Клуб юных самоубийц

      Постепенно вступала в свои права ночь. Но едва ли становилось темнее. По пустому тротуару вразнобой топало восемь пар ног, следуя за Героем на скейтборде. Мне не удавалось найти места среди этой нестройной толпы – думая сперва идти рядом с Героем, я не успел опомниться, как отстал. Догнав же, я не мог взять нужного темпа, чтобы не перегонять его спотыкающуюся езду. Доска то и дело брыкалась, запинаясь о неровности дороги и плюясь грязью, налипшей на колеса. Это навело на мысль идти последним, и по пути к концу беспорядочного строя я был встречен выскочившей передо мной «мордой» Песика, стукнувшегося со мной лбом в прыжке.       – Приветики! – прозвенело в сопровождение пульсации ушибленного лба.       Запятнанный цветными разводами взгляд вскоре застелило лучащейся желтизной. Улыбка веснушчатого паренька, с каким–то неясным озорством таращащегося на меня, излучала этот цвет. Схватив ладонью мою футболку в районе груди, Песик склонил меня вниз, лицом ближе к своему, смотрящему вверх.       – Чего такой хмурый, Ты? – спросил Песик, высунув язык. – Живот болит? Съел чего не то?       – Ел только… – избегание местоимения «Я», признанное мной одним из правил, головокружение и мутность в глазах затруднили процесс мысли. Однако дача ответа казалась необходимой, сознание стремилось к его формированию. – У вас, в клубе. Было неплохо, наверно, – Шекспир, Феня и Момент обогнали нас, негромко обсуждая что–то свое.       Перед выходом меня покормили постной овсянкой с чаем. Сытнее, чем ничего. А именно им я питался всё то время, что помнил. Поэтому и жаловаться причин не было.       – Тогда… мало? – задав вопрос, Песик закивал самому себе, не дав вставить и слова. – Да, конечно, Пятый страшно жадничает!       Мой взгляд отвлекся от его круглого личика, следуя за указывающим в конец строя взмахом руки. «Пятый», то есть Иннокентий, шел позади всех, на отдалении в несколько метров. Тот, как мне показалось, услышал несдерживаемый голос Песика, сдержанно улыбнувшись. Сухие губы приоткрылись, но речь донеслась до разума не сразу. А может, мне удалось прочесть это по губам?       – Чревоугодие – грех, – будто просто тяжело дыша, а вовсе не разговаривая, произнес Иннокентий, поднимая голову к небу.       В тусклых, усталых глазах клубились пылевые облака, показывая настоящим, как надо. Но те были слепы к его демонстрации. А я, напротив, засмотрелся на него, не заметив приближения более низкого ростом человечка. И, наверное, зря, ведь расплатой за недосмотр стал сильный толчок в плечо, а также молниеносный, но почти невесомый тычок локтем в спину.       – Двигайся, тормоз бесявый! – гаркнула Беся, следом режа слух скрежетанием кромки одного ножа о другой. Достаточно тупых, на что указывало звучание.       Прикусив щеку из–за этого хаотичного потока атак, я зажмурил глаза – от боли, смятения и непонимания. Тело, дух и разум раздражались в равной степени, не давая передышки. И вот уже зазвучал прерывисто звонкий смех Песика, сопровождаемый хлопками о самого себя, для чего тот отпустил мою футболку, а из уст Шекспира полилась новая баллада:       

Так тебе и надо… Так тебе и надо!

      

Нечего пред демоном стоять.

      

Рано Ты отвлекся, ой уж, как Ты рано!

      

Лучше б тебе клювом не зевать!

      Не замедляя шаг, тот пошел спиной вперёд, запечатлевая в голове картину моей «агонии». Присвистнув, Шекспир достал из–под рубашки какие–то крохотные тарелочки, сложенные друг с другом и связанные с одного края. Взяв по связке в ладонь, поэт принялся щелкать ими, настукивая ритм.       

Тут тебе не стадо… Тут тебе не стадо!

      

В клубе тормозить не привыкай.

      

Хоть Ты был с собакой, хоть Ты был с собакой!

      

Но у нас смотри да не моргай!

      

Будь Ты хоть увечен, дважды покалечен –

      

Это ведь проблема лишь твоя!

