Часть 1
24 сентября 2020 г., 00:36
Нет никаких сомнений в том, что Берхтесгаден является поистине завораживающим местом, но в вечернее время суток он просто поражает своей красотой. Когда янтарное солнце медленно тонет в синеве могучих гор, последние лучи скользят по земле, стараясь проникнуть в самые укромные уголки, и краски окружающего мира становятся еще насыщеннее. Ветер, ласково обдающий лицо благостной прохладой приближающейся ночи, гонит вереницу розовато-красных облаков, игриво проходится рябью по блестящей поверхности Кёнигсзе, ерошит изумрудную листву деревьев.
После долгих часов обсуждений, касающихся экономики, политики и культуры, в Бергхофе наконец воцаряется тишина, и Гитлер вздыхает с облегчением. Он больше не слышит ни гула моторов автомобилей, совсем недавно стоявших в ряд у летней резиденции, ни шумного говора и смеха собравшихся в большом зале первых лиц рейха, ни чьих-либо шагов в коридоре. Он не слышит ничего, кроме умиротворяющих звуков природы и… чужого горячего дыхания.
Видя перед собой худое прижатое к кровати тело, чувствуя в кольце пальцев тонкие запястья, Адольф признаёт, что сегодняшний вечер он представлял далеко не так. Он совершенно не планировал завершить этот день в компании министра Пропаганды, в данной момент находящегося в его постели. По крайней мере, рейхсканцлер так думал до того, как Геббельс приехал в Бергхоф.
— Мой фюрер, вы выглядите таким взволнованным. Вас что-то беспокоит? — Йозеф удивлённо вскидывает брови, вперив в Гитлера взгляд.
Он никогда не отступает от рабочей, не единожды проверенной схемы, для достижения поставленных целей уверенно надавливая на слабые места окружающих, уверенно дразня и манипулируя, и Гитлер убеждается в этом в очередной раз, стоит его взгляду сползти с лица министра и скользнуть по тонкой шее и ключицам, доступ к которым открывает ворот рубашки, расстёгнутой на три верхние пуговицы.
Фюрер понимал, чего добивался его подчиненный, в течение двух недель появляясь в подобном виде на совещаниях, выступлениях, торжественных мероприятиях, — везде, где был он сам. Он понимал, что в их отношениях физическая близость — это лишь вопрос времени, которое было у него в недостатке в последние дни, и Йозеф, прекрасно знающий об этом, льнул к Гитлеру все чаще, тем самым взращивая в нем желание. Всепоглощающая страсть не давала покоя, постоянно напоминала о себе с каждым появлением министра, при этом не было возможности выплеснуть ее, и рейхсканцлер осыпал Пропаганду проклятиями за столь нечестную и жестокую уловку. Однако, как известно, Адольф никогда не остаётся в долгу, и сегодня ему предоставился шанс отыграться.
— Если вас что-то тревожит, вы можете поделиться со мной, — кончиком языка Геббельс облизывает нижнюю губу и расплывается в широкой улыбке. Во взгляде медово-карих глаз сквозят откровенная насмешка и издевка вкупе с надменностью.
— Помолчи хоть немного, — фюрер усмехается, отпуская чужие руки, подаётся навстречу и целует глубоко и напористо, желая стереть эту самодовольную гримасу с лица министра.
Лёгким бегом подушечки тонких пальцев скользят вдоль шеи и прячутся в гуще тёмных волос. Геббельс тихо стонет в поцелуй, пьянея от той жадности, с которой сминают его губы, вылизывают рот, лаская нёбо и язык, и старательно отвечает, отдавая всего себя без остатка.
Гитлеру едва хватает терпения и благоразумия, чтобы не разорвать треклятую рубашку на желанном теле. Но последняя расстёгнутая пуговица и распахнутые полы дарят ему долгожданную возможность сделать то, чего он так отчаянно хотел. Мокрую дорожку языком он проводит от подбородка до подрагивающего кадыка и прикусывает кожу у основания шеи. Йозеф удивленно вскрикивает, и фюрер, более чем удовлетворённый ответной реакцией, присасывается губами чуть выше, у голубой венки, на этот раз слыша сбивчивый вздох. Умело сочетая страсть с трепетностью, невесомыми поцелуями он спускается к впадинке между ключицами, нежными мазками зализывая краснеющие следы от зубов.
Повлажневшая ткань приятным холодком скользит по телу, и Адольф, выпутав министра из рубашки, мягко целует аккуратную правую ладонь, проходясь губами вдоль длинных пальцев. Он поднимается вверх по запястью, щекочет дыханием сгиб локтя, переходя на плечо, посасывает мочку уха, и вновь касается губ Йозефа своими, на этот раз неспешно и ласково, без тени грубости.
Если бы Гитлеру год назад сказали, что у него будет роман с министром Пропаганды и народного просвещения, он бы ни за что не поверил, а несчастного, столь неосторожно проронившего эти слова, непременно бы ждал концлагерь (расстрел стал бы слишком легким наказанием за подобную дерзость). Тем не менее вот уже пять месяцев фюрер и его сопартиец состоят в тайных отношениях, но порой им самим кажется, что все происходящее между ними просто не может быть реальным. Они не помнят, когда именно уважение и дружба переросли в нечто гораздо большее, когда взаимная поддержка превратилась в трепетную заботу. Подолгу проводя время вместе, наслаждаясь обществом друг друга, они не подозревали, что перейдут черту, которую сами и провели для миллионов немцев, и сломают стену, которую выстраивали на протяжении нескольких лет, человек за человеком, нашивка за нашивкой. Поначалу новое чувство казалось иллюзией, плодом фантазии, но по мере того, как оно росло и крепло, давало о себе знать все чаще, Гитлер и Геббельс осознавали, что их суждения ошибочны, а первый поцелуй в стенах Рейхсканцелярии окончательно и бесповоротно убедил их в этом, расставив все по местам.
Адольф понимает, что совместно проведённая ночь лишь укрепит связь между ними и закроет все пути назад. Но сколько бы он не ругал себя, сколько не сомневался, сколько не терзал себя размышлениями о неправильности и порочности подобных отношений, он уже не может отказаться от этого. Он не в силах забыть этой улыбки, порой ядовитой и злой, а порой столь светлой и доброй, этих внимательных и всепоглощающих глаз, этого голоса, который будто проникает в самые недры сознания, будоражит самые тонкие оттенки чувств. Фюрер тонет в любви по отношению к министру, саркастичному, язвительному и самоуверенному, но при этом часто сомневающемуся, ранимому и робкому, настоящему, такому, какой он есть. И сейчас, видя, насколько отзывчив и податлив Йозеф, прислушиваясь к полным наслаждения звукам, которые он издаёт, рейхсканцлер просто не в состоянии остановиться. Мягкость бледной кожи сводит его с ума, он желает навсегда запомнить ее щекочущий нос пряный запах, оставить на своих губах вкус, стремится протянуть вереницу багровых следов по всему телу, запечатлеть на нем каждый поцелуй и укус.
Ощущение бархатности худой гладкой груди под ладонями доставляет трепетное наслаждение. Гитлер ласкает призывно торчащие горошины сосков, вбирая в рот левую бусинку и теребя её языком, одновременно массируя пальцами правую. Дрожь и сдавленный вскрик становятся его наградой, Йозефа, судорожно хватающего ртом воздух, выгибает дугой. Тая в объятьях сильных рук, поглаживающих его талию и поясницу, плавясь от прикосновений горячих губ и языка, пропагандист оставляет кроткий поцелуй в растрепанной челке и откидывается назад, позволяя делать фюреру с ним все, что тот пожелает.
Дыхание, опаляющее плоский живот, посылает волну мурашек по телу министра. Адольф вылизывает впадинку пупка, и спускается пальцами к краю брюк вдоль тонкой линии коротких волос. Он замечает обтянутую тёмной тканью выпуклость в области паха и, не сводя глаз с Геббельса, поглаживает, а потом сжимает ее, завороженно наблюдая за тем, как Пропаганду резко подбрасывает на кровати, как тот, жалобно всхлипывая, трется о ласкающую его руку, двигает бёдрами в попытке почувствовать большее и протяжно стонет, млея от неторопливых движений. Однако когда Йозеф ощущает, что с него стаскивают брюки, он останавливает Гитлера, накрывая его ладонь своей.
