Чешуя и камень

Почему никто раньше не рассказывал ему, что золото умеет петь? Ласкающий, обольстительный, колдовской голос – едва слышный за переливчатым звоном монет, но различимый, свой, особенный. Монеты струились, полнили желанной тяжестью сомкнутые чашей ладони. Огранённые камешки среди них подмигивали разноцветными искрами. Его окружало холмистое море, огромные мраморные колонны тонули в нём по колено. Если полуприкрыть глаза, покажется, что у него нет берегов. Склоны и впадины, впадины и склоны без конца. Кое-где округлую гладкость вспарывали угловатые края щитов, рукояти мечей, кубки, головы статуй – но и они не портили чудесного порядка. Вспоминалось, как когда-то, давным-давно, он с ужасом и жалостью смотрел на деда, очарованного этим немыслимым совершенством. Он ли это был? Тот глупый мальчишка, что он мог понять? «О, зато теперь я понимаю». Новая горсть монет, новый шелестящий ручей, новый куплет колдовской песни. Он уже потерял счёт времени, и это было хорошо. Тем меньше соединяло его с тем и теми, кто остался там, снаружи. Вначале было иначе. Тогда Торина глодал гнев. Он думал о Даине и его воинах, высчитывал часы и пройденные лиги. Скоро, скоро справедливость восторжествует! Воры и захватчики будут кусать пыль у ворот Горы, чьё сокровище намеревались отнять у законного Короля. Может быть, на пороге уже закипает сеча! Перед глазами вставала глумливая усмешка эльфа. Сгущалась багровая пелена, в висках колотило молотами. Увидим, сможет ли бледноглазая гадина ухмыляться, ловя намотанные на гномий топор кишки! Сквозь кровавую темноту проступало лицо Бильбо, гнев менял качество. «Ты не тот гном, которого я встретил в Бэг-Энде». Единственный, кому он верил, как себе. Как он мог? За что? Гнойная рана, нарывающая болью. Нежная песня золота проливалась на неё каплями целебного бальзама. Она звучала без слов, но Торин знал, что, если постарается, постигнет великий смысл. Добрые чары, будьте благословенны! В первую ночь – когда он ещё пытался отличать ночи и дни – он решил выбрать для сна один из жилых покоев. В каждом из них его ждали тела. Поодиночке или держась друг за друга, сохранённые почти нетленными в мёртвом воздухе. Слепые глазницы тех, кого он не сумел спасти, скрюченные пальцы, царапавшие камень в последней муке. Безгласный упрёк оскаленных ртов. Торин не мог этого вынести. Он вернулся в сокровищницу. Облюбовал углубление между двумя золотыми холмами, улёгся, завернувшись в мантию. Меч положил рядом – чтобы сразу схватить, вытянув руку. Плох воин, которого можно застигнуть врасплох! Даже союзникам, принёсшим весть о разгроме врага под стенами. Сон проглотил мгновенно. Ни разу в жизни Торин не засыпал так крепко и не просыпался таким отдохнувшим. Это было… странно. Сколько он себя помнил, он всегда спал чутко. Ещё совсем недавно, в походе, сопение и храп товарищей часто мешали уснуть – и это после многочасового изнурительного перехода, когда все еле на ногах стояли от усталости! Но он удивлялся недолго. Сказал себе: всё верно, так и должно быть. Ведь я наконец-то вернулся домой! Он бродил по сокровищнице. Поднимал, разглядывал, гладил прекрасные вещи, творение рук его народа. Увидев их, величайшие мастера эльфов и людей рыдали бы от восхищения и стыда за своё ничтожество. Моё. Это всё – моё. Потом шаги привели в тронный зал. Трещина протянулась по спинке трона, как шрам. Место, где был Аркенстон – тоже пустая глазница. От воспоминания о нём пробуждалась свирепая боль. Бильбо. «Я хотел отдать его тебе. Ты изменился». Бежать, бежать от неё! К чудесным золотым холмам, к драгоценным вещицам. Они не предадут. Вот тогда он в первый раз услышал пение. Сперва помстилось, оно доносится отовсюду, объемлет чертог целиком. Потом прислушался и понял – нет, оно зовёт, хочет, чтобы он отыскал его источник. Закрыл глаза, позволил голосу себя вести. Когда открыл, увидел, что стоит на дне большой глубокой впадины. В ней было что-то… невыразимо влекущее. Золото не просто блестело, услаждая взор, от него исходило тепло. Он рухнул на колени, со стоном погрузил руки. Замёрзшие кисти обнял мягкий жар. Ещё, ещё! Окунуть руки до локтей! Он оголил запястья, сдвинул по предплечьям рукава, насколько позволил узкий крой. Вдохнул, грудь затрепетала от блаженства. Ещё!.. Захотелось ощутить жар босыми ступнями, как песок на берегу озера в знойный день. Он принялся разуваться, спеша, дёргая ремешки. Одна пряжка оторвалась, упала, тут же утонула в золотой волне. Не жалко! Он отбросил сапоги. Кованые мысы клацнули, взлетели брызги монеток. «Смешно. Босиком я буду похож на хоббита». Грудь проткнуло ядовитой иглой. Нет. Не думать об этом. Под сапогами были надеты толстые вязаные носки. Он стянул их двумя рывками. Взгляд на миг зацепился за дырки на больших пальцах. Не дырки даже – надрезы, ровные, ещё не обросшие бахромой спущенных петелек. За ними что-то блеснуло. Неважно. Он отшвырнул носки, не задумавшись. Тепло кутало, обволакивало. Песня манила, ласкала, трогала что-то внутри. Уйти оттуда было уже