Небольшие жизненные неурядицы

Солнце стояло высоко, свежий ветер гулял по полям, и Луи тоже был бы не прочь, да пешком добираться невмоготу, и без того сил нет. Вставать было лениво, а ведь теперь это жизненно необходимо. Луи устроился на работу неделю назад, по заветам Корнелиуса, подался в картинную галерею. Дали ему, как художнику, место экскурсовода, благо Луи с самого детства знал все о каждой из здешних картин, и более того, он, как эстет, также мог рассказать чего поинтереснее, например, поведать о стилях и школах. Первые месяцы все было хорошо, да вот потом начались проблемы. Рассказывая об очередной картине, поведал он то, о чем ему говорили в академии. Как оказалось потом, большинство эту информацию достоверной не считают, ведь была она слишком грязной, и нечего порядочному господину быть госпожой. В общем, неважно, суть в том, что Луи заверял в своей правоте слишком долго, оттого он стремительным рывком оказался на должности уборщика. Его это неимоверно возмутило, и он хотел уж обсудить это с Гельмертом, но мужчины поблизости почему-то всё не было и не было. Одним прохладным вечером Луи совсем заскучал, вытирая пол галереи в полном одиночестве. Звуки его работы гулко расходились по огромным залам, отдаваясь эхом в коридорах. Солнце неспешно заходило за горы, заливая штукатурные стены оранжевой краской. Отжав половую тряпку, Луи неспешно подошёл к окну и позволил себе постоять у него минуту-другую, наслаждаясь видом. Он думал о вкусной еде и тёплой постели, что к сожалению, не ждут его дома. Кудряшки облаков безмятежно проплывали по рыжему небу. Так странно. Луи волнуется, но не за себя. Старые половицы холла застенали под тяжестью чьих-то чугунных шагов. Они ударялись о стены, неспешно приближаясь своим звуком до мальчишки, что к удивлению не выдернуло его из потока сознания. Очнулся он лишь тогда, когда обладатель зычного голоса испугал его своей громкостью. — Что, юноша, отлыниваем от работы? — весело спросил местный сторож и дёрнул усами в улыбке. — Да, есть немного, — вполоборота ответил Луи, печально наблюдая догорающий закат. — Ишь, кислый какой сегодня. Случилось чего? — Да нет, — запутался мальчишка в показаниях, — устал. — Ну, раз устал, иди уже домой. Не надрывайся особо, они того не заслуживают. Луи кивнул, и взяв в охапку все добро, выданное ему для работы, ещё раз кивнул и спешно ретировался.

***

Возвращался домой мальчишка уже затемно. Его не раз подводил свой внешний вид, потому не стоит удивляться, что он подведёт снова. Двое молодых клеварков долгое время следовали за ним. Они не были слишком близко, так что Луи старался их игнорировать, но, тем не менее, из-за них пришлось выбрать более долгий путь домой. Дело в том, что его обычная дороге лежала мрачными шанхаями, а погружаться во тьму с дополнительным хвостом было страшновато. И лишь спустился он с главной дороги в менее освещённый уличный закуток, как тут же почувствовал чужое близкое присутствие. — Девушка, вы куда так поздно? — один из них, тот, что пониже, по-хамски схватил Луи за плечо, тормозя. — Я, я… — со страху его голос сорвался на фальцет, а сам он не находился, что сказать. — Неужели такая молодая госпожа здесь совсем одна? — пьяно елейничал первый, слегка покачивая юношу из стороны в сторону. Второй же был более прямолинеен, поэтому глупо спросил: — Услуги предоставляешь? — Чего?! — Ну, ты, и два горячих парня. Ты ведь эта, ну, дроркесса. Вы ведь все здесь ради этого. — Господа, — мальчишка выбрался из пьяных полуобъятий и отошёл на пару шагов, уже готовый давать дёру, — прошу прощения но я вынужден- — «Вынужден»? Дак ты что, мужик что ли? — Да, — голос его дрожал, и звучал он удивительно жалко даже для себя. Парни брезгливо сморщили свои вздёрнутые носы, выражая высшую степень неприязни. Они вдвоём нахмурились и попятились назад, напоследок сказав одно-единственное слово, которое полностью выбило Луи из колеи. — Педик.

