Небольшие жизненные неурядицы

      Было мокро и зябко. В ушах звенело, а голова гудела и раскалывалась от тупой, непостоянной боли, помимо ощущений которой, в копилку также добавлялось нехилое чувство головокружения, от которой осознать себя в пространстве казалось очень непросто. Наверное, оно было лёжа. Скорее всего он лежал, да. Хотелось встать, только вот тело совсем не слушалось. Резко втянув воздух сквозь зубы, он что-то протяжно проскулил. — Ты споткнулся, дорогой? — мамин голос совсем не дрогнул. Она привыкла к тому, что её сын никогда не может удержаться на ногах дольше пяти минут, — Вставай, милый, пол холодный, ты ведь не хочешь заболеть снова? — воркует она, неспешно приближаясь к ребёнку. — Мам, я не хочу. — Конечно! А кто хочет заболеть? — женщина поднимает кроху на ручки, а мальчик потирает затылок, силясь сдержать слёзы. — Я не про это. — Про что же тогда? — Я не хочу провести здесь ещё одну осень.       Женщина нахмурила тонкие брови, отчего её взрослое лицо становилось ещё более морщинистым, старым и строгим. — Тебе нужно тут быть. Я не могу оставить тебя дома. — Ты всегда так говоришь, — обиженно протянула кроха, стараясь дотянуться до пола ногами. — Потому что причины всегда одни и те же. — Неправда. Они не могут быть одними и теми же… , — мальчишка прерывается, шмыгая носом и считая осени на пальцах, — четыре года подряд.       Госпожа вздыхает, ставя ребёнка на пол. Она опускается на уровень его глаз и сжимает своими тонкими, длинными пальцами его крохотные плечи, желая лишить того движений, тем самым установив с малышом зрительный контакт, но глаза его всё равно ускользают, косясь на излишне интересную санаторную плитку. — Я люблю тебя, Луи. Я люблю тебя больше всего на свете. И я никогда не желала тебе ничего плохого. Надеюсь, ты это понимаешь. — О чём ты?       Констанция непроизвольно усиливает хватку, одновременно с чем нетерпеливо рычит, стараясь держать себя в руках. — Ты остаёшься здесь.

***

— Мам? — голос его звучал вяло и невыразительно. — Не угадал, — насмехается Корнелиус. — Чего ты тут разлёгся, немочь? — Твою ж мать, что ты тут делаешь? Вали, куда шёл. — хрипит Луи, всё также не оставляя попыток обнаружить себя в пространстве.       Он попытался вспомнить, что вчера произошло. Он не чувствовал ничего кроме головокружения, боли, и влаги. Потуги вспомнить, что стряслось накануне успехом не увенчались. Единственное, что хоть как-то он уместил в своей черепной коробке — это излитые какому-то случайному, а может, не такому уж и случайному прохожему свои чувства, а дальше…       Обрывочные воспоминания нахлынувшие, словно штормовые волны, заставили Луи сжаться от стыда. Он безуспешно попытался встать, и как только он решился согнуть ногу в колене, она, для начала, очень звонко хрустнула, а затем тут же съехала обратно и намокла, по какой-то причине. Тело его так невыносимо ныло, а конечности нескончаемо ломились, что мир вокруг начинал плыть а Луи — чувствовать один приступ тошноты за другим. — Так ты будешь отвечать? — аюстал возвышался над Луи, слегка кренясь вперёд, дабы заглянуть в лицо собеседника. — Меня… Сбила машина… — хотел было уверенно ответить юноша, но заплетающийся язык имел другие планы на разговор. — Угу, да, — саркастично кивает полицейский, — В парке. И фонарь под глазом тоже машина тебе оставила. И в лужу бросила. — Да. Это был… робот… А теперь уходи. — Ну уж нет, мне интересно что стряслось, — тренч присаживается на корточки, поправляя шляпу. — Хрена лысого ты вообще здесь забыл? — юнец отчаянно старается сменить тему. — Да вот, шёл мимо, в Две Сосны, дай-ка, думаю, через парк пойду, место здесь, знаешь ли, живописное и людей почти нет. Живых, по крайней мере. Ну и иду себе, пока об тебя не спотыкаюсь. Думал, ты уже жмур, а ты мамку звать начал, ну и вот мы здесь. — Как… развёрнуто… — Опять в драку, небось встрял? Поднимайся, щенок малохольный. — Зачем? — В участок пойдём, там мне всё и расскажешь. — Я никуда не пойду. Оставь меня здесь. Умирать. — Думаешь я буду тебя уговаривать? — Да. — Что в случае твоей смерти скажет несчастная госпожа Констанция? — Она удивится, как это я умудрился прожить лишние три года! — Луи уж было хотел вскинуть руки в знак своей эмоциональной переполненности, но от резкого движения плечо хрустнуло так сильно, что от боли у него перехватило дыхание. — Ого. Может, тебе скорую вызвать? — Себе скорую вызови, пёс! — откашлялся Луи, хмуря брови, — У меня нет денег на скорые! Если я тебе так нужен в участке — неси меня сам.       Корнелиус же, дай Бог, не дурак, подхватил Луи под руки и поднялся с ним, попутно оценивая, сможет ли утащить это несчастье и насколько ли далеко. — Хрена ты отъелся, — тактично удивляется Тренч. — Полегче! — скулит Луи, поджимая хвост и уши ближе к телу.