— Мне не нравится, что ты все ещё одет, — произносит он в ответ на вопрошающий, полный недоумения взгляд и, скользяще-быстро облизывая чужие тёплые губы, снимает с Адольфа дорогой пиджак, бросая его на пол.
Дрожащие от возбуждения пальцы путаются в полах рубашки, министр оказывается не в состоянии совладать с уже начинающими его раздражать пуговицами, поэтому фюрер решает не мучить его и быстро избавляется от верхнего элемента одежды.
— Кому-то явно не стоит перебарщивать со сладким, — Геббельс хитро прищуривается, касаясь постепенно утрачивающих былую крепкость мышц груди и живота рейхсканцлера, — тебе не пойдёт полнота. Ты же не хочешь стать похожим на Геринга?
— Чего уж я не хочу, так это стать такой же невыносимый язвой, как ты! — Гитлер отвечает на выдохе, притягивая усмехнувшегося пропагандиста к себе. Он отправляет в полёт его брюки, носки, туфли и нижнее белье и на мгновенье отстраняется лишь для того, чтобы самому освободиться от остатков одежды.
Прикосновение холодных простыней к обнаженной коже обжигает, но по-настоящему жарко становится тогда, когда два тела прижимаются друг к другу в тесных объятиях. Фюрер завладевает ртом рейхсминистра, целуя его то быстро и отрывисто, то медленно и долго. Губы скользят по алебастру шеи, плеч, груди, оставляют новые метки укусов и засосов, считают россыпь шоколадных родинок, в то время как руки изучающе блуждают по худой спине, то и дело переходя на талию и бедра, сжимая соблазнительную мягкость до синяков.
Йозеф теряет голову от поцелуев, любое, даже самое невесомое прикосновение все глубже затягивает его в омут одуряющего наслаждения. Жажда слиться с возлюбленным воедино мучает его, и он жмётся к Гитлеру все сильнее, желая почувствовать его каждой клеточкой своего тела, каждой порой.
Протяжный стон заполняет спальню, лишь только пальцы смыкаются вокруг горячей плоти Геббельса, заставляя его уткнуться носом в крепкое плечо. Уверенное скольжение руки, размазывающей вязкую жидкость, выбивает из колеи, заставляя сильнее толкаться в ладонь. Министр тоже легко касается чужого возбуждения, упирающегося ему в живот, и, когда отрывистый вздох опаляет ухо, действует смелее, целуя Гитлера в контр скулы. По мере того, как трепещут ресницы, как алый румянец выступает на щеках, как язык облизывает пересохшие от возбуждения губы, они подбираются к краю все ближе. Острое удовольствие расползается по телам до самых кончиков пальцев, дыхание делится на двоих, и хриплые стоны звучат в унисон. Через некоторое время Йозеф вцепляется Адольфу в предплечье, запрокидывая голову, и тот, чувствуя, что пропагандиста надолго не хватит, прекращает ласку, слыша возглас, полный возмущения и недовольства. Рывком он приподнимает Геббельса, укладывает на поверхность кровати и сгибает худые ноги в коленях, раскрывая Пропаганду для себя ещё больше.
— В кармане пиджака, — с придыханием произносит тот, кивая вправо.
Меньше чем через минуту в руках у Гитлера оказывается маленький флакончик розового масла.
— Я смотрю, кое-кто подготовился, — ухмыляется фюрер, удивленный предусмотрительностью пропагандиста. Прозрачная жидкость обволакивает приятным теплом пальцы, стекает по коже и оставляет пару ароматных капель на постели.
Рейхсканцлер оставляет лёгкий расслабляющий поцелуй на коленке, и растерев руки, оглаживает внутреннюю часть бёдер и переходит на ягодицы. Покружив пальцем вокруг сжатого колечка мышц, он осторожно проникает внутрь, одновременно обхватывая другой рукой чуть опавший орган министра. Рот Йозефа приоткрывается в немом крике, брови предательски изгибаются от контраста тянущей боли и нежной сладости ласки. Гитлер действует медленно, стараясь не причинить лишних неудобств пропагандисту, однако когда он нащупывает внутри маленький бугорок, Геббельс резко вскидывает бёдра вверх, распахивая глаза и захлёбываясь стонами.