***

*** Закрыв за собой дверь, юноша скатился по ней на пол, и остался сидеть так, кажется, до самого утра. «Я хочу к маме.»

***

*** Наконец выдался выходной. Методичный стук лба по стеклу автобуса не давал юноше уснуть. Он не спал двое суток, просто пялился в стену, даже особо ни о чем не размышляя. От гула в голове зудел череп. Луи устал находиться в четырех стенах, потому решил проведать семью. Полумёртвым, он таки добрался до конечной, вышел из салона и устало поплелся в сторону черных кованых ворот. Вороны хищно следили за каждым движением всяк сюда входящего. Луи уходил вглубь поля, усыпанного покосившимися и заросшими пеньками могил. Гранитные плиты, вперемешку с железными памятниками и сгнившими деревянными крестами неуверенно стояли на пригорках, сгорбившись от стыда за свои тоскливые венки и букеты. Мальчишка заплутал. Он не знал, где он, везде, куда ни глянь — могилы, да и только. Периодически на своем пути он встречал катакомбы и таблички, воткнутые в грунт с надписью «забронировано». Гнетуще это всё. Домой бы сейчас. Бесцельно мотая круги в надежде встретить те самые памятники, Луи умаялся и решил присесть. Если бы не размокшая после ливня земля, он бы сел прям на неё, но вместо этого пришлось также искать лавочку. И таковая нашлась; более того, на ней чудесным образом оказался Корнелиус. Юноша откашлялся и неуверенно присел рядом. Корнелиус не сразу заметил компанию, предпочитая разговорам сладкое потягивание сигареты. Наконец, он оглянул пришедшего и ухмыльнулся. — Ну здравствуй. Какими судьбами? — Чувствую, что где-то старикан грустит, вот и пошел на зов. Поняв, что он что-то забыл, Луи устало добавляет: — Привет. Мужчина выдыхал струйки сизого дыма, отведя взгляд обратно на скромную могилку. Сощурившись, Луи смог прочитать, что там написано: Октавиан Вик 1911-1927 Великой скорби не измерить, Слезами горю не помочь. Порывшись в кармане пальто, Корнелиус достал оттуда пачку сигарет. Слегка её тряхнув, он открыл её и протянул Луи, угощая. Тот лишь покачал головой. — Пай-мальчик? — Не. Мне Сун и Гельмерт по тыкве надают, если узнают, что я курю. — Подумаешь. — И тебе настучат, если узнают, что ты меня подбиваешь. Корнелиус усмехнулся и спрятал упаковку обратно. — Резонно. — Слушай, я вот, что хотел спросить… Ты Гельмерта не видел? — Видел! А как же не видел? — Правда? И где? И когда? — В двадцать восьмом. В участке. Мальчишка нахмурился и отвёл взгляд, мужчина же продолжал курить. Луи долго вглядывался в могилу, размышляя о том, каким бы мог быть этот Октавиан. Корнелиус, как бы невзначай, ответил на его ещё не заданный вопрос. — Ты мне так его напоминаешь. — Да? — Точно. Смотреть противно. — Эй, не говори так о мёртвых. — Сам, вон, вещи и похуже говоришь. — Это было давно и неискренне. Мужчина замолчал, расплываясь в страдальческой улыбке. — Да, — согласился он и кивнул, выдыхая особо густую струю дыма, — совсем, как он. Он бы также ответил. И лицо такое же бы состроил. Такое же несчастное. Луи отвёл взгляд. Корнелиус продолжил свой монолог. — Ты когда в двадцать восьмом в бар завалился, я даже сначала испугался, что это он по мою душу пришел. Но тут ты начал говорить о великовозрастных женщинах и страх мой поутих. Да, поутих — он сделал затяг, пряча в нём улыбку от мальчишей реакции, — он тоже от всего в мире страдал. Досадно, что во всякие страшные вещи обычно влипаете вы. Вы ведь ничего не сделали. Такими родились. — Ты скучаешь? Мужчина горько вздохнул. — Очень. Луи ткнулся лбом шуцману в плечо. Промозглый ветер пронизывал насквозь до такой степени, что казалось, будто кости покрываются от холода инеем, а кровь начинает кристаллизоваться. Мальчишка продрог. Корнелиус завозился, расстегивая плащ. Он завёл один его конец за Луи, а самого юношу слегка привлек к себе, приобнимая. Тот, в свою очередь, расслабился. Мальчишка наконец понял, что все трое суток испытывал не апатию, а глубочайшую тревогу, и только сейчас она сменилась на чувство тяжёлой тоски. — Ты к своим пришел? — Корнелиус стал говорить тише, чтобы его низкий голос не бил по ушам. — Ага. — Потерялся? — Именно. — Ну ты и дубина. Заняться нечем, рисовать не хочется, радио осточертело. Общаться не с кем. Ничего не помогало. Бесцельно слоняясь по улицам, не заглядывая никому в глаза, даже не стараясь найти что-то знакомое, юноша провалился в мысли. В жизни его совершенно нет цели. Он существует безо всякой причины, и это ужасно. У