***

— Что, серьёзно, прям так и сказал? — искренне недоумевает Корнелиус, раскачиваясь на стуле и дымя сигаретой. — Да… — стыдливо признается Луи. Он потёр шею, отведя взгляд, — Я ведь не знал! Правда не знал, откуда мне было знать? Он казался. ну, знаешь… не таким, как минимум.       Страж порядка задумчиво постучал пальцем по сигарете, стряхивая с неё пепел, а затем, крепко затянувшись, наконец потушил её о пепельницу и громко констатировал: — Ты идиот, Луи! Беспросветный. Непроходимый дурак, не побоюсь этого слова! Поверить не могу в твоё существование. Мне нужно выпить. — Да, ма почти также говорила, — прошелестел парнишка, несильно стуча по забинтованной ссадине на руке.       Тренч глубоко вздыхает, насколько это позволяют прокуренные легкие, а затем, оглядев Луи, вздыхает вновь. — Что? — Луи наконец чувствует на себе взгляд. — Не хочешь заглянуть ко мне? — Не. Ну, то есть… не. — Выпить тоже желания нет? — Тебе так нужен собутыльник? — парень презренно щурится, силясь разглядеть блюстителя закона. Тот почёсывает подбородок, отводя взгляд в раздумьях. — Да, — наконец, с уверенностью отвечает он. — Гельмерта позови. — Этот не пойдет. Он в городе? — Да, он на лето приехал. Работать. — Чего это вдруг он объявился? Прошлые года не приезжал, я думал, его уже банк раз семь отъебал, а он… Что, совсем живой что-ли? — Совсем. Вроде… А чего произошло? — Ну дык, он фермер, — начинает мужчина, засовывая в зубы новую сигарету, — Не знаю, как там в Онаях, но Сун рассказывал, что к его знакомым фермерам из Птицелова приехали порядочные люди на порядочных автомобилях, и, значит, говорят, мол так и так, земля больше не ваша, в утро понедельника чтоб ноги здесь вашей не было, — тренч хлопает себя по плащу в поисках зажигалки. Она обнаружилась на его рабочем столе. Щёлкнув ею пару раз, он подпалил сигарету и начал её раскуривать, — ну и так вот, они в доме остались и ружьями вооружились. Они наивно полагали, что в понедельник приедут те же люди на том же черном форде, но приехала здоровенная такая махина, десять футов в длину и четыре в высоту, трактор фордсон, вроде, называется. Ну, ты знаешь, наверное. В общем, снёс им полдома и не заметил, а бедолаг повязали. — А потом что с ними случилось? — Хер их знает. Они были дрорками, наверное, их в Онаи отправили, — усмехается тренч.       Льюис вежливо улыбнулся несмешной шутке, после чего решил, что Гельмерту нечего бояться, ведь он и без всего этого дрорк, живущий в Онаях.

