Вплетены в крылья фиолетовой птицы лучи ярко-тёплого солнца

– Когда я умру... – А-Юань, с чего... С чего ты решила, что умрёшь первой? У тебя отменное здоровье и... – И всё же. Пожалуйста. Когда я умру, посади вишню рядом с моей могилой. «Я прожила эту жизнь, ни о чём не жалея». ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ*** Вся жизнь разваливается у них на глазах, когда они остаются одни: каждый – сам по себе, каждый – с домом, друзьями, работой, семьёй. И каждый – один. Всё остаётся совершенно как прежде: несколько чашек кофе с утра, книги в вечер воскресенья, плач и смех их (так получается) общего внука и – по пятницам под рыдающим небом надгробие. Просто так получается. Так получается, что в вечер самого проклятого дня у них – один огромный чёрный зонт на двоих, под которым при жизни всегда ходила она и который они по очереди теперь зачем-то носят к могиле. Так получается, что в вечер самого проклятого дня у них – в руках лотосы бережно срезанные. Так получается – выясняется случайно совсем, всего лишь на какой-то следующий день после смерти её – что с ней живой всё же куда проще, чем с ней мёртвой. Так получается – всё и все вокруг остаются, звенят будильники, просыпаются люди, щёлкают входные двери, скрипит потёртый паркет, голодные кошки в квартирах орут и когтями скребут, воют собаки, старики задёргивают шторы, лишь бы подальше от немилосердного солнца. Все остаются, а она – уходит устало одна. Просто так получается. Почти совершенно случайно. ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ*** – Ну и какого чёрта тебе нужен был этот скандал? У Фэнмяня теперь будут огромные проблемы. Ты опозорила его на весь город, – раздражённо бросает Цзинь Фэнмэй, едва переступает порог квартиры и проворачивает ключ в замке. Зажжён свет: Юй Цзыюань сегодня дома необычно рано. – Нечего ему ходить налево. Не крутился бы с этой Цансэ, всё... было бы проще. – Но ведь у вас что-то вроде взаимного соглашения, разве нет?! Ты сама... – Я передумала. Забудь, не лезь в это дело. Это наши с ним отношения. Наши. Ничьи больше, – с нажимом говорит Юй Цзыюань и отворачивается. – Я приготовила ужин, проходи. Завтра и послезавтра, скорее всего, не появлюсь дома, – выделяет интонацией это слово, – так что не смогу тебе в этом помочь. – А-Юань, но ты почти никогда... Что у вас произошло на самом деле? – Это. Тебя. Не. Касается, – отчеканивает Юй Цзыюань, так и не поворачиваясь к Цзинь Фэнмэй. – Всё в порядке. — Цзинь Фэнмэй давно привыкла к этой манере, и ей не нужно ни единого слова, чтобы понять всё то, что та хочет сказать. — Спасибо. Но перед ней в такие моменты остаётся лишь отступать. Они едят в тишине, только надрывно скрежещут по тарелкам приборы и иногда вдалеке проносится рёв мотора машин. За окном веселится полная, тучная Луна: сегодня её день, ведь на небе нет облаков – только она и дымкой звёзды сокрытые. Юй Цзыюань неосторожно задевает чашку – она рассыпается звучным океаном колючих осколков. – Я уберу. – Оставь, а-Мэй. Подождёт до завтра. Может, осколкам тут самое место... Утром Цзинь Фэнмэй будит звонок в дверь. На пороге – Ло Цинъян, молодая соседка. – Госпожа Цзинь, извините, что так рано, но минут двадцать назад госпожа Юй прислала мне сообщение, сказав, что случайно забрала ваши ключи. А вы давали мне запасные, на всякий случай, так что вот, держите... Цзинь Фэнмэй щупает карман пальто, из которого никогда не вынимала связку ключей. Пус-то-та. Как и в её собственной кружке, в которой Юй Цзыюань, уходя по утрам, раньше всегда оставляла до конца так и не выпитый кофе. – Госпожа Цзинь, вы... в порядке? — Я... Из верхнего ящика письменного стола — который Юй Цзыюань никогда не оставляла раньше открытым — выглядывает неровный лист бумаги. «Письмо?» Руки не слушаются, когда она медленно разворачивает сложенный вчетверо лист и... «А-Мэй, я повторю это снова, и я знаю, ты не сможешь мне отказать – когда я умру, похорони меня под вишней. Тебе даже не придётся искать меня, я обещаю, я сама найду тебя, когда это случится. И знаешь, почему я пишу только тебе – не Фэнмяню, не а-Ли, не Цзян Чэну? Вероятно, после того скандала, где мне пришлось обвинить его в измене с Цансэ Саньжэнь, они все меня ненавидят. Впрочем, и без того – им есть, за что меня не любить. Но тебе теперь придётся проклинать меня вдвойне, потому что всё это бремя я возлагаю на тебя. Ты знаешь, моя работа, если ввязаться во что-то скользкое, не оставляет права на жизнь. И в молодости мне пришлось... Неважно. Об этом не знает никто, кроме меня. Я надеялась, что это дело больше никогда не всплывёт, но всё оказалось иначе, и сейчас мне пришлось поднять те старые документы и свидетельства, ведь могло пострадать много невинных людей. И это закончилось тем, что... Нет-нет-нет, неважно. Мне удалось помочь тем, но они, моя семья была в опасности, им угрожали, всем, никто бы не остался в живых. Поэтому пусть Фэнмянь меня ненавидит, наверное, я заслужила». Всегда такой аккуратный, стройный почерк трудно читаем. – Чёртова идиотка! Как ты вообще могла подумать, что он... он!.. с которым вы всю жизнь пусть так никогда и не сошлись, но всегда были лучшими друзьями!.. Как ты могла подумать, что он тебя возненавидит?! Что он ничего не поймёт?! Переливчатый треск. Осколок чашки — почти прямо по линии на ладони левой руки красным теплом. «Я прожила эту жизнь, ни о чём не жалея. И за день до... того я так и не решилась ни с кем попрощаться (да и, впрочем, и так не могла), поэтому говорю об этом сейчас... Голос Ло Цинъян исчезает где-то вдали. Руки дрожат, осколки-осколки-осколки, сжимающиеся в крошку и пыль, по бумаге стелется алый, капли на буквах вырывают воздух из лёгких. – Госпожа Цзинь!.. Прошу вас, успо- От аккуратного, стройного почерка остаются дрожащие линии. «Просто так получилось. Прощай. P. S. И не смей сообщать ему ничего». ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ*** Она не спит уже третьи сутки — ожидает его, надеясь, что этот чёртов сон не сморит её раньше, чем она сможет наконец увидеть его. Ожидание — в продрогшем от собственной сырости доме, где-то вдали, на окраине их крупного города, где каждый несётся по своим делам, не разбирая пути и мгновения жизни — привычка. Вещь — холодная, расчётливая до отпечатков ногтей на ладонях. — Чжао Чжулю. — Когда он наконец объявляется, ночью проскальзывая чёрной тенью в сумрак забытого дома, и от неожиданности едва заметно поводит плечами, она почти торжествует. — Я ждала тебя. — Вот, значит, как. Я... — Сегодня ты неприятно многословен. Ну давай, скорее заканчивай. Не делай вид, будто мы оба не знаем, зачем ты тут. Жалкое зрелище. — Мне... жаль. — Она не видит на лице Вэнь Чжулю ни единой эмоции: в самом деле, с молодости он сильно меняется. — Так тебе жаль... — насмешливо тянет Юй Цзыюань. — Тебе, кто предпочёл закону криминальный мир... Тебе, кто стал носить фамилию Вэнь, перед которой содрогается весь город. — Вэнь Чжулю едва заметно наклоняет голову, и это не ускользает от её взгляда. — И тебе должно быть жаль? Раньше ты предпочитал молчать и не разбрасываться пустыми словами. И что ты застыл? Не тяни время. Даже семья ненавидит меня, и ты это знаешь, а твоя жалость мне теперь особенно омерзительна. «Я жила эту жизнь, ни о чём не жалея. До сегодняшнего — последнего дня». Жизнь разлетается сухими осколками, чтобы снова стать целой в печальной улыбке семьи. ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ*** Всё остаётся совершенно как прежде. И даже надежда, что однажды станет чуть менее больно. Но просто так получается, что в пятницу, в каждый её вечер, у Цзян Фэнмяня и Цзинь Фэнмэй — один огромный чёрный зонт на двоих, трава под ногами, холодные руки и ледяной камень под ними, лотосы, в которых смысла отныне не больше, чем в тех же слезах, слова сожаления, застревающие на кончике языка и так никогда и не высказанные, хмурое небо и вечером — пара чашек остывшего недопитого кофе. Часы продолжают свой ход, в тюрьмах отсиживают преступники срок, за чем всегда следила она, люди спешат на работу и почему-то редко когда одеваются в чёрное, рождаются дети, поднимается хмурое солнце... Спустя много лет Цзинь Фэнмэй — так получается — находит под плитой осколок в тот день разбитой вдребезги чашки, а вишня зацветает лишь раз. Раз в несколько сотен чернеющих дней. И жизнь — так получается — обращается пеплом у них на глазах.