Чешуя и камень

Они ворвались в сокровищницу. Бильбо привалился к проёму, выводящему из коридора на площадку с их лагерем. Ладонь было не оторвать от правого подреберья, ноги заплетались и подкашивались. И это притом, что они почти всё время спускались, а не карабкались наверх, как по дороге туда! Мокрая повязка на лбу уже не впитывала, едкий пот затекал в глаза. Снова проснулась тукающая боль в затылке. Сквозь острое колотьё в боку она пока ощущалась глухо, но Бильбо не обольщался – в этом смысле всё было впереди. Когда он в последний раз пил оиново снадобье? Наверно, если бы он перестал гнаться за Торином и остановился передохнуть, то потом не заплутал бы и в одиночку. В конце концов, пыль, в которой он так наловчился разбирать следы, осела на пол не только в библиотеке. Бильбо не останавливался. Потерять Торина из виду было страшнее. Во рту пересохло. Только на полпути, когда захотелось промочить горло, он спохватился, что фляга так и осталась в библиотеке. Куда Торин подевал её, сможет ли сам это вспомнить? А если бы даже и вспомнил – предчувствие нашёптывало, что в солнечный чертог на вершине Горы они уже не вернутся. Бильбо отлепился от стены, бросил кафтанчик, который всё время так и нёс в руках. Стряхнул с плеч лямки. Тяжеленный мешок за спиной бухнул о камень, внутри звякнули друг о друга кованые застёжки. Запоздало царапнула совесть – книги всё-таки! Он дохромал до треноги с чайником. Наливать в кружку было зряшной тратой усилий. Держа за покрытое копотью дно, присосался прямо к носику. Торин пересёк площадку плывущим, каким-то полузвериным шагом, и, ни на миг не задерживаясь, стал спускаться по ступенькам. Бильбо опомнился, только когда его голова уже исчезла за краем. Уронил чайник в угли, промахнувшись мимо крюка, кинулся следом. Оказавшись внизу, Торин упал на четвереньки, с длинным прерывистым стоном зарылся в золото. - Оно греет. Чувствуешь? Язык заплетался, как у пьяного, или обкурившегося дурманным зельем. Монеты и мелкие камешки струились между пальцами. В голубом облаке света золото казалось выцветшим, ненастоящим. Торин набрал полные горсти, уткнул в них лицо. Жадно, со всхлипами задышал – как если бы хотел вдохнуть в себя золото, пропитаться им. Надышавшись, откинул голову. Зачерпнул ещё, высыпал себе на грудь. Глаза остекленели, к губам прилипла блаженно-рассеянная улыбка. - Чувствуешь?.. Рисунок чешуй проступал сквозь серую иссушённую кожу на плечах, лоскуты скрючивались и отпадали один за другим. Спереди чёрное пятно разъедало шею, подбиралось к ключице. Отделилась и невесомо опала прядка волос от виска, тут же погрузла в стронутом рукой Торина золотом оползне. От безысходности открылось второе дыхание. Одним рвущим мышцы скачком Бильбо прыгнул к Торину, подлез под него и закинул себе на плечо безвольную руку. - Вставай! Торин вяло трепыхнулся. Рука начала съезжать. - Поднимайся, мать твою!! Злое отчаяние бурлило в крови. Он был готов тащить его волоком. Но Торин послушался. Медленно, невыносимо медленно подобрал под себя ноги и стал разгибаться. Бильбо обхватил его поперёк тела и легко, точно двужильный, повлёк к лестнице. Покинув сыпучий покров монет, преодолели первую ступеньку. Мрамор захолодил Бильбо ступни, когти Торина цокнули. Он принялся вырываться: - Нет. Пусти. Оно зовёт!.. Бильбо налёг, как ломовая лошадь в сбрую, сложился пополам, почти взвалив его на спину: - Не смей… поддаваться… Короткий лихорадочный запал догорал. Перед глазами мельтешили светляки, кувалда в затылке молотила всё больнее. Торин еле переставлял ноги, висел на нём мешком, они кренились и шатались. Одно