***

      Парень из отражения в ванной, которого Луи мельком увидел, набирая воду, выглядел помято. Об огромном черном синяке под глазом Луи догадывался со слов тренча, а о разбитой губе знал наверняка из-за покалываний и вкуса железа во рту, но о глубокой ссадине на подбородке он узнал только сейчас, и только сейчас она действительно заболела. Когда Корнелиус вызвался мальчишку подлатать, лица того он почему-то не трогал.       Чёрт. Ещё и рубашка вся в грязи и крови. Судя по её количеству, большая её часть принадлежала не Луи. Это единственное, что сейчас радовало, потому что все это непотребство отстирывать пацану дак ещё и собственными руками. Благо, он с подросткового возраста знал, что одежду, испачканную кровью нужно замочить в холодной воде на некоторое время, а затем ещё раз замочить но уже в мыле, если просто так она не сошла.       И если бы кто-то поблизости мог поинтересоваться феноменальными знаниями Луи в области домохозяйства, он бы, как среднестатистический юноша и избалованный домосед, ответил бы, что уже давно привык к улицам и дракам, и не смотря на свой малый рост, часто выходил из потасовок победителем, потому одежда его часто оставалась залита кровью поверженных врагов, которую матушка заставляла собственноручно отстирывать.       Конечно же все сказанное им было бы полной сранью, хотя бы из-за того в каком положении он оказался сейчас. Кроме последней части про его мать.       Рассматривая своё несчастное лицо и тыча пальцем в рану, Луи понял одну вещь: он забыл спросить Корнелиуса про Суна, и придётся проведывать его самостоятельно. Какое там число? Вроде близится к двадцатому, старик, наверное, уже должен быть в городе. Парниша решил отправиться к Суновской лавке, когда найдёт чего надеть. Может, завалялось что со времён его подростковой жизни. Благо, с того момента он не сильно-то и подрос. Может, только, немного в плечах. Шатаясь, непутёвый боец направился к шкафу, но задумавшись о том, почему тот так давно не отправлял письма Гельмерту, сбил лбом ранее закрытую дверь.       Теперь, сидя на полу, Луи чувствовал отнюдь не боль, нет. Он чувствовал обиду, оттого, что даже в битве с дверью он проиграл.

