Чешуя и камень

Внутренности скрутило узлом. К горлу поднялась желчь, горечь расплылась во рту. Из груди рвался крик, остатков гордости не хватало его удержать. Одна рука всё ещё сжимала разодранную пополам рубаху. Торин запихнул в рот пропахший по́том комок, вцепился в него зубами. Судорога потрясла от макушки до пяток. Он упал на колено, сгорбился, коснувшись лбом монет. Кожа на спине лопнула. Он не то услышал, не то всем существом ощутил тошнотворный звук, с которым его плоть расползалась вдоль хребта, сверху вниз. Поздно. Даже если бы он передумал и прямо сейчас бросился за помощью – уже не успеть. Он умрёт в одиночестве, здесь, в сокровищнице деда, и последним ложем его скрюченному почерневшему телу станет золото. Странным образом, эта мысль была ему… отрадна. Она умиротворяла, примиряла с неизбежным. Торин закрыл глаза. В рыжеватой темноте под веками впечатавшиеся в память очертания чешуй пылали бледно-синим огнём. Он даже не сразу понял, что зуд, который только что грозил лишить рассудка, почти утих. Прохладный воздух приятно обдувал спину. Он разогнулся, осторожно повёл лопатками. Боли не было. До предела вывернул шею, скосил глаза. Нет, не разглядеть. «Зеркало. Нужно зеркало». Он осмотрелся кругом. Холмы и изгибы без конца и края. Самоцветы, драгоценные изделия усеивают их, выглядывают, как спинки рыб из золотых волн. Кинжал в украшенных рубинами сафьяновых ножнах. Снизанные на цепочку, чтобы не раскатились, несколько створчатых браслетов-наручей. Широкий пояс в фигурных бляхах, на каждой – чеканное изображение бараньей головы. Округлый бок огромного опала, молочно-белого с голубоватыми переливами. Как найти одну вещь среди сотен других? Ищи не глазами, шепнул голос. Торин сосредоточился. Чутьё пробудилось где-то в таинственной части его – тела? – сознания? – сущности? Оно не походило ни на одно из прочих чувств, и было чем-то бо́льшим и совсем иным, нежели их простая сумма. Ему не было названия ни во Всеобщем наречии, ни в языке народа Махала. Им он обнимал всё своё огромное богатство, и одновременно – каждую его частичку, чувствовал её, как продолжение самого себя. Он взошёл на пологий холм, присел, принялся раскапывать монеты. Глубоко, почти на локоть. Чутьё привело верно. Он достал большое плоское блюдо полированного светлого серебра с вызолоченной каймой. Поднял его сбоку над правым плечом, наклонил, ловя нужный угол. Чернота занимала всю середину спины. Ошмётки лопнувшей кожи болтались по сторонам, готовые отпасть. А по хребту… Торин с хрипом вдохнул. По хребту шли какие-то треугольные выросты. Они начинались от шеи, насколько можно было различить, спускались, постепенно укрупняясь, а к пояснице снова сходили на нет. Поверхность блюда искажала, от движений держащей его руки они то опадали, то вытягивались зубастыми пиками. «Это наваждение. Я сплю. Этого нет». Пальцы дрогнули, раздался металлический скрежет – такой же, как когда он срывал кольчугу, и железные звенья сыпались, разрубленные пополам. Кое-как выровняв зеркало, Торин завёл другую руку за спину. Ощупал один нарост, твёрдый и гладкий, будто литой, уколол ладонь об острие. По сторонам – там, где от прикосновения ладони отшелушивалась прежняя кожа, – не нужно было видеть, чтобы узнать бороздки и выпуклые ромбы чешуй. Ко рту поднималась уже не желчь, что-то другое – едкое, скребущее как угольная крошка, что-то, чему не положено находиться внутри живого тела. Торин взял блюдо в обе руки, поднял перед собой и посмотрел страху в глаза. Тот уставился на него в ответ, двумя синими светящимися шарами на бледном пятне лица. По правой скуле расползалась чёрная проказа чешуй. Нечто чужое, непередаваемо жуткое родилось в нём и теперь лезло наружу. Оно прогрызало себе путь, и его, Торина, тело служило