      

Да и вот, «проблема»? То же мне…

      – Да нет же! – ритм заглох. За короткой паузой последовало раздраженное ворчание. Редкие щелчки точно каплями падали на лоб Шекспира, надеющегося словить вдохновение на продолжение, лишь остужая и гася огонь воображения. – Черт возьми!       Отмахнувшись от намерения продолжить, поэт сунул руки обратно под рубашку, пряча щелкающие тарелочки с напряженным видом. Вытаскивая ладони из–под одежды, парень развернулся в прежнее направление, отыскивая взглядом своих собеседников. Феня подозрительно осматривался, никак не реагируя на Шекспира. Момент же одобрительно закивал, сложив руки перед грудью. Но поэту этого показалось мало:       – Ну и где аплодисменты? Овации, «бис»?! – серчал тот.       – Пока не чувствую необходимости в этом, – вдумчиво ответил Момент, театрально разведя руками. – Не тот момент…       – Да иди ты, – скрестив руки на груди, Шекспир обидчиво отвернулся от него.       И тогда одна связка тарелочек вывалилась и, отскочив от колена идущего поэта, залетела прямиком под колеса скейта Героя, заставляя тот, наконец, перевернуться. С возгласом «И пал Герой!» Я рухнул на асфальт, точно нарочно принимая нелепую позу.       – Судьба его не пощадила… – с выпяченным кверху задом, растянутыми по земле руками трагически объявлял он. – Падение пережить позволила.       – Браво! – элегантно захлопал в ладоши Момент. – Моё почтение! На бис!       Песик захохотал. Герой следом, хотя и куда менее истерично. Присоединился Момент – до странного наигранно. И даже Феня, присмотревшись и поколебавшись, хрипло захихикал. Один лишь Шекспир (из тех, что шли в авангарде) нахмурился, не найдя ничего смешного.       – Идиоты, – пробормотал он. – Тупоголовые придурки…       Шекспир зашагал быстрее, обидевшись. Так мне показалось. Однако в самом же деле он зашагал быстрее, чтобы пинком поставить скейтборд обратно на колеса и запрыгнуть на него самому, укатываясь вперёд. Вперёд – с хохотом даже громче и естественней Песика.       – Долгих лет жизни! – пожелал тот от всего сердца… вызвав тем всплеск недовольства, грозящий настигнуть его погоней «проклятых» им парней.       Наблюдая за этим представлением, я оказался на шаг позади Иннокентия. Возобновив ход, нагнал его. Лишь он, Беся и я сам не участвовали в начавшейся чехарде со скейтом. Беся смотрела за ней, скрипя зубами и стуча ножами, что–то злобно рявкая себе под нос. Из копны волос, свисающих вдоль спины, показался розовый отросток, став извиваться из стороны в сторону. Это лишь усилило моё нежелание снова оказаться «у неё на пути», а потому я предпочел остаться в «хвосте». Ведь, как я успел установить, среди них не было кого-то более спокойного, чем «Пятый». Кроме того, он мог быть полезен в том, чтобы установить другие вещи.       – Иннокентий, – подал я голос, осознав необходимость задать несколько вопросов.       – Тень? – с легким свистом вдохнул тот носом.       Да, это был я. Тень… Однако что-то в этом было не так. К вопросам, что я собирался задать, добавился новый. И он тут же встал на передний план, застилая все прочие. Становясь всё больше, он вышел за границы сознания, не давая себя сознать. Как? Что? Кто?       – Могу спросить вас… – произнес я, чувствуя в том потребность. Но слова, что её бы удовлетворили, не отыскивались.       – Конечно, Ты. Можешь спрашивать обо всём, – не оглядываясь на меня, Иннокентий продолжал идти в своём, достаточно неспешном темпе. – Просящему подай.       – Просящему? – спросил то, что вышло выхватить в потоке восприятия.       – Заповедь.       – Вы веруете? – простой вопрос, уводящий мысль от чрезмерного, необъятного внутри меня к наблюдаемому в полной мере снаружи.       – Истинно так.       На его шее проглядывалась серая цепь, почти сливавшаяся с кожей. Но что к ней крепилось – оставалось скрыто от глаз его робой.       – Но почему вы тогда… – я почти задал этот вопрос напрямую, но в горле образовался ком. Заволакивающий ротовую полость сухостью и горечью. – Простите, но ведь это клуб… самоубийц. Так сказал Момент.       – Так хотел сказать Герой. Потому что так он его назвал, – прикрыв глаза, спокойно пояснял Иннокентий. – Клуб юных самоубийц. Общество молодых людей, объединенных одним интересом.       – Интересом?       – Окончить свою жизнь.       – Это… понятно, – с трудом сглотнув пыль, налипшую на стенки горла, я выкашлял из себя более развернутый вопрос. – Выходит, что и вы хотите умереть? Несмотря на свою веру? Разве это… не грех – желать расстаться с божьим даром?       – Да, – открыв глаза, Иннокентий медленно повернул голову, обратив на меня неожиданно тяжелый взгляд. – Истинно так. Моя религия провозглашает Жизнь самым ценным, что доверено человеку в обращение. И самоубийство – отказ от принятия божьей воли – страшнейший, наиболее тяжкий из всех возможных грехов.       – И вы…       – Именно потому, – я не смог выдавить из себя ни звука, покуда раздавался его голос, – этот клуб. Как его участник, я преследую цель расстаться с жизнью, не нарушая своей причины.       Иннокентий остановился. В его глазах я не видел своего отражения. Одну только пыль. Та заполняла бездонную пропасть, высыпаясь излишками во внешний мир, наполняя воздух между нами серыми песчинками. Мои глаза будто закрывались, оставаясь открытыми.       – Причины, – сонно повторил за ним я.       – У каждого члена клуба есть причина. То, что мешает ему просто покончить со всем. Но деятельность клуба должна помочь преодолеть её.       – Преодолеть её…       – Преодолеть или забыть. К сожалению или к счастью, случается и так, что жизнь обрывается вопреки наличию причины, – Иннокентий опустил веки. Усталость слегка отступила, и я смог оглянуться вокруг. – Плохо ли это – не могу судить. Судить – против веры.       Мы сильно отстали. Активная шестерка ушла далеко вперёд. А мы с «Пятым»… Двое позади? Шесть и два – восемь.       – Нас девять, – напомнил я себе, поднимая взгляд на Иннокентия. – Где…       Наткнувшись взглядом на чужое плечо, не облаченное в серый балахон, я прикусил язык, силясь одновременно сказать «Соня» и воскликнуть «черт». Невзрачный парень застыл передо мной, перекрывая собой Иннокентия. Он безмолвно стоял, никак не реагируя на ту напряженность, с которой я осматривал его. Это безразличие вскоре отразилось и на мне, давая понять, что без действий с моей стороны ничего не изменится.       – Привет, Соня, – отступив на шаг в сторону, поздоровался я.       Но ответа не последовало. Спустя несколько долгих секунд после того, как путь перед ним стал открыт, он всё же сделал грузный шаг вперёд. А за ним следующий, и так далее. Свободно свисающая рука тихонько болталась из стороны в сторону в такт неспешным шагам. Другая же держала за узел мешок, перекинутый за спину.       – Соня, – позвал его Иннокентий, слегка повышая голос. Возобновив свой ход, он вскоре нагнал проигнорировавшего оклик парня, кладя руку на его плечо. – Маря, Тень поприветствовал тебя.       Соня остановился и, словно нехотя, поднял взгляд на него и на меня. Его раздумья добавили ещё несколько метров к нашему разрыву с остальной группой.       – Простите, – легонько пожав плечами, парень простенько махнул рукой. – Привет, Тень.       Ограничившись этим, Соня двинулся дальше. Но шагая даже медленнее Иннокентия, оказался позади меня, решившего так сильно не отставать. Теперь я знал, что не иду в конце. И с этим всё меньше понимал происходящее.       – Иннокентий, – не оставшись без вопросов, я снова обратился к нему, как к самому открытому из них: – Почему назвал его по–другому во второй раз?       – Маря?       – Да.       – Это одно из его имен. Как Ты – второе твоё, а Я – второе Героя.       – У всех в клубе по два имени?       – Обычно… – протянул Иннокентий с неясной ноткой неуверенности.       – И «Пятый» – второе твоё? – решился я уточнить.       – В каком–то роде, – сомнение в голосе не отступило, наоборот, стало отчетливее.       – А «Ромео» – второе имя Шекспира? – подтверждая накопившиеся догадки, расспрашивал я.       – Да, – облегченно выдохнул облачко пыли Пятый. – Истинно так.       