него больше нет мечты, нет стремлений, в природе не существует ничего, что могло бы разнообразить его дни, и единственное, что действительно доставляло ему удовольствие в последнее время — это прогулки. Когда-то давно его врач говорил, что Луи необходимы регулярные нагрузки, чтобы, так сказать, «сменить род деятельности и отвлечься от кошмара, творящегося внутри». К сожалению, организм его не славился особой крепостью, так что из всего рода занятий остаётся только ходьба. Но какой бы простой она не казалась, всё равно рано или поздно придётся остановиться передохнуть, и именно в этот момент, отойдя на улице в сторонку, подальше от основного потока людей, как никогда понимаешь, насколько ты ничтожен и мал, как ты не важен в контексте планеты, что каждый из проходящих мимо людей имеют такую же полную красок и печалей жизнь, они все также погружены в свои мысли, они тоже тревожатся о работе и о предстоящем ужине, и это так малозначимо для вселенной. Если бы кто-то из них внезапно пропал, это никак ни на чём не отразится. Большинству людей предначертано родиться, перетерпеть всю жизненную боль, насладиться крупицами счастья и сгинуть в полном забвении. Чем дольше Луи думал о подобных вещах, тем больше становилось ощущение, словно открыв глаза, оклемавшись от раздумий, он обнаружит себя давно мёртвым. Он ничего не слышит и не чувствует холода, запаха, только видит свои оголённые кости, которых при жизни он так старательно скрывал от чужих глаз, стесняясь. Его мысли становятся чётче, они всё больше становятся похожи на его собственный голос, словно это действительно он. Он соскальзывает с мысли на мысль, отвлекается на игру ветра в корявых ветвях старых мшистых деревьев, на пролетающих мимо птиц и на жуков, ползающих по тому, что когда-то считалось частью его тела. Он размышляет о своей жизни. Она была коротка, в ней было и белое, и чёрное, и сожаления и радости, у него было любимое дело и верный приятель. Да, он никогда с ним не разговаривал, да, он был стар, да, в основном Луи только использовал его, да, он даже не был человеком, но мальчишка всё равно любил своего скитальца. Скиталец… Скиталец… Гельмерт очень на него походил. Он тоже скиталец. Тоже был очень верен, хотя они ещё совсем не знают друг друга. Как же звали его собаку? Было ли это важно сейчас? Ах, Гельмерт… Конечно, важно, ведь кроме этого у мальчишки ничего и нет. У него нет семьи и себя, всё, что осталось от него — разбитая костяная кукла с вечным немым смехом. Больше не нужно раскладывать чувства по полкам, завтракать вместе с ними, завтракать в принципе. Всё осталось в прошлом: Морщинистое лицо его мамы, запах масляных красок, ощущение щекотки от сухой травы, больничный свет газоразрядной лампы, шум колышущихся ветвей ели, ощущение тёплого ветра на коже, хруст пластинки в проигрывателе и ужасающе-обворожительная кривая улыбка Гельмерта, всё это было так давно, что сам мир забыл об этом всём. А Луи помнил. И тогда он поймёт, что был по-настоящему счастлив. Что жизнь его была раем. Это всё сидело так глубоко в нём, что мальчишка отказывался считать это чем-то своим. Он воспринимал это, как речь абстрактного рассказчика, словно внутри него находится спутанный клубок образов, что его больная память так бережно сохранила. Автомобильный гудок. Переходя дорогу, Луи не обратил внимания на светофоры. На него мчался голубой, как ясное небо, «нэш» двенадцатого года. Мыслей вернуться назад или отскочить с пути не было. Мыслей в принципе уже не было. Были лишь Луи, нэш и городская дорога. К несчастью для юноши, машина успела затормозить, её бампер лишь слегка стукнул мальчишку по ноге. Из «нэша» вышел высокий коренастый клеварк. — Ну и хера встал столбом? Марш с дороги! — Господин был в ярости. Луи сделал неуверенный шаг назад, но его уже схватили за шиворот. — Прошу меня извинить, — донёсся уставший юношеский голос. — Вы, длиннорылые ублюдки, совсем совесть потеряли, а? — рычал тот, не унимаясь, — А ведь такое добро пропадает! В такие тощие времена послать бы вас всех работать с лопатами в руках, вот тогда и не будете мешать приличным гражданам — и встряхнул мальчишку, как тут из машины донёсся женский голос. — Отпусти его, дорогой, чего с дрорка взять, все равно, что камень плавать учить. Пусть идёт, а то опоздаем. Скривив своё лицо, мужчина всё-таки сжалился и освободил Луи от своей цепкой хватки, так что теперь он мог продолжить свой путь домой.