ему пищей. Снова проскрежетало, длиннее и громче, чем в первый раз. Блюдо выскользнуло из сведённых корчей пальцев. Брякнуло о монеты, перевернулось кверху дном. На позолоте краёв белели царапины. Два раза по четыре. Вот что за надрезы он мельком заметил, стягивая носки, вот почему крошился камень парапета. Торин поднёс руки к лицу. Согнутые пальцы подёргивались, отблески пробегали по начаткам когтей. Заострённые, хищно загнутые, они выглядели отлитыми из воронёной стали, исчерна-синеватой в свете его глаз. Колени подломились. Торин упал, ударился плечом и щекой. В груди распирало, жгло изнутри, как будто он проглотил горячих угольев. От сотрясения правое предплечье лопнуло, как перед этим спина, по всей длине от локтя до запястья. Это уже не имело значения. Жгучий клубок поднялся в глотку, перекрыл воздух. Он стал задыхаться. Вот и всё. Конец. И это было благом. Тело боролось, уже не подчиняясь разуму. Торин бился в монетах, хрипел, царапал когтями горло. И вдруг клубок проткнул какую-то преграду и вывалился вон. Рот обдало жаром, слюна зашипела. По золоту побежали низкие язычки пламени. На их пути монеты плавились и текли. Своим новым всеобъемлющим чутьём он ощущал каждую из них – как она размягчается, теряет форму, и вновь застывает крошечным слипшимся сгустком. Вот попался перстень с большим изумрудом, пламя объяло его, а когда схлынуло – камень исчез, похороненный под расплавленной золотой коркой, но Торин чувствовал его там, в глубине. Только невозможно долгий миг спустя настигло понимание. Огонь. Он изрыгает огонь. Воздух свистел, врываясь в лёгкие. За бешеным гулом крови в ушах рос ещё один звук. Торин не осознавал, что это кричит он сам. Ужас поглотил его, животный нутряной ужас тела, раздираемого заживо. Гора кричала эхом вместе с ним. *** Лестница вела в бесконечность. Бильбо взбирался на ступеньку, слишком высокую для хоббичьего шага, изнурённо отдыхивался. Поднимал за лямки мешок с припасами, напрягая руки, взгромождал его ступенькой выше. Следом взбирался сам. Потом всё повторялось. Сколько раз – он давно сбился со счёта. Можно было повесить мешок на спину, для этого он и предназначался, но Бильбо не был уверен, что под его тяжестью не завалится навзничь и не скатится обратно к подножию статуи. Края некоторых ступеней, дочиста обметённые ветром от снега, щербатились неровными сколами. Приходилось внимательно выбирать, куда поставить ногу, чтобы не ушибить её об обломанный каменный зуб. Каждая ступенька приближала его к Торину. И к неведомому, что затаилось там, внутри. В боку кололо, кожу на носу и скулах саднило от морозного ветра. В шишку на затылке то и дело ударяло болью – хотя перед выходом Оин снова напоил его обезболивающим травяным взваром и ещё снабдил запасом на последующие дни, объяснив, сколько щепоток разбавлять в кружке воды. Двумя ступеньками выше подметало камень долгополое одеяние Гэндальфа. Волшебник упирался посохом, второй мешок висел у него на плече. Подол был неописуемо грязен, прожжён до дыр в нескольких местах, обтрёпанный подбой лохматился нитками. Заскорузлые бурые кляксы подозрительно напоминали засохшую кровь. «А вот интересно, он так в одной хламиде и ходит, с тех пор как приплыл из-за Моря?», задумался Бильбо. «Это же сколько столетий с тех пор прошло? Ни одна ткань столько не выдержит». Мешок тяжелел, словно какой-то злокозненный невидимка подкладывал в него по булыжнику за каждую преодолённую ступеньку. Руки уже готовы были вывернуться из плеч. «Может, эльфы в Ривенделе ему новые шьют?» Он представил величавого Владыку Элронда с мерной ленточкой и портновскими ножницами в руках, отрезающим кусок от толстого рулона серой ткани, и тихонько фыркнул. Напряжение и держащий в тисках страх искали выхода в дурном