— Ещё… пожалуйста еще…
Фюрер послушно поглаживает бархатные стеночки, добавляя ещё один палец. Вновь и вновь нажимая на заветную точку, он смотрит, как мечется по кровати рейсхминистр, кусая кулак, дабы не закричать в голос.
Представшая картина очаровывает. Взлохмаченные волосы с отдельными влажными прядями, прилипшими к вискам, покрасневшее лицо с капельками пота на лбу, расширенные зрачки шоколадных глаз, бисеринки слез на ресницах, припухшие от поцелуев губы, тяжело вздымающаяся грудь и плеяды распускающихся бутонов багровых пятен. Множество неровностей и углов почти болезненной худобы часто вызывают презрение и становятся предметом насмешек окружающих, но Адольфу плевать. Ему хочется залезть под кожу и спрятаться в ямках, хочется нащупать каждую косточку и сосчитать выпирающие ребра, хочется любить это тело и его обладателя до умопомрачения.
И от щемящей нежности и искренности столь неестественных и запретных чувств Йозеф готов заплакать. Подобные прежде не испытанные бережность и страсть, отсутсвие привычного отвращения греют душу, и доктор Геббельс благодарно целует любимое лицо, обнимает так, словно рейхсканцлер — это чудо, живущее лишь в фантазиях, мираж, способный исчезнуть в любой момент.
Министр насаживается уже на три пальца, впиваясь короткими ноготками в мускулистую спину. Ощущения такие, будто молния прошибает тело, он буквально задыхается от того, насколько ему хорошо, просит ещё и ещё, молит о большем. И когда он чуть ли не воет на одной высокой ноте, Гитлер больше ни секунды не медлит. Он кладёт тонкие ноги себе на плечи и плавно скользит внутрь. В глазах темнеет от невероятной узости и жара. Мышцы крепко обхватывают упругую плоть, и с губ рейхсканцлера срывается прерывистый стон. Прекрасная теснота взращивает животное желание, но взор вовремя обращается к пропагандисту, прячущему горящий румянец лица в подушке.
— Йозеф? — осторожно окликает его Адольф.
— Все в порядке.
Геббельс лжёт отменно, заставляя поверить его словам тысячи людей, но сейчас у него получается плохо. Ему больно. Министр пытается продышаться, глотая выступившие слёзы. Пальцы с силой комкают простыни, грудь вздымается бешено, словно из легких выкачивают последний воздух. Уперевшись ладонями в поверхность кровати, фюрер наклоняется и успокаивающе целует Йозефа в висок, движется вниз по острой скуле и ласково трется носом о щеку. Он просто обязан подождать, пока Пропаганде станет хоть чуточку легче, но при этом чувствует, что долго сдерживать себя не сможет. Тело напряжено до предела, темные брови сдвинуты к переносице, пот скатывается по коже, и министр, замечая, какие усилия прилагает рейхсканцлер, дабы не сорваться на бешеный темп, спустя короткое время касается чужих губ своими, вкладывая в поцелуй всю благодарность, и гладит запястье, подталкивая Гитлера к действиям, когда боль немного отступает.
Адольф двигается медленно, то выскальзывая почти до конца, то входя до упора. Поначалу Геббельс шипит сквозь зубы от неприятных ощущений, но постепенно, по мере того, как фюрер трется возбуждением о чувствительное местечко, как набирает удобный для них обоих темп, пульсация внутри становится все ярче, и вскоре рейхсминистр сладко стонет от коктейля постепенно уходящей боли и нарастающего тепла, скручивающего низ живота неведомой силой. Гитлер меняет угол проникновения, и пропагандиста колотит, как в лихорадке. С каждым шлепком кожи о кожу он поскуливает, переходя на все более высокий тон голоса. В паху отдаётся чувство пульсирующей истомы, и Йозефу нестерпимо хочется коснуться себя. Однако попытка оказывается неудачной — его руку перехватывают и прижимают обратно к кровати, вызывая жалобное хныканье.
— Не смей! — требовательный глубокий голос звучит у самого уха, и зубы прикусывают овал хрящика. — Смотри на меня!