***

      Лавка Суна за глаза именуется Сомнительной Шурушкой, на самом деле имея какое-то более банальное название для швейной лавки. Что-то вроде Швейного Рая.       Раньше она действительно была таковой, теперь же там продаётся всё, чего только душа пожелает. Чем-то на барахолку или комиссионку смахивает, чёрт его знает, откуда дед берёт весь этот хлам. Посетителей у него немного, разве что иногда захаживают старые покупатели, которые застали магазинчик в своём истинном проявлении, лет, эдак десять назад. В прямом смысле старые, контингент сия магазина составляли бабули, покупающие синюю пряжу. Исключительно синюю. Возможно, старушка была всего одна. Сколько Луи знал Суна, и сколько раз захаживал в его магазин, среди всего не самого маленького ассортимента пряжи, всегда, всегда не хватало синей.       Иногда паренёк не мог уснуть, размышляя, где же ему найти голубую вязаную виллу в пределах Звездочёта, и закончила ли та женщина вязать голубой журнальный столик, в придачу к голубому вязаному дивану.       Буве толкнул резную тяжёлую дверь. Ветряные колокольчики, что висели над ней, защебетали от удара, выдавая посетителя.       Тишина.       Никого нет.       Совсем никого, ни посетителей, ни самого владельца, лишь с дальних полок пара антикварных фарфоровых кукол с осуждением смотрели на него, разгневанные из-за нарушенного покоя. Луи обошёл площадь магазинчика дважды, а когда он оказался на том же месте, откуда и стартовал, легонько стукнул колокольчики, отчего те снова бряцнули, уже не так мелодично. — Иду-иду, погодите немножко! — за той стороной двери подсобки послышался мягкий, почти елейный голос Суна.       Луи подошёл ближе, ожидая приятеля. Тот вышел спиной вперёд, волоча за собой коробку, доверху набитую всяким хламом, оттого узнать посетителя он, пока, был не в силах, — Поторопитесь, хорошо? Мне нужно уходить, я уже собирался закры— не успел он закончить фразу, как понял, кто перед ним стоит. Он сразу же поменялся в лице от серьезного и сосредоточенного, расплываясь в улыбке. Он вышел из-за прилавка с распростёртыми руками. — Луи, дорогой, как я рад тебя видеть! — он по-дружески затягивает его в объятия и еле ощутимо целует в обе щеки. Это приветствие из мест, откуда Сун родом. Он слегка отстраняет юношу от себя, осматривая увечья того. — И тебе привет. — Что с тобой случилось? Всё хорошо? Здесь не болит? А я не сильно тебя сжал? — рассыпался в вопросах клеварк. — Да, старик, не волнуйся, я в полном порядке. — Луи не впервой чувствовать обеспокоенность Суна на себе, но тем не менее, это всё так же льстит. — Неужели? Ты выглядишь так, будто тебя пожевала и выплюнула голодная круква, а может и не одна! Пойдём, я что-нибудь сделаю. — Расслабься, Борода, Тренч меня уже подлатал, не утруждайся. — Хорошо. Хотя, нет, ничего хорошего! Тебя нужно показать настоящему врачу, а не Корнелиусу! …Так ты скажешь, что произошло? — Ничего такого, просто упал с велосипеда и прокатился лицом по асфальту. — Кошмар! Я ведь говорил тебе, что этой железяке место на свалке, она уже неисправна и ничем, кроме нервотрёпки и членовредительства не обеспечит! — Сун суетливо закудахтал, аки курочка, Луи же хрюкнул на предпоследнем слове. — Всё правда хорошо, старик, правда. — Ладно. — Куда ты спешишь? — О! Ну, я собирался поиграть в гольф, всё равно ведь посетителей здесь не водится. Хочешь со мной? — Я был бы рад, но… Ээ… Мне нужна синяя краска, и я бы хотел… — Без проблем!