неверное движение – и завалятся навзничь, скатятся обратно в золото. Торин бессвязно бормотал, щекотал бородой шею в вороте кольчуги: - Они кричат во тьме. Я их слышу. Огонь. Они горят… Холодно… Всё-таки, наверно, Бильбо не сдюжил бы. Но чем дальше от золота, тем больше Торин приходил в себя. А может, возымел действие его голос. Восхождение пошло легче. - Держись. Держись. Ещё немного. Торин громко закашлялся, навалился на него, ломая непомерной тяжестью спину. До площадки оставалось всего ничего. Под ногу попался крупный гранёный камень. И кто только зашвырнул его так высоко? Смауг, когда забавлялся, играя с ним в кошки-мышки? Бильбо оступился, вскрикнул от боли, но в последний миг сумел сместить равновесие – и они не кувырнулись вниз, а врастяжку рухнули на площадку. Не переставая надрывно кашлять, Торин откатился в сторону. Бильбо вскочил, дурея от нового страха: - Что с тобой?! - Уходи! – сквозь пережатую глотку просипел Торин. Он корчился, скрёб когтями горло. Здоровая половина лица посинела. Бильбо подбежал, протянул руки, беспомощно заметался, не решаясь дотронуться. Торин размахнулся и ударил по руке ребром ладони, вытолкнул вместе с остатками воздуха: - Да беги же!… Бильбо приморозило к месту. Столь бесповоротного ужаса он не испытывал с той ночи в горящих соснах, когда орк заносил над Торином ятаган, готовясь срубить голову, и всё решали мгновения. Сейчас Торин изойдёт хрипом и задохнётся у него на глазах. Торин вдруг привстал на коленях и снизу вверх, со всей силы, боднул его головой в живот. Бильбо отлетел как тряпочный, на тютельку промазав виском по выступающей рогулине треноги. Грянулся об пол, покатился дальше. Удержаться было не за что. Когда разгон исчерпался сам собой, ноги наполовину свисали над краем. Очухался он как раз вовремя, чтобы увидеть, как очередная корча бросила Торина на бок. Изо рта вырвался косматый, бело-жёлтый огненный клубок, развернулся, потёк неудержимой волной пламени. Проглотил миски и кружки, перехлестнул через костёр. Угли выметнули к потолку ревущий факел. Сметённый раскалённым вихрем, синий плащ взмыл безумной жар-птицей, взмахнул полами-крыльями, роняя с них пылающие клочья. До Бильбо огненный вал не добрался, лишь на самом излёте, уже слабея, дохнул в лицо. Запахло палёным волосом. И всё прекратилось. Бильбо приподнялся и сел, придерживая живот. Ощущение было, как будто внутренности расплющило в лепёшку. - Ну ты и… Ну ты даёшь. Торин со скрежетом заново наполнял лёгкие воздухом. - Я же сказал – беги. Бильбо принюхался. Запах горелой шерсти не проходил. Он повертел головой, заметил дымную струйку, притоптал коленом тлеющий уголок одеяла. Если слишком пристально задумываться о перенесённом страхе, а пуще того – о его причине, ничего не стоит свихнуться. А значит – думай и переживай только о том, к чему прямо сейчас можешь приложить руки и ум. Это безотказное правило за последние несколько часов уже не раз спасало Бильбо рассудок. Он оправил задравшуюся почти до груди кольчугу, сел поудобнее. Опустил глаза, увидел, что ладони вымазаны сажей. Обтёр о кольчугу, сплёл пальцы в замо́к: - Прости, что пришлось помянуть твою почтенную матушку. Очень уж я за тебя испугался, - он виновато пошевелил носом. – Позор для порядочного хоббита из хорошей семьи. Что и говорить! Прознали бы дома – и всё, прощай репутация. В гости бы перестали приглашать. Троюродная тётушка Камелия так точно. Глядишь, и при встрече бы не поздоровалась. И вну́чкам своим запретила. А вообще, знаешь – и пусть! Было бы, о чём печалиться. После побега с вами из жалких клочков моей репутации