Небольшие жизненные неурядицы

      Луи Буве был пессимистичным художником со скверным характером, чьим основным делом было писать картины, а вторичным — ненавидеть себя. Он сидел за своим рабочим местом, напару с бардаком, что его окружал. Так получилось, что в порыве гнева, обращённого на себя, старые кисти и собственный кривоногий мольберт, Луи сначала намеренно испортил пейзаж, работая над которым, он потратил, как минимум, последние два месяца, а затем принялся сравнивать с землёй остальную, менее значимую часть своей мастерской, внезапно выдёргивая себя из потока ярости, спохватившись о свёртке, что медленно съезжал с полки шкафа.       И теперь, пуская мыльные пузыри из трубки, в открытое окно, творец, напару с сонной луной и прохладным ветром, разглядывал картину, что пару лет назад была совсем новой, когда Луи ещё учился в Звездочётской* академии.       Обычно, полотно, скрыто от чужого взора, плотно укутанное в мягкую, бархатистую ткань, цвета пожарной машины, и убранное в самый дальний отсек дряхлого канцелярского шкафа. Но сейчас, впервые за четыре года, оно явилось во всей своей красе, заставляя его автора нервно елозить на стуле. Картина представляла из себя небольшой портрет молодого парня, лет двадцати, казалось бы, заурядной внешности, но что-то в нём цепляло. Длинное лицо. Ровный нос. Острые уши. «Нет-нет-нет, это всё не то…», подумал про себя Луи, выравниваясь на стуле и откладывая трубку, чтобы взять картину в обе руки и начать исследовать лицо знакомого немного более тщательно. От размышлений его одёрнула незаметная подпись в углу.

«Огаст Шульц. Звездочёт, 1928» «—Лу.»

— Ах, так вот, в чём дело, — Недовольно пробухтел художник, откладывая картину подальше от себя, театрально показывая свою неприязнь.

***

      Радио хрипело уже порядком задолбавшую песню, ныне популярной джазовой группы. Мелодия начиналась с незамысловатого вступления на вибрафоне, а её смысл заключался в нытье какого-то мужика на тему любви. Луи узнал её с первых нот и раздражённо выдохнул через нос. До этого, эту композицию уже крутили раз семь за ночь и она успела надоесть. Но нечего жаловаться, ведь из всех радиостанций рабочие только три: числовая, эта и ещё одна волна, крутящая футбольные матчи годичной давности и вставляющая рекламу зубной пасты каждые две минуты. Всю ночь Луи потратил на уборку. К тому времени, как его руки дошли до рабочего стола, уже начало светать. Редкие лучи белёсого ноябрьского солнца, что смогли пробиться сквозь плотные тучи, бегали аккурат по забытому полотну. Художник, после подсказки светила, взглянул на губы написанного паренька. Как ни странно, уникальности придавала кривоватая, щербатая улыбка, ранее, которую не позволяла разглядеть уснувшая в тучах луна. Один щелчок и радио было выключено. На часах — без пяти шесть.

***

      Луи очень хотелось отдохнуть от своего дома, который он не покидал довольно продолжительное время. Конечно, изредка он выходил в город за красками и едой, но обычно дальше двух магазинов дело не заходило.       Юноша накинул свой испачканный маслом плащ, с удобной шлицей для велосипедной езды, прижал к груди потёртый этюдный ящик и вышел за дверь, совершенно позабыв о шляпе. Рассветное солнце неприятно заглядывало в глаза, словно, заново изучало острые черты старого знакомого. Луи крепко привязал ящик к раме и запрыгнул на свой велосипед со спущенным колесом. Пошатнулся, ловя баланс и вслух ругнулся, внимая проблеме хромого скитальца*. Конечно, его травма не была сюрпризом; рано или поздно, у такого ископаемого должны были, как минимум, сломаться педали или слететь цепь, но если быть реалистом, к тридцать второму году, эта рухлядь должна представлять из себя лишь недееспособный металлолом.       Решив, что болезнь ровера не так существенна, Луи оттолкнулся к дороге, вниз по которой тот стремительно покатился.       Первой мыслью было уехать за город. Протестующий желудок настаивал на, хотя бы, перекусе, но стеснение было сильнее. Парню не очень хотелось пересекаться с кем-то незнакомым, сидеть в незнакомом месте, есть чужую еду, так ещё и платить за это деньги. На готовку сил не было, а в очередной раз осквернять натюрмортную постановку с фруктами было бы непозволительно.       Мимо пронёсся бывший бар, в котором ныне не подают ничего, крепче кефира. В него часто заглядывал и сам художник и его малочисленные друзья, в размере двух с половиной штук.       Первый — Сун О’Лир. Низкий, сорокалетний, (а может, просто плохо сохранившийся) добродушный часовщик с мягким, подрагивающим голосом, что очень тепло улыбался каждый раз, как видел Луи и всегда узнавал, о его самочувствии. Любил рассказывать нудные истории из жизни, особенно о своей страсти к музыке и о разновидности часов и их составляющих.       Второй — Гельмерт Рифраго. Судя по фамилии и ужасающему акценту — иностранец. Курящий и не женатый, в свои сорок три. Несколько раз, в разговорах, которые Луи всё ещё помнил, Гельмерт упоминал о том, что в свободное от работы время занимается таксидермией и даже, однажды, с гордым видом вручил художнику перо какой-то там птицы с окраины Птицелова*. В то время, парень не оценил подарок, но позже использовал его в натюрморте, заглушив в себе гордыню.       Кто же та самая половина? Это матёрый вояка, отличный детектив и бывший доктор, — Корнелиус Вик. Носит кличку «тренч», из-за своей любви к современной моде. Чертовски огромен, как и полагается чистокровному аюсталу* его возраста. Неразговорчив и больше предпочитает слушать, чем говорить. Луи порой думал, что мужчина просто игнорировал своих собутыльников, но к удивлению, иногда отвечал и даже устраивал долгие (относительно его обычного объёма сказанных слов) монологи, если речь заходила о политике. Его было приятно слушать, во всяком случае, приятнее, чем Гельмерта: у детектива был очень низкий, граничащий с вкрадчивым шёпотом голос и латинский говор, который временами заставлял плечи парня подрагивать. Юноша уже не помнил, как с ними познакомился. Его часто преследует чувство того, будто эти трое всегда были в его жизни, и гнать его Луи совершенно не намерен.

Размышление о приятелях заставило тосковать ещё сильнее.