***

*** — Тебе, юноша, несказанно повезло, — насторожено и негромко, словно его мог услышать кто-то посторонний, говорил сторож, открывая огромным ключом старую подсобную дверь, — если бы не съезд партии, тебе бы не поздоровилось. — Какой съезд? — глупо спросил Луи, забирая метлу, да ведро с широкой щёткой. — Рабочей, — замявшись, ответил мужчина, — Ты, как я погляжу, в политике не очень? — Именно. — Хоть партии здешние знаешь? — Ну, республиканцы, демократы… — Это само собой разумеется, ты о современности знаешь чего? — Ничего. — Хорошо, а ты, случаем, не замечал, что с тобой, периодически, очень странно обходятся? Ловил на себе странные взгляды в автобусе? — Такое ощущение, будто вам страшно говорить, в чём дело. — Так и есть, — шёпотом признался он, — партия националистическая, и она пользуется большой популярностью у населения. Они те ещё радикалы, ты только представь, что с нами будет, если они победят на выборах. — Что? — Мальчик, подумай головой! Ты видел их листовки? Как минимум, нас перестанут держать за людей. Они уже увольняют дрорков и аюсталов с мало мальски важных профессий, а дурачьё в ладоши хлопает, мол, «да, так этим животным и надо!». Более того, они собираются создать ведомство по изучению родства! Бежать отсюда надо, и настолько быстро, насколько получится. Было бы, куда. — Онаи? — Что ты! Конечно, нет! У них там все то же самое, если не хуже. Союз, как вариант. Они нацистов терпеть не могут. Хотя, вран их знает, закрылись там своим железным занавесом и поди их разбери. Ты, вот, юноша, много о союзных знаешь? — Я знаю, что у них еда есть и язык сложный.

***

***. Гельмерт спокойно готовил себе поздний обед, слушая радиобеседы. У него не было планов на остаток своего выходного, хотя вариантов была уйма. Можно дочитать один из тех давно брошенных романов, например «Прощай, Оружие!». Гельмерт часто откладывал его прочтение, уж больно неприятно ему это напоминало прошлое. Есть ещё одна книга, которую мужчина не в силах был прочесть, и имя ей: … Впрочем, неважно, важно то, что игнорируется она с тех времён, как Гельмерт стал общаться с мальчишкой. Уж больно много параллелей. Впрочем, от него можно просто-напросто абстрагироваться, верно? В дверь постучали. Не было смысла гадать, кто явился в его скромную берлогу, юноша давно славился своей лёгкостью на помине. Отворив дверь, Луи молча прошёл внутрь и уселся за стол. — Привет, малыш. Как поживаешь? Долго глядя в окно, Луи собирался с мыслями. — Я скучал. — Скучал? — Гельмерт даже удивился. Он остался без ответа. Пожав плечами, пришлось возвращаться к готовке. — С каких пор нас тоже не любят, Гельмерт? — Нас? — Дрорков. — Нас всегда не любили. — Быть такого не может! Сколько себя помню, нас никогда, никогда не трогали. — То тебе так кажется. Всё началось ещё в двенадцатом. Может, даже раньше. Зелени добавить? — А? — Ты ведь на обед пришёл. — Я не голоден. — Даже не попробуешь? — Я не хочу тебя объедать. — Ей-богу, Луи, даже если ты очень постараешься, у тебя не выйдет. — Добавь. Чуть-чуть.