и лоскутного коврика не сшить. Продолжая прикидываться, что до крайности увлечён построением сложных фигур из своих пальцев, он украдкой, из-под ресниц, взглянул на Торина. Будь с ними кто-нибудь ещё из Отряда, уж не преминул бы поддержать игру, проехаться насчёт пресловутой хоббичьей благовоспитанности. Языкастому Бофуру дай только повод! «А незамужних внучек от тебя, мастер Взломщик, вообще пора в подполе запирать! Мало ли, чего ты тут у нас нахватался?» Бильбо почти взаправду увидел искру в хитром прищуре, услыхал задорный голос и громовой раскат веселья. Но попытка растормошить Торина не удалась. Бильбо неслышно вздохнул, покусал губы. Собрался с мыслями: - Ладно. А теперь расскажи. Ты что-то нашёл в библиотеке? Да? Я угадал? Лицо Торина застыло, пустой взгляд смотрел в никуда. Бильбо чудилось в синей светящейся глубине отражение только что схлынувшего пламени. Или, может быть, того, о котором он твердил в полубреду, пока Бильбо на себе тащил его прочь от золота? - Они призвали его. Он ломал и перековывал их тела. Их все покинули. Все отвергли, кроме него. Они предались ему по доброй воле. Их ненависть… сколько тысячелетий… Она ненасытна. Она жжёт… здесь, - Торин положил ладонь себе на грудь, провёл вверх, стиснул блеснувшее чешуёй горло. – Я чувствую. И я… я не могу их осуждать. Месть – их святое право. Бильбо ничего не понял, кроме того, что когда-то, очень давно, с кем-то обошлись несправедливо. - Кто «они», Торин? О ком ты? Елозя по полу, он незаметно подвигался ближе. - Нулук-кхазад. Наши родичи. Незнакомое, не встреченное ни в одной книге слово зацепило слух. Бильбо смирил любопытство. Эти расспросы точно потерпят до лучших времён. Сначала главное. Торин сгорбился, обхватил себя руками. Он по-прежнему трясся в ознобе, но заговорил осмысленнее. - Я провёл полжизни, ненавидя эльфов за бессердечие и вероломство. Но мы… то, что совершили мы, это… этому нет названия. Нулук-кхазад умоляли о помощи, а мы отвернулись от них. Нет преступления страшнее, чем предать родню. За него мы расплачиваемся. Не тёмные чары Врага – это мы, мы сами породили чудовищ. – Губы свела горестная судорога. – Бильбо. Ты понимаешь? То, что со мной происходит – это их проклятие сынам Дурина, всему нашему роду. Я становлюсь чудовищем, как они. Торин умолк. В тишине едва слышно шипели угли, по ним перебегали слабые язычки, лизали закопчённый бок чайника. Бильбо хмурил лоб, отсекал лишнее, силился добраться до сути. - Так. Н-ну… я думаю, что это, в общем… хорошо? В смысле, хорошо, что ты так быстро нашёл, где прочитать об этом. Ведь недавно мы совсем ничего не знали. Тыкались наугад. Могли попусту угробить прорву времени. А теперь будем искать способ одолеть именно эту напасть. Переползая по чуть-чуть, он обогнул костёр. Их с Торином разделало меньше двух шагов. Торин не отодвигался. - Способа не существует, - сказал он. – Всё бесполезно. Мне не помочь. Острия когтей впились в плечи, вспороли плоть. Омертвелая кожа просвечивала, как промасленная бумага, края надрезов обугливались, обнажая новые чешуи. - Перестань! Не надо! – Бильбо метнулся к нему, поймал руку. – Оно растёт от этих мыслей. Кормится страхом и безнадёжностью. Не давай ему пищи! Торин не сопротивлялся, не отталкивал его. Бильбо выдохнул с облегчением: - Знаешь поговорку, «доверяй, но проверяй»? Из меня, конечно, так себе книжный умник. Но даже мне известно: настоящий научный подход – это изучить и сопоставить разные свидетельства. А не хвататься наобум за первое, что подвернулось. Ваши мудрецы нас с тобой на смех бы подняли. И поделом! - Табличкам Мима много