Рейхсканцлер приподнимается, подтаскивает худое тело к себе и начинает двигаться резче и грубее, практически вдалбливая Геббельса в матрац, отчего тот срывается на уже не сдерживаемый крик. Он обводит пальцами тазовые косточки и сжимает бёдра, разводя ягодицы, тем самым увеличивая глубину проникновения.
Тонкие руки обнимают спину, и ногти оставляют багровые полосы на коже, что лишь сильнее подначивает и распаляет Гитлера. Слезящиеся от невыносимого удовольствия глаза смотрят неотрывно, то следя за ритмичными движениями бёдер, то вглядываясь в черты лица, запоминая эмоции. Тоненькая ниточка слюны тянется между искусанных в кровь губ, шепчущих любимое имя, и Адольф впивается в них, лаская языком податливый рот. Смесь одеколонов, розового масла и терпкости пота, витающая в воздухе, кружит ему голову. Симфония издаваемых Йозефом звуков, совокупность самых разных реакций вызывают прилив трепета, а осознание того, что лишь он видит министра таким, наполняет безмерной гордостью.
Жар внутри возрастает, и Гитлер понимает, что и он, и его сподвижник балансируют на тонкой грани и надолго их не хватит. Сейчас Йозеф дрожит особенно сильно, и рейхсканцлер решает подкинуть поленья в костёр приближающейся волны наслаждения. Он осыпает лёгкими поцелуями нос, трепещущие веки и высокий лоб, обводит языком изгибы тонких губ и скользит по подбородку, кусает шею и ключицы, ласкает ртом грудь, играя с сосками, оглаживает бока и рёбра. Ощущение близкого оргазма становится интенсивнее, и, когда по телу министра проходит крупная судорога, фюреру кажется, что он потеряет сознание. Горячие стенки сокращающейся дырочки конвульсивно сжимаются вокруг его плоти, и пелена уносящей последние остатки разума истомы застилает глаза. Инстинктивно толкнувшись ещё пару раз, он достигает предела с утробным стоном на устах, больше похожим на рычание дикого зверя, чувствуя, как трясёт пропагандиста под ним.
Йозеф прогибается в спине, елозя пятками по пояснице Гитлера. Тёплое семя мощными толчками заполняет его изнутри, и министр бьется в экстазе безумного калейдоскопа ощущений, исступленно крича.
Оргазм длится мучительно медленно, не отпускает в течение нескольких минут, сводя спазмом мышцы и овладевая всем телом, но после себя он оставляет сладкую негу, окутывающую с головы до ног и приносящую невероятную чувствительность. Геббельс пребывает в состоянии, подобном трансу, у него нет сил ни на что, и потому он покорно позволяет приподнять себя и сжать в объятиях. Прикосновения, приятные, как никогда раньше, расслабляют его. Прикрыв глаза и положив голову на плечо, он улыбается щекотке колючих усов и постепенно выравнивающегося дыхания Гитлера. Ненавязчивое удовольствие вытесняет все посторонние мысли, оставляя лишь их двоих, неподвижно сидящих друг напротив друга в полном молчании, потому что сейчас слова не нужны.
Они разворачиваются, и Адольф утягивает пропагандиста за собой, погружая в мягкость постели. Сон не спеша подкрадывается к изнеможденному рейхсканцлеру, вынуждая его лениво зевать и расфокусированно смотреть куда-то перед собой. Сладостная дрёма нависает над ним мягким облаком, и он-таки решает повиноваться воле Морфея, устало закрывая глаза, как вдруг Йозеф, прежде лежавший на груди Гитлера, ловко выскальзывает из его объятий и слезает с кровати, хмурясь от ощущения липкой влаги меж бёдер. Он поднимает с пола свой пиджак, нашаривает в левом кармане серебряный портсигар и закуривает, подходя к открытому окну и становясь к нему полубоком.
