяо Фэнмэй нужно Юй Цзыюань защитить, отдать всё тепло, лишь бы прошёл этот жар, лишь бы успокоилось сердце, перестало бешено колотиться и А-Юань задышала чисто, легко и свободно, чтобы в лёгкие проникала без препятствий гнилая сырость жилища — меркзо, зато лучше, чем вообще никак, потому что всё-таки ей важно знать, что А-Юань ощущать ещё может. Чтобы проникала эта сырость — так, чтобы Юй Цзыюань опять презрительно хмыкнула: как путникам можно предлагать такое убогое жилище? — а потом сочувственно, но едва заметно покачала головой — в сожалении, что люди страдают, что им приходится жить здесь, где всё пахнет дождём и неприятно сопревшими листьями даже в самый солнечный день. — Не лягу, — проходит с дюжину фэнь, и Юй Цзыюань вдруг шевелится, пытаясь подняться, и тянет с такой силой, что Цяо Фэнмэй не может её удержать. Голос Юй Цзыюань — твёрд, как сталь её меча и сила Цзыдяня. Юй Цзыюань остаётся стоять, пытается отпихнуть от себя Цяо Фэнмэй, хотя получается это слабо, ладонью правой руки тяжело опирается на стену — склонённым изваянием, что не сдвинуть с места человеческой силой – и хмурится, когда замечает Цзыдянь на своей руке. Цяо Фэнмэй что-то успокаивающе шепчет и потом — аккуратно, сначала мягко пробегая пальцами по волосам, плечам и лопаткам, не переставая с ней говорить, чтобы Юй Цзыюань слышала её голос, тянет её на себя, мягко-мягко, словно ребёнка, так, чтобы А-Юань больше не тратила силы, не сопротивлялась, так мягко, чтобы это не казалось ей, будто Цяо Фэнмэй хочет сломать её волю. А потом Цяо Фэнмэй спиной облокачивается на стену, мысленно молясь всем богам, чтобы дерево выдержало – а то вдруг слишком гнилое – и держит Юй Цзыюань на коленях, на бёдрах, не давая ей лечь, как она просит, и держит крепко-крепко-крепко, чтобы её организму не было нужды тратить силы на это. Холод. Тёмный холод и ветер. Цяо Фэнмэй снова тянется к накидкам и, продолжая одной рукой поддерживать Юй Цзыюань, другой закутывает их обеих – вместе. Юй Цзыюань сопротивляется, с ненавистью шепчет, что ей не холодно, что у неё всё в порядке и что нет нужды с ней носиться, а Цяо Фэнмэй ласково водит ладонью по её голове и долго шепчет, шепчет, ободряюще-тихое: «А-Юань, послушай, это холодно мне. А тебе она не нужна». Совершенная чушь и нелепость – но работает. Как всегда. Убедить, что всё это – не для Юй Цзыюань. Не для неё. А для кого-то другого. И всё будет в порядке. Юй Цзыюань что-то бурчит в ответ, хотя Цяо Фэнмэй её слов не разбирает, и в тот же миг А-Юань ещё крепче прижимается к ней, слабо обнимая одной лишь рукой, и Цяо Фэнмэй ощущает, чувствует её дыхание на собственной шее – пугающе тихое, прерывистое, с мелкими хрипами. Цяо Фэнмэй чувствует лёгкую дурноту – жарко. Дыхание, раскалённое, как меч в яростной битве, накидки, тёплые, рассчитанные на совсем низкие температуры, как те, что в горах Мэйшань Юй, и тело Юй Цзыюань, разгорячённое, огненное, обдающее жаром. Жар такой сильный, будто щиплет кожу – мучительно. Страх перекатывается горечью на языке. Цяо Фэнмэй кажется, что начинает дрожать она и сама: Юй Цзыюань засыпает, но она видела тот её взгляд... Она уже видела этот ужас в глазах перед... Когда человек... боится конца. Он словно предчувствует, что... — Дыши, только дыши, не смей отвергать этот воздух, вдыхай эту гниль, вдыхай эту сырость, чтобы завтра, в час Дракона или Змеи², а может, и позже или же всё-таки раньше, выйти на воздух и вдохнуть полной грудью эту свежесть после дождя, — шепчет Цяо Фэнмэй ей куда-то в макушку, морщась и с силой поджимая губы, так, что становится больно, чтобы только