тысячелетий. Они единственное свидетельство. Один за другим Бильбо разогнул его пальцы, проследив, чтобы опасные острия больше не ранили кожу. Потянул руку к себе. - Этот… Мим, или как его там – откуда нам вообще знать, что он не жулик какой-нибудь? Вот так один наплетёт невесть что, а олухи и рады уши на верёвочку развесить? Он дурашливо хихикнул. У Торина округлились глаза. Бильбо затараторил дальше: - Помню, было дело лет шесть назад, на осенней ярмарке в Бри. Сам-то я не видел. Кузены Туки рассказали, они туда каждый год приезжают. В общем, один пройдоха выдумал торговать тыквенными бутылками. Самыми обычными, только размалевал их иноземными каракулями, в паутине вывалял, да пробки глиной замазал. По два серебреника за каждую драл! Соловьём заливался, расписывал, как добыл их из подземелий какого-то разрушенного храма. Вроде как, где-то в пустынях Юга – я потом то место по своим картам пытался отыскать, но не нашёл… Так вот. В каждой якобы томится взаперти могучий добрый дух. Вынешь пробку – вылетит. А в благодарность за свободу выполнит желание. Любое, что заблагорассудится. Хоть от бородавок навсегда избавит, хоть помидоры величиной с арбуз заставит вызревать!.. Представляешь? Вот умора! И что бы ты думал? Успел-таки облапошить нескольких простофиль. Правда, потом они спохватились, подстерегли его на пустыре за воротами и… Ладно, ладно, не продолжаю. Я уже понял, что у вас, гномов, так не принято. Торин воззрился так, будто из ушей у него гэндальфовы фейерверки посыпались. Но Бильбо этого и добивался. Пусть хоть выругает, хоть пальцем у виска покрутит – лишь бы разбить темницу обречённости и вины, в которую он себя заточил. - Ну а если шутки в сторону. Ты говоришь, много тысячелетий? Это значит, что у мудрецов и лекарей с тех пор была уймища времени, чтобы изобрести лекарство. Торин встрепенулся было, собрался что-то сказать. Промолчал. - Оно есть. Иначе просто быть не может! Мы его найдём. Он держал руку Торина у себя на коленях. Поглаживал запястье, трогал натянутые струны жил, обводил холмик в основании большого пальца. - Не хорони себя прежде смерти. И не казни за чужой грех. Торин посмотрел вниз, на своё предплечье в сплошной чешуистой броне, на загнутые воронёные когти. На то, какой узкой и маленькой выглядела бестрепетно касающаяся их рука Бильбо. Поднял голову. В лице больше не было угрюмого упорства, только смирение и… отчуждённость – как будто он уже не принадлежал этому миру. Ушедший в себя взгляд, скорбная складка между бровей, придавленные бременем плечи… Вот-вот отдалится, замкнётся уже навсегда, и Бильбо не сумеет его вернуть. - В преисподней не бывает рассветов. «Нет. Даже думать о таком не смей». Руки скажут вернее слов. Бильбо всхлипнул, подался вперёд и обнял его – почти врезался с размаху, так, что Торин от неожиданности покачнулся. Сердце заходилось от острого, как боль, сострадания, от горечи и нежности. «Я с тобой. Я тебя не брошу». Он крепко приник всем телом. Водил руками по груди, по плечам, гладил, пропускал между пальцами волосы. Чтобы Торин чувствовал только его, и ничего больше. Под ладони попадались чешуи, здоровая кожа – не было разницы. Торин заблудился в мёртвой ледяной пустоте, где гибнет даже призрак надежды. Бильбо звал его, вёл за собой обратно к свету. Холод и тьма отступали, побеждённые упрямством и силой маленьких рук. «Видишь? Идём со мной». Ещё теснее, ещё ближе. Если бы можно было срастись, сплавиться воедино. Он тёрся щекой о грудь, обдувал дыханием, отогревал губами. Ознобная дрожь утихла, Торин оживал, оттаивал. Отзываясь ему, сам прижимался крепче. Минуты