Клуб юных самоубийц

      – Прошу… – слабый, безнадежный стон. – Не надо, пожалуйста. Отстаньте от меня.       Тихие мольбы встречал громкий, глумливый гогот. Преисполненное сытостью, тяжелое гоготание сочилось с оранжевых губ. Оно пузырями скапливалось перед жертвой, лопаясь и окатывая его своим жирным, упоительным удовольствием. Но в удовольствие это было лишь смеющемуся, чьи опухшие оранжевые кулаки неторопливо, с наслаждением и тяжестью падали на голову скрутившемуся у его ног мальчишке. Скрутившемуся, точно проволочная игрушка, дрожащему и задыхающемуся в покрывшем его оранжевом жиру чужого упоения.       – Отстать? Не смеши, задохлик, – облизывая свою маслянистую улыбку, парень сгреб в ладони волосы мальчишки, вырывая из объятий коленей бледное лицо. – Мы же только начали играть! Прятался ты, а я нашел, – налюбовавшись заплаканными глазами, сытый удовольствием, он захрипел, собирая во рту слюну, и сплюнул на лицо жертвы. – Но я же не один вожу… Продолжайте искать! – окликнул он ещё двух школьников, стоявших позади, по разные стороны, будто страхуя на случай побега.       Но смотря на мальчишку, тряпичной куклой падающего на пол, стоило только руке на его макушке разжаться, я не мог представить, чтобы тот попытался бы убежать. В его бесцветной фигуре не было стремления к движению. Лишь ненамеренное поддержание в себе жизни – дыхание, сердцебиение. Со сменной нависающей над ним фигуры в нём самом ничего не изменилось. Его «нашел» мальчишка поменьше, потоньше, чем даже он сам, но выше – за счет того, что стоял на ногах, а не скручивался кучкой в темном уголке под лестницей. «Нашедший» в предвкушении сжал кулаки, переступая с ноги на ногу. Жертва, получившая передышку, выжала из груди жалкий ропот:       – Хватит, прекрати-       Однако тонкий голос заглушило шипение выходящего из баллона газа. За которым, как ни странно, не последовало струи краски, отчего Бэнски разразился негодованием:       – Да я даже не начал! А ну ещё раз – плюй! – агрессивная тряска аэрозольной-краски запустила гремящую дробь, своим стуком вдохновившую пару брызг выплеснуться на стену. – И ты ещё раз плюй! Образ тает на глазах, контур уже размазался! – требовательно отчеканил он, свободной рукой отдавая указы плеядой жестов.       Пальцем в толпу, щелбаном в сторону оранжевого задиры, козой закрутив к потолку, Бэнски лишь краем глаза вернулся к наблюдаемой мной сцене, смотря преимущественно на «холст» – участок стены ближе к дверям в коридор, где уже обозначили себя подтеки белой краски. Лестничная клетка, мгновение назад бывшая личной игровой площадкой троицы школьников и одной безвольной игрушки, подверглась вторжению. Ложащаяся на стену краска едким запахом разошлась в воздухе, перекрывая им сытность жира. Белый расстелился равняющей всё плоскостью. Несмотря на попытки Ван Гога придать пятну какую-то особенную форму, с выделенными пиками, пунктирными линиями и спиралями, оно стекалось в однородный чистый цвет, сплошную простыню, понемногу тянущуюся вниз. Но это не злило, не расстраивало, лишь заставляло художника задуматься, прижимая аэрозоль ко лбу.       – Ты вообще кто? – отупело спросил хулиган. Казалось, вид незнакомца нисколько не настораживал его. – Тоже по башке хошь?       На его месте я, по меньшей мере, удивился бы. Но в овальном, толстоватом лице этого школьника не виделось никакого волнения, будто бы эта встреча не была неожиданной. Бэнски обернулся к говорящему, в то же время давя пальцем на клапан, распыляя краску себе на голову, сохраняя вдумчивый вид.       – Не то чтобы хочу, – пробормотал он. – Но того может потребовать муза. Если тебе, для выражения чувств, нужно кого-то бить, а мне – за тем наблюдать, можно заключить об обоюдности выгоды этого взаимодействия.       