сдержать слёзы: тревожить А-Юань совершенно не хочется. – Вдохни в себя блики солнца, так, чтобы они играли внутри тебя теплом своей нежности. Проходит ещё с несколько сяоши³, и Юй Цзыюань просыпается лишь один раз, в страшном бреду: она не перестаёт твердить, как ненавидит цвет пурпура, как он омерзителен, так же, как противен ей Цзян Фэнмянь и весь орден Юньмэн Цзян, она с силой сдёргивает Цзыдянь со своей руки, «потому что пурпурный», и кольцо гулким раскатом катится по сейчас молчаливому полу, обычно скрипящему от каждого шага, Цяо Фэнмэй старается её успокоить, хватает за руки, перекатываясь и изо всех сил вдавливая в пол, пока Юй Цзыюань отчаянно пытается её сбросить, чтобы «пойти разбираться с этими двумя мерзкими гулями, худшими представителями своих кланов». На шум прибегают люди, в их руках свечи, их свет только ещё больше раздражает заклинательницу, и Цяо Фэнмэй шипит на вошедших: уйдите прочь, здесь всё в порядке. Среди них нет целителей – так что эти люди сейчас бесполезны, а лишние свидетели ни к чему. Остаток ночи проходит спокойнее, насколько возможно. По стенам скользят тени, смешиваясь с терпким мраком; сон Юй Цзыюань с каждым сяоши становится более мерным, это успокаивает, но Цяо Фэнмэй остаётся в коконе страха: темно, так темно, будто больше не будет рассвета, не будет этих смеющихся красок цветов, что дружелюбно колышутся на ветру, не будет смеха на холодном рассвете после успешной ночной охоты, перед которыми они надевают простые одежды, чтобы ничто в их внешнем виде не выдавало, каким кланам они принадлежат, и расправляются с нечистью быстрее других заклинателей — иногда бывает приятно встречать и старых знакомых, вроде того же Лань Цижэня, который, видит Цяо Фэнмэй, сдерживает себя только благодаря железной дисциплине Гусу Лань: глаза его горят, рукоять меча он сжимает сильнее, что ещё чуть-чуть и — кажется заклинательницам — он переломит её пополам, словно детскую игрушку: Лань Цижэнь ненавидит проигрывать, а Цяо Фэнмэй и Юй Цзыюань — особенно она! — слишком любят азарт и соперничество, не только с другими, но и друг с другом. Подобные дни всегда у них окрашены в синий: выдвинуться в путь пораньше, когда небосвод насыщенно-голубой, тени — не страшные чёрные, а будто бы тёмно-тёмно синие, у Юй Цзыюань клановые одежды мягко-синего цвета, как воды горных озёр, и рукоять меча Цяо Фэнмэй словно отливает осторожным синим. Юй Цзыюань и Цяо Фэнмэй друг на друга смотрят — и всё кажется синим-синим-синим, таким радостно-синим, как при погружении в синюю прохладу — холод — озера, после которого вынырнешь — и губы на короткий миг тоже кажутся слегка посиневшими, пока не отогреется тело. А Юй Цзыюань почему-то всегда холодная, у неё холодные руки и губы, и взгляд обычно — когда не обращён на Цяо Фэнмэй — ледяной. И есть в этой синей прохладе что-то своё, что-то особенное, когда Цяо Фэнмэй, тёплая-тёплая, тянется к ней, пока перед глазами — смешные красные, рыжие, зелёные, синие блики: на солнце приходится щуриться особенно сильно. Юй Цзыюань на ней неудобно ворочается. Светает, и Цяо Фэнмэй впервые за эту беспокойную ночь проваливается в сон, уже давно оседающий на веках лезвием, обжигающе-острым. На утро – жар пропадает, о недавней болезни Юй Цзыюань напоминает лишь ещё хрипловатый голос. Самое страшное – теперь позади. Цяо Фэнмэй выдыхает и молча возвращает ей Цзыдянь, про себя удивляясь тому, что кольцо в её собственной руке отдавало послушной прохладой. Время возвращаться — и они покидают гниющий дом древней старухи и ещё каких-то людей. Вдохнуть эту сырость в последний раз — словно на память, и — выдохнуть под лучами тёпло-холодного позднелетнего солнца. Небо синее-синее-синее, Цяо Фэнмэй жмурится кошкой: перед глазами красное, рыжее, зелёное, красное и — синее. Снова. Где-то справа — горы Мэйшань Юй и её клана, слева — а кто знает, что в той стороне? Они и так сейчас зашли далеко. Цяо Фэнмэй разворачивается — туда, где простирается неизведанность леса, где их ждёт — может ждать — что-то совершенно иное, мир, в котором можно будет захлебнуться в синем море любви, синем, как крылья диковинных птиц. — Не оборачивайся, — умоляет Цяо Фэнмэй, когда Юй Цзыюань поворачивается к ней. — Не оборачивайся, если обернёшься — уйти больше не сможешь. — Ты хочешь, чтобы я предала весь наш клан? Хочешь, чтобы я пошла против своего долга? И хочешь пойти против своего собственного? Ты хочешь этого всего? — Юй Цзыюань хмурится и смотрит с раздражением во взгляде. Цяо Фэнмэй эту неприязнь знает и понимает. Понимает — и видит в глазах Юй Цзыюань, где-то в самой их глубине, отблеск надежды — выпорхнуть из этой клетки с сомкнутыми прутьями. — Без тебя мир не рухнет, но, если ты останешься с ним, он обрушится на тебя. — Цяо Фэнмэй чувствует себя предательницей: готовая отвернуться от собственного клана, готовая отвратить Юй Цзыюань от Мэйшань Юй... Впрочем, Цяо Фэнмэй от клана своего отказываться проще — у неё много сестёр, которые только рады стать супругами молодого главы великого и богатого клана Ланьлин Цзинь. С Юй Цзыюань же сложнее: она третья госпожа, и у неё только два старших брата. Если Юй Цзыюань сейчас выберет клан, а не её... Цяо Фэнмэй всё равно останется с ней и... с Цзинь Гуаншанем... — А-Мэй... — шепчет Юй Цзыюань, и Цяо Фэнмэй вздрагивает: Юй Цзыюань редко так её называет. — Да, у меня есть долг. Но... Он не только перед кланом. Он ещё и перед тобой. И, если я сейчас вернусь, я предам тебя. И это предательство исправить будет уже невозможно, поэтому... Поэтому сначала... — Осторожно проникаем в Юньмэн Цзян и объясняем Цзян Фэнмяню, что в его интересах и интересах его клана сделать всё возможное и невозможное, чтобы разорвать помолвку? Цяо Фэнмэй усмехается хитро-хитро, пробегает рукой по лезвию спрятанного в ножны меча и — делает глубокий вдох. Кажется, небо становится ещё более синим. — Именно так, — серьёзно кивает Юй Цзыюань, И Цяо Фэнмэй не может удержаться от тихого смешка: А-Юань снова принимает суровый вид, который так часто пугает обычных людей, но в её глазах — пляшет огонь. — Или поговорим, — Цяо Фэнмэй выделяет это слово, — сразу с главой клана. — Да. — Это будет непросто. — Разберёмся. Мне нужно, чтобы они оставили Мэйшань Юй в покое, а уже как это будет сделано — меня не волнует. — А что скажет твой отец? — Вряд ли он ожидал другой исход. Идём. — Юй Цзыюань берёт её руку в свою и делает уверенный шаг вперёд. Юй Цзыюань улыбается одними кончиками губ. Цяо Фэнмэй с облегчением выдыхает и крепче сжимает прохладную ладонь. Пока что она понимает только одно: Юй Цзыюань только что молча ответила на вопрос, уже давно волнующий их обеих: «А что будет дальше?», о котором думать всё-таки страшно, даже сейчас. Впереди будет много всего, а пока... пока им обеим больше ничего и не нужно, потому что горечь на языке наконец исчезает. И над ними застывает желанное небо — синее-синее-синее. ___________________________________________________ ¹ Цяо Фэнмэй — фанонное имя госпожи Цзинь, придуманное автором. :') Цяо (峭) — «отвесный/крутой» (о горах); Фэн (凤) — феникс, символ императрицы, жены; Мэй (美) — «красивая»; ² Час Дракона — 7.00-9.00; час Змеи — 9.00-11.00; ³ Сяоши — час.