одна за другой сочились сквозь окутавшую их тишину. Бильбо шевельнулся, переступил замлевшими на полу коленями… и понял, что тело Торина ещё и по-другому откликнулось на эту близость. Ему в ногу упёрся твёрдый горячий бугор. Бильбо беззвучно охнул. В кожу изнутри стрельнули разом сотни тоненьких иголочек. Лицо запылало. Торин превратился в каменное изваяние. Даже дыхание перестало овевать волосы, только глухо и требовательно стучало под ухом сердце. Бильбо оторвал щёку от его груди, распрямился, придерживаясь за плечи. Его повело, в голове шумело приливами, словно он на голодный желудок напробовался крепкой вишнёвой наливки. Торин глядел в упор, не моргая, чуть исподлобья. Испытывал его: отстранится ли? Заколупнётся, как в безопасную норку, в скорлупу добропорядочности? Бильбо ещё немного подвинулся, ёрзнул, нарочно вдавливаясь в бугор мягким бедром. Торин вздрогнул, рот приоткрылся, хрипло вобрал воздух. Торин желает его. Это простое открытие походило на сбывшуюся грёзу. Отчего так? Ведь Бильбо расчёсывал и плёл ему косы, своей рукой надевал бусины, а Торин смотрел с недоверчивой хрупкой радостью. В молчании между ними не осталось недомолвок. А теперь тело, вслед за сердцем, ответило на признание. Это было так же естественно, как поднимающийся весной к солнцу росток. Он скользнул рукой вниз, зашарил, нащупывая завязки. Вместо них обнаружились мелкие пуговки, застёгнутые как-то по-хитрому, с изнанки, чтобы не было заметно снаружи. Торин не помогал. Пришлось повозиться, разыскивая прорезанные в лишнем слое ткани тесные петельки. Выпуклость росла, натягивая ткань. Руки дрожали, но чего было больше – робости или предвкушения, Бильбо и сам не смог бы сказать. Справившись с последней пуговкой, он рывком потянул в стороны, выпустил налитой, жаждущий прикосновения член. Обдало стыдной сладостью. Захотелось зажмуриться. Но желание доставить Торину удовольствие было сильнее смущения. Бильбо дотронулся, сперва самыми кончиками пальцев. Подождал, медленно провёл по всей длине, потом обратно. Собравшись с духом, приложил ладонь. Осторожно нажал, чувствуя упругий жар и биение приливающей крови. Изумляло ощущение невероятной силы под странно нежной кожей. Он сомкнул кулак. Пальцев не хватило. Член нетерпеливо подрагивал. Ища удобное положение, Бильбо повернул руку. Почему-то было боязно посмотреть Торину в лицо. Он лишь надеялся про себя, что всё делает как надо. Поначалу выходило неловко и слишком сухо, но вскоре потная ладонь заскользила легче. Опираясь на согнутую в колене ногу, Торин вскидывал бёдра резкими, короткими толчками. У Бильбо всё никак не получалось приноровиться к ним, отвечать встречными движениями. Он волновался, стеснялся своей неопытной неуклюжести. Лёгкое прикосновение к щеке заставило поднять глаза. Торин поймал его взгляд и чуть кивнул, ободряя. Что-то в нём всё ещё не смело до конца поверить. Это в самом деле происходит с ним? Вот она, его рука, движется вверх-вниз, держит и ласкает жаркую живую тяжесть. Касается Торина самым сокровенным из всех возможных способов. Сознание этого наполняло восторгом, как чудо. Торин запрокинул голову, лицо скрылось в тени. На шее трепетала жилка, пот собирался в ямке между ключиц. Кожа на груди заблестела, густые волоски унизало янтарным бисером. Взгляд неодолимо тянуло ниже. Бильбо заворожённо смотрел, как из его кулака раз за разом выныривает багровая, гладкая, точно облизанная головка. Хотелось наклониться и припасть к ней губами. Торин молчал, часто дыша сквозь сцепленные зубы. Даже сейчас он не утрачивал железного владения собой, запретил себе