Парень, чьи волосы на глазах окрашивались в белый, начиная с переда и двигаясь в глубь пробора, был вполне убежден в своих словах. Говоря их уверенно и взглядом стараясь убедиться, что его понимают правильно, Бэнски неотрывно смотрел в глаза задире, несмотря на торчащий перед лицом баллон. Будь здесь Ромео, наверняка не воздержался бы от громко зачитанного и нескладно сложенного стиха, что обезобразил бы этот миг, прерывая его абсурдным пафосом. Не нужным этому и без того странному, захватившему мое внимание разговору.       – А ну, хватай балабола, – кивнул хулиган своей компании, подходя ближе и сам. – Поглядим, крошится ли как мел меловая башка!       Не понимающие прежде, как реагировать, остававшиеся пассивными другие задиры очнулись от апатичного ступора и с охотой зашагали к художнику. А тот перекинул аэрозоль в другую руку, расположившуюся над коленом, подкинул его и затем этим самым коленом отправил жестянку в голову тонкому пареньку, ещё недавно собиравшемуся подменить толстого в избиении беспомощного. Баллон влетел точно клапаном, отравляя легким брызгом краски воздух. Бэнски азартно улыбнулся.       – Мне тоже интересно узнать! – тряхнув ещё не обсохшими волосами, он отправил ещё краски в воздух, разлетающейся клубящимися, едва видимыми частицами.       Но он их видел. И это то, что имело смысл. Красящей, «меловой» головой он нанес первый прямой удар, встретивший пухлый оранжевый кулак. Глухой звук столкновения перекрылся звонким металлическим, от падения баллона, послужившим стартовым выстрелом. Тут уж и Песик не сдержался рукой Героя за шиворот, вырвался и, скатившись по периллам, напрыгнул сверху на толпу, повалив двоих – наименее заметного из троицы хулиганов, не тонкого и не толстого, не высокого и не низкого, с одной лишь отличительной чертой – длинноволосого, а им, как рядом стоящую костяшку домино, и заплывшего оранжевым жиром «главаря».       – Играть! – внося на побеленный холст пронзающую позолоту смеха, мальчик валко поднялся на ноги, встав на расплющенные давлением зыбкие бока школьников. – Тоже хочу!       – Ну что за нетерпеливый Пес, – с ухмылкой причитал Герой, спускаясь твердым шагом. – Да и пусть, лишать других веселья – не по-геройски. Разве что злодеев… Но таких тут нет.       Остановившись на середине спуска, обеими ногами на одной ступени, Я убрал руки в карман своей красной толстовки, оттягивая её вперёд. Качнувшись на месте, Герой окинул взглядом лежащих на полу и оставшегося стоять мальчишек. Возвышаясь над ними, он горел красным и им же испепелял. Его взгляд, его вид, приковывающий взор, заставил замереть и тела. И одно то спасало последнего стоящего на ногах от их онемения и следующего за тем падения, что между ним и краснотой Героя стояла ограда – перилла. И я улыбнулся – смешно становилось от этого чувства, так ясно показавшегося на лице незнакомого мне школьника. Напряжение, вызываемое уверенной краснотой Героя, смягчалось во взгляде тонкого мальчишки оттого, что он видел его за решеткой, на лестнице. Такой знакомой ему, привычной. Связанной с тем, что он тут делал тогда и раньше. Чувствовал азарт, упоение и силу, приносимые насилием над другим. И теперь, видя незнакомца в этой среде, он нашел облегчение в том, что среда эта – его.       Но Герой качнулся не просто так. Одним толчком он преодолел оставшуюся часть пути вниз, с грохотом обрушаясь на плиточный пол. С громогласным треском красный взрывом отпечатался на позолоченном холсте. И последний школьник упал, возвышая Я в своих глазах и этим. Оглянувшись через плечо, Герой довольно оскалился:       – Чего вы застыли, друзья? – на удивление спокойным, добродушным тоном спросил он. – Мы же только начали играть! Только, боюсь, прятки нам скучноваты… Я диктую новые правила. Вы – следуете им. Ясно?       – Ага, – одинаково, но не в один голос ответила троица, подчиненная краснотой его слов.       – Встать! – скомандовал Герой, вытянув руку из кармана и с щелчком выбросив вперёд указательный и средний пальцы, «пистолетом» указывая на поваленных Песиком. – Первая игра будет трое на одного.       