***

      Стоит признаться, что Луи ненавидел гольф во всех его проявлениях, и всегда его опыт игры в этот невероятный и захватывающий вид спорта заканчивались либо ноющей спиной, либо испорченным настроением, а если очень повезёт — и тем, и другим. В этот раз он согласился только из-за того, что отказывать Суну намного сложнее, чем заниматься любым из существующих видов спорта, потому сейчас Луи, весь из себя такой несчастный, стоял на поле под палящим солнцем. Время за полдень или около того. Было бы неплохо найти тенёк, но где ты найдёшь тень на поле для гольфа? То-то же. Так что оставалось только стоять недалеко от Суна, упираясь клюшкой в мягкую траву и киснуть от жары, наблюдая за игрой. — Как Корнелиус? — спросил Сун вполголоса. — Такой же, как и всегда. Хотел с кем-то выпить и позвал меня. — И ты не пошёл? — Я ведь здесь. Не то, чтобы я не хотел выпить, просто я ему не очень-то доверяю. Сам знаешь, он легавый, мало ли, вдруг ему лишних денег получить захочется, и он меня в паб приведёт, а затем демонстративно повяжет и властям сдаст? А если сдаст меня, значит и всё моё имущество. А я бы не хотел оставаться без него. — Вот и, — Сун прервался, целясь и делая замах клюшкой, — правильно. — удостоверившись, что мяч не докатился, он направился к нему, прихватив с собой приятеля. — Нечего тебе, такому славному парню слоняться по подпольным барам. — Если б я знал, где он находится, я бы наверняка туда пошёл. Но без Корнелиуса. — В мире много, чего есть, помимо алкоголя, дорогой. И нечего портить себе жизнь ради стакана низкосортного самогона. — И чем же тогда, по твоему, мне заниматься? Не картины же мне писать, в конце-концов. — Не знаю, Луи! — старик был серьёзен, видимо, не оценил шутку, — Принимать солнечные ванны, обычные ванны, травяные, дышать свежим воздухом, с друзьями в шахматы играть… Хотя, в основном таким занимаются люди моего возраста. Даже не знаю, чем интересуется современная молодёжь! Дети-то мои не шибко на контакт идут, знаешь. Только младшая и то, только если ей что-то нужно. Были б у меня советчики, я бы передал тебе их мудрость.       Луи присел на траву. Оказывается, наблюдение за гольфом намного более медитативно, чем сама игра непосредственно. Жаль, только, что с каждым ударом по мячу, приходилось подниматься и подходить ближе, чтобы усесться в более удобном для разговора места. В конце-концов это так достало мальчишку, что он сел где-то в семи метрах от лунки и стал ждать. Сун не самый хороший игрок в гольф. Мячи с его подачи всегда катились куда-то мимо, собственно, настолько, что находясь в близости с лункой, дед катал его туда-сюда, не имея возможности хоть как-либо закатить его туда, куда требуется. Расслабляющее зрелище…       Дрём его прервал высокий голос Суна. — А как дела у тебя с Гельмертом? Вы ещё переписываетесь? — Переписываемся. То есть, ну… он приехал сюда. Недавно. Мы погуляли немного и вроде всё. — Что, правда? Он приехал? Я думал, он больше никогда сюда не вернётся. И как он? Что с его фермой? А семья как? — Многим пришлось пожертвовать, но вот, он тут. — Отважный он у нас, — констатирует клеварк, улыбаясь. — Ага… Отважный. — О! Я знаю, я знаю! Нам нужно собраться! — Чего? — Собраться! Как в двадцать девятом! Всем вместе, как раньше! — в своём воодушевлении Сун напоминал маленькую девочку. — Старик, ты давно газеты читал? Не знаю, там, радио слушал? С людьми разговаривал? Вокруг упадок и разруха, плюсом — сухой закон. Нам негде собираться. — Луи вяло подминал обувью куцую траву. — Ну-ну, разве одним алкоголем едины? Можем пойти… Ээ… Не знаю! Можем тут и собраться. Или в парк какой-нибудь сходить, или просто на улицу выйти.       Луи скривился от слащавости предложенных Суном идей. Он, вроде, взрослый, пятидесятилетний трухаль, а ведёт себя, как одиннадцатилетняя школьница. Ну кто, кто, вран побери, какой мужчина согласится на мирную прогулку по парку, наполненную разговорами о том, какие у кого растут кабачки, чьи дети чем болеют и кто как готовит рыбный пирог?       Это нормально, например, для совсем старых дедов, ну или, там, для женщин, это по их части вести глупые и бессмысленные светские беседы, не приводящие ни к чему, кроме сплетен, или обсуждений лучшего чистящего средства.       Стоит догадаться, что такие разговоры Луи никогда не приходились по душе, но вот незадача — те полчеловека, что время от времени составляли ему компанию, как раз на такие беседы и были горазды. По отдельности Сун или Гельмерт в целом славные ребята, их даже можно было слушать, более того, иногда они могут поведать что-нибудь поистине увлекательное, они вдвоём, если вдруг заметят в лице собеседника тень уныния, меняют тему на ту, что, по их мнению, была бы интереснее, но когда они вместе — это просто ад и погибель! Эти родственные души были готовы болтать обо всём и ни о чём одновременно, и им было глубоко всё равно, присутствует ли тут кто-либо помимо них или нет, они просто продолжат обсуждение подорожавших товаров и ужасной обслуги в поездах, они, чёрт побери, просто берут и забывают обо всех, кого они звали, поэтому и Луи и Корнелиусу приходилось неловко волочиться за этими двумя, порой, неуклюже поглядывая друг на друга с одинаковым страдальческим видом, только если в случае Луи, было обидно из-за недостаточного внимания к его всенепременно важнейшей персоне, то в случае Тренча — мучения его были вызваны потерей драгоценного времени, которое он мог потратить на более продуктивные вещи, например — на распитие дешёвой сивухи.       В общем и целом, на трезвую голову выносить это было тяжко. Возможно, так говорила в Луи зависть, потому что к двадцати годам он так и не обзавёлся ни рассадой кабачков, ни детьми, ни великими знаниями о приготовлении рыбного пирога, и ему просто обидно, что он не может поучаствовать в таком, казалось бы, заурядном разговоре.       На минуту-другую они оба замолчали, отчего юноша почувствовал себя не самым уютным образом. Наконец сфокусировав взгляд на расплывчатом жёлто-зелёном пятне, Луи понял, что Сун сосредоточенно прицеливался, размахивая своим пушистым хвостом. Стук.       Сун тяжко вздохнул, разочарованный своей профессиональностью. — Слушай, Луи, ты когда-нибудь был в Птицелове? — Не, не доводилось. А ведь стоит, говорят, у вас там мясо на мясо похоже… — Было похоже, пока ещё водилось. Да и доступно оно в основном лишь тем, кому оно и принадлежало.