Мне бы хотелось ещё о многом его спросить. За всё время, что я себя помнил, мне не приходилось чувствовать себя легче. В этот короткий момент нашей беседы я чувствовал, будто вязкость атмосферы сходит на нет. Для меня что–то прояснялось. За последние две недели никто и не думал отвечать на мои вопросы. Да их и не появлялось толком. Зачем что–то спрашивать, если не чувствуешь, что это что–то изменит? Оставалось лишь терпеть это густеющее в глубине напряжение противоречий. Но прежде, чем оно вновь дало о себе знать, впереди раздался клич Героя:       – Ну–ка, все сюда! – сложив руки у рта мегафоном, Я с предвкушающей ухмылкой созывал всех к углу ветхого зданьица. Совсем непохожего на закрывающие горизонт незыблемые пятиэтажки центра города. – Всем зайти внутрь, Тени – обождать!       Иннокентий пошел дальше. Я остался на месте. И я тоже. Толкаясь в проходе выглядящего нежилым двухэтажного домика из серо–рыжего кирпича, Песик, Ромео и Беся чуть ли не подрались за то, кто первым войдет. Но стоило девушке замахнуться ножом на поэта, невысокий кудряш нырнул внутрь, пользуясь образовавшейся брешью. А за право быть вторым, видимо, Шекспир биться не собирался, размашистым жестом позволяя Бесе пройти.       – Дамы вперёд, – внезапно вспомнил он, с неловкой улыбкой почесывая затылок.       – Заткнись, утырок! – девушка не глядя просунула ручку ножа в шлевку джинс возле кармана, тут же доставая из него что–то… и швыряя это в Ромео. – И смотри не заплачь, мадама. Кого тут ещё пропускать надо!       «Чем–то» оказалась та самая пара тарелочек. Парень едва поймал их, после того как те отскочила от его груди. Не спеша радоваться, поэт внимательно оглядел «инструмент». Разочарованный вздох. Веревочка, соединяющая щелкающие тарелочки низко свисала двумя рассеченными концами. Цыкнув, Ромео принялся вязать узелок, скрываясь из виду в здании. Герой лишь посмеялся, замотав головой, но не вмешивался.       – Давайте–давайте, это не конечный пункт сегодняшней ночи, – подталкивая Феню в спину, чтобы тот пошел следующим, Я выловил взглядом Соню, вместе с тем ударяя по краю скейтборда ногой так, что тот подлетел в руки. – Поспеши, Паря! Топ–топ!       Но «Паря» и бровью не повел, волочась с прежней скоростью, смотря себе под ноги. Довольно шумный подбор доски Героем, приковавший мой взгляд, никак на него не повлиял. Только когда Соня проходил мимо Иннокентия, удалось привлечь его внимание касанием руки:       – Я к тебе обращается, Маря.       – А… Вот оно что, – подняв глаза на Героя, Соня протяжно вздохнул. – Будет сделано.       И, как ни удивительно, Паря ускорился, трусцой добежав до входа. Однако, перед ним вклинился Момент, заявив, что чувствует – так надо. А уже за ним прошел Иннокентий, переглядываясь с Я. Едва ли я смог бы понять, о чем кто–либо из них думал сейчас. Все происходящее, казалось, вовсе не имело смысла. Зачем им нужен какой–то клуб? Разве в Упадке, – городе, покинутым солнцем, лишенным всего светлого, но и с тем даже не интересным тьме – могло быть что–то настолько странное? В городе без счастья и несчастья.       – Ты ошибаешься! – возражая моим мыслям, воскликнул Герой, тыкнув пальцем в мой нос. – Или же, вернее сказать «ты ошибается»? Если ты – Ты, то стоит ли мне обращаться местоимением или использовать имя с третьим лицом? – отведя взгляд, отвлекся тот на череду вопросов без ответа. – Но не будет ли второй вариант грубостью? А отчего бы мне не быть грубым? – казалось, он и не собирался думать над ними, а просто издевался, плодя сущности.       – Ошибаюсь? – вмешался я, надеясь твердо заданным вопросом вернуться к его уверенному утверждению.       – Да, ошибаешься, Тень! – Герой самодовольно ухмыльнулся.       – В чем? – я подошел ближе, ко входу, краем глаза подсматривая, куда всё-таки ушли остальные.       Но Я схватил меня за запястья, поднимая мои руки выше головы. С хищным оскалом пронзив взглядом мои глаза, он выжег всё вокруг красным. Всё исчезло в красноте, оставляя в поле моего зрения лишь изломанную дугу его губ и пылающие очи, багровеющие в алой вспышке. Это ослепило моё ощущение пространства и реальности – мир вокруг точно исчез.       – Ты сказал, что в Упадке нет счастливых людей, – разнесся отовсюду голос Героя, волнами ударяющий в сердце, заставляющий его биться. Но только так, как он сам хотел. – Это неверно. И я докажу тебе это. Покажу.       

***