веселье. - Крок! Крок! Над статуей с настойчивым карканьем кружили во́роны. Разгоралось ясное утро, в лучах уже осветившего склон Горы солнца чёрное оперение отливало зеленью. То один, то другой круто ложился на крыло, чтобы снизиться и пронестись над головами. Не угадаешь – то ли бранились на чужаков, посмевших попирать священные камни гномьей твердыни, то ли тоже тревожились за Короля, поторапливали медлительных двуногих. Когда Бильбо карабкался сюда в первый раз вместе с Отрядом, он не заметил ни холода, ни усталости, ни тяжести мешка с поклажей. Теплее скудного зимнего солнца грело предвкушение близкой цели. Следом за ним взбирался Торин, Бильбо оглядывался, видел его лицо, озарённое нетерпеливой радостью. «У вас зоркий глаз, мастер Бэггинс!» Тогда он ещё верил, что худшее позади. - Крок! Крыло просвистело в каком-то вершке ото лба. Бильбо шарахнулся. Не рассчитал высоты шага, приложился косточкой большого пальца точнёхонько об угол скола. Едва не взвыв от боли, взмахнул руками, успел представить, как кувыркается вниз, пересчитывая ступеньки чем ни попадя. Взрыхлил подбородком неглубокий снег и обнаружил, что ничком растянулся на площадке перед дверью. Бесконечность всё-таки кончилась. Гэндальф уже спустил наземь мешок, стоял, сложив руки в замо́к на навершии посоха. Бильбо поднялся с карачек, отряхнул одежду. Мелкие колючие снежинки почти не липли к ладоням. С площадки, слегка заглублённой в тело Горы, снег не выдувало ветром так сильно, как с лестницы. Первозданно-белую целину затейливыми узорами разрисовали следы птичьих лапок. Толстенная, больше напоминающая выдвинутую из скалы глыбу дверь так и стояла открытой, как они оставили её в День Дурина. Устье потайного хода за ней было зевом, ведущим в утробу чудовища. Ноги дрожали и подкашивались. Бильбо плюхнулся на свой мешок, на уложенные сверху свёрнутые одеяла, принялся тереть одну о другую закоченевшие ступни. Почти с завистью покосился на приминающие снег сапоги Гэндальфа. Эреборская зима и хоббита обует! Одно утешение – внутрь Горы кусачему морозу не пробраться. Последние минуты перед шагом в неизвестность. Гэндальф достал трубку, повертел в пальцах, но разжигать не стал. Оба молчали. Всё было уже обговорено, что толку мусолить одно и то же? Гэндальф не пойдёт с ним в Гору. Его присутствие необходимо в лагере и в Дейле, остужать охочие до драки горячие головы. «Пойми, Бильбо», объяснял он по пути до статуи, пока они вели в поводу навьюченную двумя мешками лошадь. «Как ни жестоко это для тебя прозвучит, я не могу рисковать миром на всём Севере ради жизни одного гнома. Если мы спасём Торина, а эти два бойцовых петуха тем временем снова примутся выдёргивать друг у друга перья – нашей победе над Азогом грош цена. И ещё. Я предпочитаю не болтать об этом на каждом углу, но тебе скажу». Гэндальф тяжело вздохнул, плечи ссутулились. Бильбо поразился, каким измождённым и постаревшим он выглядел, и впервые заподозрил, что дело вовсе не в усталости после битвы. «Помнишь мою отлучку? Я угодил в очень скверную переделку. Чудом остался жив, но силы я почти лишился. Так что пока, кроме разговоров, мало на что способен. Мне нужно время, хотя бы ещё несколько дней. Но даю тебе слово, Бильбо: как только почувствую, что сила возвращается – я приду». Бильбо понуро кивнул, а про себя совсем не удивился. Почему он самого начала знал, что выручать Торина отправится в одиночку? - Кррок? Ворон сел на камень. Наклонил голову, смотрел на них круглым блестящим глазом. Ветер ерошил короткие пёрышки на шее. По этому же камню в серебряном лунном свете стучал зажатой в клюве улиткой дрозд. Бильбо не мог отделаться от мысли, что и ворон был тот самый, которого Торин отправил с вестью к Даину в Железные Холмы, и который в утро битвы