малейший звук, словно признак слабости. Осмелев, Бильбо улучил миг, тронул истекающую влагой, туго обтянутую головку, с нажимом обвёл большим пальцем. Торин сбился с ритма, выдох прорвался низким стоном. Бильбо улыбнулся своей маленькой победе. Толчки ускорялись, делались беспорядочными. Стремясь к уже близкому облегчению, Торин яростно бросал вверх бёдра. Напряжённый живот сокращался. Вдруг по мышцам пробежала судорога. Каменно-твёрдый член у Бильбо в руке дёрнулся – он едва успел скользнуть по нему, подставить ладонь. Стало горячо и мокро. Торин откинулся назад, грудь ходила от дыхания как кузнечные мехи. Он так и не позволил себе проронить больше ни стона. В ладони всё не уместилось. Обильное семя потекло между пальцев, несколько белёсых капель испачкали Торину живот. Бильбо заметил, смутившись, убрал руку. Торин улыбался ему – ласково, благодарно. Лицо светилось усталой негой. От улыбки в груди у Бильбо что-то сладко таяло. Силы кончились, словно это его самого, а не Торина, только что возвели на вершину. Он улёгся щекой Торину на бедро, почти уткнулся носом в обмякший, насытившийся член. Лежалось уютно, как на подушке. Мягкая от многих стирок ткань льнула к щеке. Волоски щекотали нос. Он лениво теребил пальцами тёмную курчавую дорожку, сбегающую вниз от пупка, вдыхал запах пролившегося семени. Торин поднёс сжатую в некрепкий кулак руку – чтобы спрятать когти, – гладил костяшками по другой щеке, по виску. Тишина обнимала и баюкала. Спало околдованное сокровище, спали вечные камни Горы, а над ней – всё бескрайнее небо. Бильбо казался себе прозрачным стеклянным сосудом, в котором кромешно-чёрной ненастной полночью для всех на виду зажгли огонёк. Этим огоньком было его счастье. Оно грело и разгоняло темноту. Снова он нестерпимо жалел, что не в его власти остановить время. Дыхание Торина успокоилось, стало ровным, почти сонным. Бильбо поцеловал впалый живот, напоследок глубоко потянул носом. «Исхудал-то как. Покормить бы!..» Он привстал, стряхнул блаженную истому. Отполз на четвереньках, подтащил сумку и бадью с водой. Тщательно вытер руку влажной тряпочкой. Оправил на Торине штаны, опрятно застегнул пуговки – одна пала жертвой в неравной схватке, когда он сражался с потайными петлями, и теперь висела на двух ниточках. Стёр уже подсыхающие капли семени на животе. Проявлять такую простую заботу было так же приятно, как дарить наслаждение. Торин полулежал, опираясь на локти. Тяжёлые веки закрывались, голова начинала клониться. «Он же не может лечь на спину из-за гребня!», уколола внезапная мысль, дёрнула в жестокую действительность. Бильбо не позволил ей отравить наполняющий их обоих восхитительный покой. Действительность подождёт до утра. Ухватив на ближний край, он подтянул одно из одеял, расстелил вдоль. - Вот так. Ложись на бок. Второе одеяло скатал длинным валиком, устроил под голову – так, чтобы сбоку осталось место. Торин приоткрыл глаза, скосил их на самодельную подушку: - А ты как же? Бильбо похлопал по одеялу рядом с ним: - Я тут лягу. – Вдвоём разместиться на не больно-то широком одеяле можно было только впритирку, но оно и к лучшему. Он подмигнул: - С тобой как у печки. Кафтанчик валялся на краю площадки, около погашенного фонарика и мешка с книгами. По счастью, огненный вихрь до них не добрался. Бильбо поднял кафтанчик, подошёл, с сомнением постоял над Торином. - Укрыть тебя? Он не забыл, какие мучения безвременно почивший в огне плащ причинял его израненной спине. Уже из полудрёмы Торин улыбнулся. Прошептал еле внятно, бесповоротно уплывая в изнеможённый выстраданный сон: - Не надо. Мне тепло.