***

      Очевидно, что за весь следующий день, на встрече Луи так и не объявился, вместо этого он хандрил и размышлял о своей ничтожности с небывалой производительностью, то наблюдая за соседскими детьми из окна своей спальни, сожалея о своей социальной неловкости, не позволяющей найти себе пассию, то злясь от громкого топота паука на стене, то вяло подметая пол, раздражаясь из-за бессмысленности своих действий, ведь от любого движения метлы, пыль не собиралась в одном месте, а лишь поднималась в воздух, то поливая уже как полгода мёртвые цветы, скорее в акте символизма, чем в надежде, что они внезапно оживут.       Так бы и продолжалось несколько дней подряд, если бы однажды, жуя свой завтрак в три часа дня, Льюис внезапно не поймал себя на вдохновении.       Переться в горы в пекло, сравнимое лишь с температурой воздуха в аду было несомненно глупой затеей, ещё более глупой — не надевать шляпы, а апогеем неправильных решений Луи был маршрут, проложенный мимо дома Гельмерта. Остаётся лишь молиться, чтобы эта оказия прямо сейчас не курила в окно.       Наконец, будучи на подходе к зданию, Луи предвкушал никого не встретить, и конечно же, ему крупно повезло, ведь «оказия» курила не в окно. «Оказия» вовсе стояла снаружи и пыхтела, аки паровоз, и мало того, быстро заприметила проходящего мимо приятеля. Гельмерт выдохнул дым и помахал свободной от трубки рукой, привлекая внимание и подзывая к себе. Что ж, ничего не остаётся, кроме как перебежать на его сторону улицы. В знаке приветствия, мужчина снял шляпу. — Алоха, Луи. Куда ты такой несчастный? — Ну, я собирался порисовать, — безо всякого восторга ответил он. — Ого, и чего же такого ты собираешься рисовать? — в его тоне не было ничего необычного, Гельмерт всегда так общается, но всё равно стало как-то неприятно. Словно он разговаривал не с более или менее взрослым парнем, а совсем маленьким ребёнком, только что нагадившим в штаны.       Луи раздражённо замахал хвостом. — Лес, горы, может, чей-то сгоревший дом. Как повезёт, короче. — Меня с собой возьмёшь? — Что? — Я всегда мечтал увидеть художника за работой. — Что?! — Правда-правда, — закивал головой мужчина, начиная щериться.       Луи льстило такое отношение к себе, ему даже стало как-то на удивление приятно, но лишь на мгновенье. Затем он нахмурился и прижал этюдник к себе. — Ты не по адресу. — Да ну? Неужто стыдишься своих работ? — Совсем нет! Просто- — Тогда пошли! — Ладно! — делано злится парнишка. Может, ему не помешает восторженный зритель.       Весь городской путь Гельмерт молча шёл следом, и только спустя час блужданий по просёлочной дороге, он наконец спросил: — Так значит, у тебя нет цели? — Только путь. — Даже представления в голове не имеешь?       Луи, задумавшись, замолчал. — Не имею. Хотя… Ну, может, поля какие-нибудь. — Я знаю местечко, где местные коров пасут, но это в обратной стороне. Там такой живописный холм…