растерянно прыгал по пустому парапету. «Я найду его», мысленно пообещал ворону Бильбо. Довольно рассиживаться! Он решительно встал, не слушая жалобы натруженных ног. Проверил, хорошо ли выходит из ножен Жало, поправил перевязь. В лагере перед выходом Нори тщательно наточил и смазал его маленький меч. «Открывашку для конвертов», как шутили гномы. Хотя с кем ему тут сражаться? Украдкой, повернувшись к Гэндальфу другим боком, Бильбо нащупал в кармане своё волшебное кольцо, на миг стиснул в кулаке. Невероятно, как он умудрился не потерять его в битве! Дракона больше нет, прятаться теперь тоже ни к чему и не от кого, но прикосновение необъяснимо придавало уверенности. Ему даже почудилось, что, несмотря на мороз, гладкий ободок был чуть тёплым, как будто полежал на солнце. - Ну, мне пора, Гэндальф. Спасибо, что проводил. Гэндальф приблизился, опустил обе руки ему на плечи. Пронзительно заглянул в глаза: - Да пребудут с тобой светлые Силы, Бильбо! *** Фонарь поскрипывал, качаясь в вытянутой руке. Язычок огня за железной сеточкой клонился и приседал. Тьма неохотно расступалась, обтекала колеблющееся пятно света. Высеченные в мраморе узоры и строчки рун, волнистые прожилки, похожие на извивы рек на карте, появлялись и уплывали назад. Стены, которые приветствовал Торин, по которым так любовно вёл ладонью, узнавая чертоги своего детства. Один мешок висел у Бильбо за спиной, второй, держа за лямки, он волок за собой по полу. Внутри Горы камень под ногами был выглаженным и ровным – в отличие от врезанных в статую ступеней, над которыми за десятилетия бесхозного запустения всласть потрудилась непогода. Плотная кожа мешка скользила по нему не застревая. «Без сучка, без задоринки», говорил в таких случаях народ Бильбо, поколениями мастеривший из дерева. У гномов, детей камня, конечно, бытовали какие-то свои поговорки. «Надо будет спросить, как к слову придётся. Вряд ли это настолько страшная тайна, что её нельзя раскрывать чужакам». Такие пустячные мысли помогали гнать прочь потустороннюю жуть, таившуюся за слабеньким огненным кругом. Тьма наблюдала за ним. Бильбо чувствовал её взгляд, неподвижный, внимательный и жадный, от которого поднимались дыбом волоски на загривке. И ещё холод. Совсем особенный холод, такого не бывает на открытых пространствах – он не кусал, как зимний ветер снаружи, а пробирался внутрь незаметно, исподволь, по капле высасывал силы и жизненное тепло. Тишина давила на уши. Бильбо вспомнил летучих мышей, чей беспрестанный омерзительный писк донимал в пещерах под Мглистыми Горами. Пожалуй, он бы и им сейчас обрадовался. Всё живые создания. Не только глухой мёртвый камень, и этот взгляд со всех сторон. Бесплотные тени убитых драконом гномов? Сама Гора, готовая покарать за вторжение ничтожную козявку, упрямо ползущую всё глубже в её недра? Начавшись от площадки высоко на склоне, ход неуклонно стремился вниз. Коридоры сменялись лестницами, те выводили в новые коридоры. Где искать Торина? В сокровищнице? В тронном зале? Где-нибудь в бывших жилых покоях? Слишком мало времени Бильбо провёл здесь вместе с гномами. Гора огромна, как обойти её всю? Он плашмя положил ладонь на грудь. Прижал торчащие уголки, услышал похрустывание залубеневшей старой бумаги. За пазухой, под кафтаном, мифрильной кольчугой и рубахой, лежала карта Торина. Он не расставался с ней с тех пор, как Торин отдал её ему на пороге запертой двери в сумерках Дня Дурина. У вещей тоже есть память. Карта проделала с Торином путь в сотни лиг, много месяцев грелась у самого тела. Она ещё хранила его запах. Утопающий хватается за соломинку – Бильбо тешился глупой ребячьей надеждой, что она подскажет путь к нему. Гнилостный душок настойчивой струйкой втёк в ноздри, делаясь с каждым шагом всё отчётливее. В груди