выше его сил. И зачем? Он наконец обрёл то, по чему тосковал всю свою жизнь. Мысль о еде посещала раз или два. Только мысль, без всякой телесной необходимости. Рассудочная память о том, что, когда так долго не ешь, положено испытывать голод. Думать об этом было скучно, и он забыл о еде. То и дело смаривал сон. Блаженный жар согревал, не обжигая. Зарывшись в золото, спалось уютнее, чем в детстве под пуховым одеялом. А когда он просыпался, бодрствование само походило на сладкую грёзу. Медленно водить ладонью, впитывать сияние и тепло. Поразительно, сколько золотой цвет заключает в себе оттенков, таких неуловимо разных. Чем дольше вглядываешься, тем их больше. Как прихотливо ложатся тени. Они живые, каждый миг меняются, извиваются, вторят неумолкающему голосу песни. Забвение, награда, утешение… Зачерпывать в пригоршни, смотреть, как между пальцами струятся драгоценные чешуйки… Чешуйки? Почему подумалось про чешуйки? Мысли спутались. Веки налились тяжестью. Свернуться в клубок и спать. Спать… А потом начался зуд. *** Глаза распахнулись сами собой. Было светлее, чем днём. Куда исчезла ласковая баюкающая полутьма, в которой так сладко дремалось? Высоко вверху Торин увидел вырастающие из свода навершия колонн, самородные узоры жил в зелёном мраморе. Золото сверкало, как под полуденным солнцем. Кожа горела огнём. Вся сразу, спина, плечи, живот, предплечья, бёдра. Это была пытка, равной которой Торин не знал. Она сводила с ума. Ожог, пчелиные укусы по сравнению с ней – лёгкое дуновение. Кататься по полу, скрести, царапать, содрать до мяса – что угодно, лишь бы её прекратить! Как он завидовал змее, умеющей сбрасывать кожу! Торин принялся срывать одежду. Скорее! Что за тщеславная дурость – напялить на себя всё это?! Долой, всё – долой! Слышался звук распарываемой ткани. Полетели клочки меха, мелькнул кусок родовой вышивки на откромсанном лоскуте. Кольчуга! От кого он собирался защищаться здесь, в самом сердце прадедовских чертогов? По ушам резанул скрежет, брызнули во все стороны железные звенья. Дыхание свистело в груди, глаза выедал пот. Последняя преграда! Торин сгрёб в горстях ворот нательной рубахи, рванул. Ткань разошлась, как мокрая бумага. Он посмотрел вниз. И замер. Кожа на плечах, животе и боках заскорузла и сморщилась неровными серыми пятнами. Почему-то больше справа, отметил он с ослепляющей ясностью – той самой, с которой на краю гибели или безумия ненужная, нелепая подробность вплавляется в память. На безжалостном свету блестели гладкими корками какие-то язвы. Сначала показалось, они сочатся сукровицей. Нет, корки были запёкшимися, сухими. У него на глазах по краям одной из язв побежали трещины, полоски кожи съёжились, завились наружу. За ними вместо алой крови проглядывала чернота. Цепенящий страх сменился исступлённой жаждой спасения. Что быстрее – возвращаться к завалу у главных ворот, разыскивать спрятанные в топорах каменных стражей рычаги, или спускаться по лестнице от тайной двери? Добраться до Оина, Гэндальфа, может быть, они ещё смогут… Гэндальф, осенила догадка. Откуда знать, что неведомая напасть – не его рук дело? Проклятый старик! Стакнулся с мерзавцем эльфом. Не добились своего силой, так решили выманить его коварством. Гордость окатила жгуче-ледяной водой. Нет. Торин оскалился. Не скажут про него, Короля-под-Горой, что он пресмыкался перед врагами на брюхе, упрашивая о милости! Пока он жив, его унижением им не хвалиться. Не для того он отвоевал у дракона своё сокровище, чтобы теперь бросить его и сбежать. Точно на чужую, Торин смотрел на собственную руку, которая ползла, вздрагивая и дёргаясь, уступая необоримой, болезненной тяге. Вот нацелилась на расплывчатое пятно в верхней части живота, напротив рёбер. Пальцы коснулись, провели сверху вниз. Целый ошмёток кожи, высохший и ломкий, изъеденный по краям, отделился и упал. Он оказался полупрозрачным, вот почему пятна были серыми. Больше не прикрытую им черноту рассекали бритвенно-тонкие, ясно различимые бороздки. Их рисунок выглядел знакомым. Ещё один тычок дрожащим пальцем. Ещё один омертвевший лоскут отвалился, обнажив то, что рождалось под кожей… чем бы оно ни было. Взгляд прикипел к пересечениям бороздок. Ответ лежал на поверхности. Глаза видели, ум до последнего не желал верить. Так несмышлёное дитя, угодившее в обвал, зажмуривается, зажимает уши ладонями, думая, что прячется от рушащейся горы. Что-то вроде одинаковых продолговатых ромбов, идущих ровными рядами. Их верхние половины как бы сплюснуты, со сглаженными уголками, нижние – длинней и у́же, вытянутые к острию. Всё вместе очертанием напоминает уложенные слегка внахлёст наконечники стрел. А ещё – стальные пластинки брони, которые приклёпывают к кожаной основе. Похожий доспех Торин носил в начале похода, вместе с прочим снаряжением Отряда он сгинул в темницах у эльфа. На том, прежнем, были не ромбы, а шестиугольники. Нет. Он оборвал эти мысли. Хватит малодушничать. Протри глаза. Ты уже прекрасно понял, что это такое. Не наконечники и не пластинки. Это чешуя.