Белёсые линии дыма расползаются по сторонам, и фюрер недовольно морщится, когда едкость запаха щекочет ноздри. Геббельс — чуть ли не единственный человек в Третьем Рейхе, который может курить в присутствии рейхсканцлера, но и его безумное пристрастие к сигаретам порой раздражает донельзя. Однако сейчас внимание Гитлера сосредоточено не на этом, а на самом Йозефе. Задумчивый взгляд устремлён вдаль. На спокойном и умиротворенном лице появляется едва заметная улыбка, когда краешек губ чуть поднимается вверх. Ветер игриво лохматит и без того взъерошенные волосы, попутно облизывая гиперчувствительную кожу, усыпанную алыми пятнами засосов, а искрящийся свет зажегшихся фонарей дребезжит на теле. Несмотря на то что Адольф не любит рисовать людей, отдавая предпочтение архитектуре и природе, он не раз отмечал про себя, что ему хотелось бы изобразить Йозефа, и в данный момент особенно. Обнаженный министр в расслабленной позе, выглядящий столь спокойно в своей естественности кажется Гитлеру невероятно красивым. Были бы при нем холст с красками и кистями или хотя бы уголь с листом бумаги, он бы не упустил ни одной детали, уделив внимание всем изгибам и линиям тела, запечатлев каждый проскользнувший оттенок эмоции на лице.
Поток мыслей прерывается, когда пропагандист опирается на подоконник и слегка наклоняется вниз, наблюдая за тем, как один за другим зажигаются огни домов в долине, рождаются на темнеющем небе блестящие звезды, а бледноватый серп месяца становится все ярче.
— Что ты делаешь? Тебя могут увидеть! — взволнованно вопрошает Гитлер. Кроме них, в Бергхофе никого нет, включая Еву Браун, уехавшую на пару дней, однако резиденцию охраняет команда СС, которая пусть и находится поодаль от здания, но вполне может заметить министра.
— Не волнуйтесь, мой фюрер, ваше теряющее стройность тело точно никто не увидит!
Сапфировые глаза расширяются от удивления, но вскоре губы изгибаются в кривой усмешке. Язвительность Геббельса никуда не делась, и рейхсканцлеру явно стоило ожидать подобного ответа со стороны постоянно разбрасывающегося остротами рейхсминистра.
Йозеф стряхивает пепел сигареты в камин, затянувшись в последний раз. Пальцы трут следы от укусов, и усиливающийся зуд вызывает шипение сквозь зубы.
— Черт возьми, теперь у меня вся шея будет болеть! — взвинчивается маленькой фурией Пропаганда, раз за разом касаясь пятен и тихо постанывая от неприятных ощущений. — К тому же, мне придётся носить рубашки с высоким воротником!
— Зато это послужит вам уроком, доктор Геббельс. Теперь вы знаете, какое наказание ждёт тех, кто мешает мне работать.
Маленькие лукавые искорки загораются в глазах. Министр усаживается Гитлеру на бёдра и упирается ладонями в грудь.
— Ещё скажи, что тебе не понравилось и что ты жалеешь! — Йозеф выжидающе смотрит, хитро ухмыляясь.
Их взгляды пересекаются. Столько всего произошло между ними за последние полгода, и было бы глупо и бесполезно отрицать это, пытаться не придавать значения или забыть, посчитав ошибкой. Эмоциональная, духовная, а теперь и физическая связь между ними стала настолько крепкой, что теперь ее не разорвать, как не старайся. Как бы тяжело им не было, они не могут и попросту не хотят отказаться друг от друга, даже будучи в столь рискованных отношениях.
— Нет, не жалею, — говорит Гитлер. Он осторожно массирует больную ступню министра, другой рукой поднимаясь выше и касаясь щеки. Йозеф хлопает глазами, будто не веря услышанному, но через мгновение тонкие губы трогает мягкая улыбка. Безмерная нежность переполняет его, и он ласково трется о ладонь, вкладывая в такой простой жест весь свой трепет и благоговение.
Неторопливым выражающим всю палитру их чувств поцелуем они скрепляют вечер, и довольный министр укладывается в постель, повернувшись на левый бок.
— Но за следы ответишь! — напоследок шепчет Геббельс, и закрывает глаза, слыша чужой смех.
— Буду ждать с нетерпением!
Фюрер зарывается носом в смоляные волосы и кладёт руку на талию, вплотную прижимая к себе разомлевшего от ощущения тёплого дыхания на шее пропагандиста.
Все только начиналось…