налилось тоскливой тяжестью. Бильбо уже догадался, что это такое. Коридор повернул, расширился, вывел в небольшую комнату. Её стены сходились так, что образовывали пятиугольник с равными сторонами. Точно посередине возвышалось изваяние: пятеро воинов в доспехах стояли в круг спина к спине, вскинув оружие – кто меч, кто боевой молот, кто топор. Из маленьких отверстий в своде проникал свет, держал статую в перекрестье тонких лучей. Тьма пряталась по углам. Бильбо знал, в чью честь этот памятник – Ори рассказал однажды, когда они зашли сюда вместе. В одной давней битве храбрецы-побратимы впятером рубились против вражьих полчищ, сдерживая их, пока шло подкрепление. Они полегли один за другим, но их подвиг запомнили. «Их именами до сих пор называют детей», Ори коснулся рун, выбитых в высоком подножии. «Не только, чтобы почтить их память, но и привлечь к сыновьям воинскую удачу». «Удачу?», удивился Бильбо. «Они ведь погибли». Ори поглядел с изумлением: «Их подвиг принёс победу. А имена прославлены в сказаниях». Бильбо промолчал, подумав, что удача, коли уж так зовётся, могла бы сохранить им жизнь. Хотя кто он такой, чтобы учить гномов воздавать честь их героям? Гнилью тянуло из одного из углов. Бильбо подошёл, посветил фонарём. Накрытые холстиной, горкой лежали остатки припасов, принесённых из Озёрного Города. Вяленая и сушёная рыба, масло, сыр, ноздреватый ржаной хлеб. Столько же, сколько и оставалось, когда Бильбо был здесь в свой последний вечер в Горе, брал полголовки сыра и краюху хлеба всем на ужин. За эти дни Торин ни разу к ним не притронулся. Бильбо долго стоял, тупо глядя на кое-как наброшенную холстину. В голове перекатывалась гулкая пустота. Потом присел на корточки. Зачем-то откинул холстину, взял из-под неё один тряпичный свёрток. Развернул, вынул чёрствую как копыто горбушку хлеба. Плесень испещрила её пятнами, густо-зелёными с белой бахромой. Местами пушились заросли длинных нитевидных стебельков. Они слегка отсвечивали и, кажется, даже шевелились в едва уловимых токах воздуха. Когда Бильбо дотронулся кончиком пальца, серая пыльца пристала к коже. Сквозь онемение просочилась мысль: вот же оно – единственное живое существо, кроме него самого, в этой молчаливой Горе-гробнице. И тут могильную тишину разорвал крик. Он звучал откуда-то впереди – страшный, утробный, исторгнутый невыносимой мукой. Захолонуло ужасом. Торин. Крик длился и длился, эхо грохотало лавиной. Бильбо понёсся, не разбирая дороги. Оступился, кубарем скатился с лестницы. Мгновенно вскочил, как на пружине, понёсся дальше. Наверно, его голова просто не вспомнила о том, что после таких кульбитов ей полагается кружиться. - Торин! Мешок подпрыгивал на лямках, подгонял, колотя в спину. Второй так и остался валяться на полу в комнате Пятерых Храбрецов. Ход вильнул в последний раз, мелькнула над головой угловатая арка с родовым узором Королей-потомков Дурина и двумя соединившими клювы во́ронами. Распахнулся необозримый простор сокровищницы. С нависающей площадки лестница ныряла в золото, в котором больше не спал дракон. - Торин!… Торин! *** Чужак. Торин замер. Ноздри расширились, вбирая запах. В потаённом сердце его владений, среди принадлежащего ему несметного богатства – чужак. Снизошло убийственное спокойствие. Та его часть, что принюхивалась, не ведала ни смятения, ни ужаса. Торин понял: эта часть была с ним давно, но до сих пор спала – так крепко, что он похоронил память о ней, и вот наконец проснулась. Его неразлучный близнец, его вечный и незаменимый спутник. Сейчас он клокотал холодной яростью. Как он посмел, этот вор? Ноги несли вперёд легко и мощно, со смертоносной уверенностью хищника на охоте. Скоро захрустят сухожилия, забулькает кровь в разорванном горле! Он поводил шеей из