***

— Значит, ты пейзажист? — Гельмерт с упоением наблюдал, как на его глазах чистый холст обретал всё более похожий на ландшафт вид.       Холм действительно был живописным: он был по-глупому крутой, крошечные деревья, растущие на нём, словно ломали законы физики, вырастая на склонах под странными углами, а сочная трава, с освещённой стороны, приобретала волшебный грушевый оттенок, всякий раз, как солнце выходило из-за перистых облаков. На соседнем, менее крутом холме — самодельный забор из веточек и палочек, который с расстояния почти не разглядеть. Он охватывал большое пространство, давая брешь во многих местах. Ни коров, ни овец здесь давно никто не пасёт, но это не помешает Луи изобразить несколько тёмных пятен на полотне. — Что-то вроде того, — наконец отвечает художник, смешивая очередной зелёный цвет, — Я могу лучше, просто не слишком хочу тратить на это много времени, — заблаговременно стыдится своей работы Луи, начиная оправдываться. — Шутишь? Это уже выглядит, как фотография! Даже лучше, тут есть цвета, и они такие… такие, — мужчина прервался, перебирая слова, — замечательные!       Луи гордо улыбнулся, ведь хоть кто-то наконец признал его гений. — Спасибо. — Но звезду ловить пока рано.       Рифраго отходит, предоставляя юноше личное пространство. Мало кто может работать, когда кто-то долго и усердно стоит над душой. Он до хруста выровнял спину, упёр руки в бока, и прошёлся вперёд, дабы узреть полный вид. — Я тебе обзор не загораживаю? — Не-не, стой, где стоишь, — Луи уже начал мазюкать на холсте небрежный силуэт Гельмерта, что так выразительно выглядел на фоне безмятежной долины.       Изобразив весь силуэт, он принялся более тщательно его прорабатывать. Это требовало большей внимательности, потому полностью изучив широкую спину мужчины, взгляд Луи спустился ниже, и он всё понял. Он понял, что с Гельмертом не так, почему всё это время он казался таким странным в своём строении. — Гельмерт, где твой хвост? — после долгой паузы, вопрос оказался особенно внезапным.       Гельмерт вполоборота посмотрел на Луи сначала в непонимании, затем выражение его лица перетекло в удивление, а после он и вовсе засмеялся. — Мой хвост на месте, разве нет? — Нет?       Смех прекратился и тут же сменился на лёгкий испуг. Кое-как заглянув себе за спину, Гельмерт ужаснулся: хвоста действительно нет! Тут-то его и охватила паника. Он заорал: — О Боже! Ох ты ж вран, господи! — мужчина делал небольшие паузы после каждого слова, стараясь сдержать первобытный ужас, — Где мой грёбаный хвост?!       Сказать, что Луи был в шоке — ничего не сказать. Наблюдая за паникой Гельмерта, его брови ползли наверх, а челюсть напротив — опускалась всё ниже. Он был в полной растерянности и понятия не имел, как на это реагировать.       Негаданно, Рифраго тут же успокоился, после того, как взглянул на Луи, более того, он развернулся полностью и неудержимо захохотал, чем вызвал у мальчишки ещё большее замешательство. Гельмерт подошёл к нему, и несильно похлопал по плечу, не переставая хихикать. — Видел бы ты своё лицо! Не думал, что ты так испугаешься. — Я не испуган! — Буве постарался аккуратно увернуться от очередного похлопывания, что у него, несомненно получилось. Гельмерт, заметив мальчишечью неприязнь, тут же прекратил нарушать дистанцию. — Тогда хорошо. — Где твой хвост? — Луи был непреклонен в своем намерении узнать правду.       Инициировав тяжёлую умственную деятельность, мужчина наконец собрался с мыслями и пожал плечами. — Не помню. — Ты не можешь не помнить, куда подевался твой собственный хвост! — Да я правда не помню! Может, по глупости оставил где-то, но когда я в последний раз заходил в бюро находок, там ответили, что не находили ничьих хвостов. А ещё попросили больше там не появляться. Так что даже, если сейчас он у них, я об этом никогда не узнаю, потому что я, знаешь ли, достаточно добропорядочен. — от сказанных слов мужчина еле сдерживал улыбку, стараясь до конца казаться серьёзным.       Ситуация показалась Луи до одури нелепой, а выражение лица Гельмерта дополняло картину, отчего по моське юноши поползла сдержанная улыбка. — Иди, давай, на то место, где стоял.