стороны в сторону, ноздри шевелились, ловили постепенно густеющую дорожку запаха. Пот. Страх. Уличный мороз. Какой-то щекочущий терпкий дымок. Ещё что-то, чему он не знал имени. Смутное, как почти забытый сон, оно-то и было самым главным. Вор что-то выкрикивал. Какое-то слово. Снова и снова, одно и то же. Ничего не значащий набор звуков отскакивал от сводов, будил эхо. Нет! Единственное главное – то, что ничтожный воришка дерзнул тайком, как трусливая крыса, прокрасться в его сокровищницу! Пальцы скрючивались, предвкушая, как погрузятся в мягкое горло, как вопли сменятся предсмертными хрипами. Острия когтей царапали ладони. Он спрятался за колонной, растворился в её тени. Вор торопился, бежал со всех ног. Монеты взлетали в воздух, переворачивались, ударялись одна о другую. Чутьё осязало каждую. Несмотря на спешку, шаги оставались лёгкими, как если бы вор шёл босиком. Босиком? Что-то было с этим связано, оно потянуло струнку внутри. Близкий запах ударил в нос. Вот он, рядом! Неистовая жажда добычи заглушила всё остальное. Прыжок! Испуганный вскрик слился с торжествующим рычанием. Когти впились в плечи вора. Располосовали ткань, но вместо податливой плоти натолкнулись на что-то иное, твёрдое, равное им по прочности. Пока что – равное, со злорадным кхеканьем уточнил голос. Задуматься, что он имел в виду, времени не хватило. Понять, откуда взялась на воришке броня – тем более. Сразу целый пласт монет осел и поехал вниз по склону. Хищник и жертва покатились, закувыркались в золотом вихре. Затылок с разгона встретился с углом ступеньки. Ослепительно полыхнуло болью, вспышка на миг погасила сознание. Тело вскочило само, готовое довершить охоту. Чужак отползал спиной вперёд. Белые глаза на белом лице, тёмный провал рта. - Ааа… Аааааа…! Узнавание билось под самой поверхностью. Тонкая рука вытянута в попытке защититься. Он переломит эту руку как тростинку! - Аааа? И вдруг словно прорвалась какая-то плёнка. Не чужак. Бильбо. Это Бильбо. Торин сделал шаг. Бильбо сидел в монетах. Он больше не кричал. Мелко тряс головой, открытое горло сжималось. Он испугался… его? - Бильбо, - сказал Торин. Голос не слушался. Бильбо вздрогнул всем телом. - Т..Торин…? А Торину как будто опять дали заглянуть в серебряное блюдо. Скрученные, отваливающиеся лоскутья кожи. Чёрная гниль чешуй, уродующая лицо и тело. Зубастый гребень по хребту. Мертвенно-синие огни глаз. - Бильбо. Помоги. Бильбо сглотнул. Моргнул раз, другой. И… протянул руку: - Да. Да. Конечно. Для этого я и здесь. Но сперва ты помоги мне подняться. Я, знаешь ли, расшибся по твоей милости. В потусторонних отблесках худая рука казалась прозрачной, почти бестелесной. Голубоватые жилки просвечивали под самой кожей. Торин не двигался. В памяти звенело: «Переломлю её как тростинку!» - Ну же! – требовательно повторил Бильбо. Торин посмотрел на свои руки. Заострённая как голова гадюки полоса чешуй ползла с предплечья на правую кисть. Левая пока была чистой, если не считать когтей. Осторожно, держа когти как можно дальше, серединой левой ладони он дотронулся до протянутой руки. Медленно сомкнул пальцы. Он зря боялся – узкая маленькая кисть без остатка утонула в его ладони, загнутые острия не коснулись беззащитной кожи. Он потянул на себя, ставя Бильбо на ноги. - Спасибо. Так-то лучше. Бильбо оправил сбившийся кафтанчик, морщась, потёр поясницу. - Не за что, - хрипло вытолкнул Торин. Бильбо поднял голову, Торин не успел спохватиться. Они стояли так близко, что вместо лица взгляд упёрся в голую грудь. Бильбо втянул воздух. Двумя поспешными шагами Торин отступил в тень колонны. Бильбо растерянно охнул, собрался было заговорить. Передумал. Помолчал, кивнул каким-то своим мыслям. Решительно пошевелил носом, сказал: - А теперь давай скипятим чаю.