Ван Гог, предоставленный сам себе, успел ощупать ударенную голову, о чём-то задуматься и присесть за баллончиком, не укатившимся далеко. Песик оказался сброшен поднявшимися длинноволосым и толстым. Упав и перекатившись со спины на живот, он мгновенно вытянул руки, вставая на четыре конечности и с широкой улыбкой оборачиваясь к Я.       – К ноге, – шлепнув себя по бедру, Герой серьезно посмотрел на новенького в клубе. – Сперва себя покажет наш Пикассо! Отберете у него жестянку, получите приз.       Песик послушно затрусил к Герою, оставляя одного Бэнкси под ногами толпы. Парень, избравший это место своим холстом, казалось, не был готов к такому повороту, отозвавшись недоуменным, белеющим голоском:       – Чего? – в тот же миг его рука стала не единственной на аэрозоле. Его пыталась вытянуть длиннопалая кисть длинноволосого школьника.       – На крыше мне сказал: «баллон оставил отец», – рассудительно тянул Я, закинув руки за голову. – Как единственное, что способно раскрасить этот унылый серый город.       Бэнски не давал отнять «жестянку», обхватив её низ всеми пальцами, белыми от напряжения. Он собирался встать с колена, но на то упал башмак – сверху на бедро наступил насмешливо оранжево улыбающийся парниша.       – А ну, гони сюда! – несколько раз тяжело топая по колену художника, жирно растягивал слова школьник.       – Ну а я не верю в это. Я – не верит! – заявлял Герой с искренним сомнением. – Белый и белый, что с того? Чем это изменит Упадок – стабильно унылое зрелище?       Третий мальчишка тоже не захотел оставаться вне новой игры и влетел в неё пинком по верхней части баллона, точно по пальцам длинноволосого, выбивая краску из двойного захвата. Рука и взгляд Бэнски синхронно дернулись за ним, как было бы со всем телом, не навались всем весом на его грудь толстячок.       – А куда это мы смотрим? – перекрывая высокий крик схватившегося за свои ударенные пальцы длинноволосого, оранжевый несколько раз толкнул художника пухлыми ручонками, опрокидывая его на спину, сыто причмокивая слова. – Глазки-то и выбить можно, поберег бы себя.       Звонко загремел аэрозоль. В погоне за ним затопала о пол обувка. Всё обращалось в хаос топота, звона, крика и хохота, которым по безделью разошелся Песик. И в этом хаосе мерно продолжал красный голос:       – Ну помер ради него твой папка… А что с того? Мой умер ни за что. Но есть ли разница? – барабанный стук шарика внутри баллона точно поддакивал пульсирующим словам Героя. Соглашался, расходясь холодной, белой, пустой бессмысленностью. Чистотой до отсутствия. – Избавлю от него – и волен умирать! Вот, так тебе и услужу, не требуя поклонов в ноги.       Аэрозоль медленно катился дальше, шумя всё меньше да тише. Его тускло белое звучание лишь сгущало красноту Я, провозглашавшую уверенное торжество правды никогда не ошибающегося Героя. И в ней должны были потонуть и Бэнски, и его причина. Что они перед ней? Или тяжестью гудения, что ждало вне её малого круга, расходящегося от Героя? Ему должно было осознать бессмысленность одинокого пятна цвета в н е о б ъ я т н о м б о л о т е с е р о с т и. И это осознание перевешивало всякую слабую волю. Какой-то баллончик краски. Какая-то недосказанная история… Стоили они того, чтобы влачить и дальше эту бесцветную жизнь? А тем более здесь, получая удар за ударом по чужой воле, сытного довольства другого ради?       – Да, – сдавленным, вымаранным выдохом ответил он, шатко вставая на ноги, оборачиваясь за баллоном.       – Куда?! – гаркнул занесший кулак, напитанный грязно-оранжевым жиром, в спину Ван Гога. – Получай!       – Отец мой тут не при чем, – спотыкаясь на месте, падая грудью в пол, он избежал удара и вытянутой рукой, кончиками пальцев… оттолкнул аэрозоль дальше, бормоча с небрежностью пролитых белил. – Дурак был, пятна любил. И баллон этот – жестянка, ничего не значит.       Упершись ладонями в пол, Бэнски, прилагая усилия, но всё равно медленно поднимался. Быстро, без усилий, на него слетелась толпа.       – Так гони сюда! – кто с пинком, а кто с низким замахом ладони, жадно ринулись задиры ему вслед.       – Но пока не кончился… – белый. Голос-пелена, отгородивший его и аэрозоль он сторонней картины. Белые слова шипением разнеслись в воздухе, душа страстные порывы. – Он – мои кисть и краска.       Он встал на ноги и, не разгибаясь, скакнул вперёд. Замедленные, покрывшиеся белилами взмахи ног и рук не догнали его. Схватив баллон, Бэнски зажал клапан, размашисто перекрещивая им в воздухе между собой и группой хулиганов. Губы художника переломились в азартной улыбке. Черные глаза заблестели, отражая не свет, но цвет. Белый, исходящий из баллончика в меньшей степени, нежели из него самого.       – Мой холст – этот невзрачный, нечистый и негрязный город. Однако не холст и не краска пишут шедевр, – краска выпрыскивалась с перебоями, вскоре вовсе пшикая лишь на слух. А художник, всплеснув руками, и того хуже – не сдержал аэрозоль, отправляя его в переносицу толстому. – Это делаю я! К черту метафоры, имена и шутки, – набрасываясь на пошатнувшегося от удара жестянки о нос, Ван Гог одной ладонью схватил баллон, единовременно другой давая школьнику пощечину, в завершении действа перекрещивая предплечья перед собой. – Тут творить буду я. Пусть кончится краска, сотрется в пыль кисть! Найдутся мне новые, – повалив собой одного, он со смехом уселся на его животе, обстукивая колени других пустым аэрозолем, точно играя на ксилофоне. – И весь Упадок закрасится белым пятном, мне места в себе не оставив. Пускай будет так, я не отступлюсь, пока здесь… Там или тут, хоть где-то! Напишу шедевр!       Резкие, экспрессивные взмахи художника отдавались тягучим, вязким движением задираемых задир, что с недовольными стонами пригибались к побитым ногам. Так медленны и так быстр – мазки, остающиеся на полотне, и художник, их оставивший. Этот противоречивый вид, казалось, растянулся во времени, став статикой в движении. Чем-то мимолетным, но постоянным. Застывшей молнией. Однако эта картина пропала с глаз, стоило Герою подать голос:       – Ну и зачем? – цокнув языком, спросил Я, закатывая глаза. Заведенный за затылок замок рук поддержал голову, запрокинувшуюся назад, точно проваливающуюся в сон. Веки устало опустились. – Шедевр этот. Для чего его писать?       Скука? Нет, отсутствие интереса. Едко-красное, яркое пренебрежение, расходящееся от Героя, с его зевком накрыло холст. Слова выражали не сомнения, но откровенную безынтересность чужой страсти. Белизна теряла силу, уступая качественно иным краскам, наслаивающимся на засохший, побеленный холст. Опрокинутый на спину своей «сидушкой» Бэнски снова стал мишенью кулаков и ботинок, что без размаха достигали цели. Ленивые, но жесткие удары по ногам, бокам. Пинали лежачего, что крепко-накрепко прижал баллон к груди.       – Задолбал, – раздраженно пробормотал низкий и тонкий парниша. – Бросай свой мусор уже, мелок.       – Да не, не мелок он. Ему на голову птичка насрала, – усмехнулся длинноволосый, чей голос оказался высок и даже пискляв. – Вот обосрыш и решил, что краска перекроет цвет и запах. Помыться не варик? – представляя вниманию свою цепочку размышлений, длинноволосый вместе с тем медленно завел ногу назад, вместе с вопросом направляя художнику размашистый пинок.       Ван Гог, стиснув зубы, часто задышал сквозь них. Перевернувшись на живот, спрятав лицо и прижав руки с баллончиком к груди, он сносил удары без жалобных стонов. Кашляя, задыхаясь и… смеясь. Да, сквозь кряхтение и попытки не задохнуться этим гадким, едким и терпким воздухом, парень смеялся. Недлинные черные волосы, большая часть которых окрасилась в белый, скрывала взгляд, но натянутые в безумной улыбке губы я не мог не заметить. Белящиеся в ожидании, будто готовясь к чему-то.       – Кажись, обосрышу запашок по нраву. Так жадно дышит своей краской, с нами не делится, – тяжело толкнув Бэнски всей подошвой в бок, толстый почти перевернул его лицом кверху. А напрягшись, он всё же довел свой переворот до конца. – Нюхать любишь всякое, да? Как бомжара, которого на той неделе обплевали, помните?       – Тот, у которого зажигалка ещё была? – спросил тонкий и низкий, легко отвлекаясь от своего однообразного дела.       – Да, и палки-вонялки, – за толстого поддакнул длинноволосый, тут же оборачиваясь и обращаясь к нему: – Они ещё при тебе?       – Ага… И это ой-как кстати, – вытянув из внутреннего кармана серо-синего пиджака, едва держащегося на одной натянутой в край пуговице, шуршащую бумажную коробочку, толстый с хрустом достал из неё серую бумажную трубочку. – Слышь, любитель вони. Гони банку, дам понюхать такое говно, птичье рядом не валялось.       – Так он же краску нюхает, не? – спросил длинноволосый.       Присев на корточки рядом с лежащим на согнутых локтях Бэнски, толстый покрутил трубочку между пальцев, засматриваясь на неё. Сдавливаемые его жирными оранжевыми пальцами края раскрошились, просыпая часть своего темно-серого содержимого на пол. Школьник обслюнявил большой палец, следом тронув им конец трубки. Прилипшие мелкие крошки он будто бы собирался слизать, но на полпути вдруг развернул кулак оттопыренным пальцем вниз и ткнул им в спину художника.       – Да кому не похрен, – тщательно вытерев руку о пятнистую (черную, но всю перепачканную белой краской) кофту художника, он протянул её в сторону спросившего. – Дай жигу…       Длинноволосый спешно отошел к скинутым в кучку рюкзакам, став копаться в одном из них. Лестничная площадка, такая небольшая и многолюдная, как для времени урока, освещалась естественным светом с улицы через непроглядные, мутные окна. Преимущественно они располагались на межэтажной площадке, где стоял я, наблюдая за затемненной сценой внизу. Как и полагает тени, я оставался незамеченным, будучи свидетелем всего действа. Но отчего бездействовала она? Очередная странность всплыла в голове, надстраивая новой этаж карточного домика моего непонимания. Он был так высок… И оттого миг его падения, что разрешил бы все тайны, становился всё желанней. Но вместо его падения поднялся голос:       – Он будет… чтобы быть, – потому ли, что получил передышку от ударов, потому ли, что придумал ответ, узнать не дано. Однако Бэнски подал голос, со слышной улыбкой отвечая на вопрос Героя. – Он вдохновит… оставит меня в веках. Что-то из этого, всё ли сразу. Неважно… Тогда и умру.       – Да завались уже, – раздраженно ткнув того кулаком под ребра, толстяк дождался поднесенной длинноволосым зажигалки.       Вместо того, чтобы отдать её, он чиркнул её колесиком, выпуская блеклое пламя. Серая пластиковая штуковина, выпускающая из себя крохотный язычок пламени, ничего не добавляла холсту. Удивительно, насколько этот огонек был тускл. Точно, как чуть прозрачная грязно-белая блузка на длинноволосом. Точно так же, как струйка дыма, сошедшая с кончика бумажной трубки, подожжённой в руке толстяка с услужливого поклона длинноволосого. Беся впервые подала признак своего присутствия рядом, презрительно фыркнув.       – Поиграл – отдай, – отрывая голову Ван Гога от пола за волосы, толстяк совал ему в лицо тлеющую бумагу. – Вот тебе даже приз от меня. Говорят же, что победа не главное, главное участие. Поучаствуй в нашей победе, будет те всё и сразу.       Беззлобные уговоры звучали искренне. Усердно пытаясь засунуть в нос художника зажжённую, как я наконец смог припомнить название, сигарету, школьник не вкладывал агрессии в свои действия. Он делал то, что делал, не ради вреда. Ради чего же?       – Да пусть сдохнет уже, – разразился до того стоявший без движения тонкий, с разбега пиная художника по позвоночнику. – Бесишь! Не кричит, не ноет, не стонет… Тухло, хоть убейся, – негодуя, тот снова замахнулся, теперь в голову. – Да, убейся об стенку, тухлятина!       – Стоп игра, – твердо объявил Герой, со странным оскалом глядя на Бэнкси. – Прекращайте.       – С чего это?       – Тухло, – щелкнул пальцами Герой, вместе с тем подпинывая Песика, чтобы тот поднялся. – Он уже без сознания и сопротивляться не сможет. Техническое поражение.       – Реально? – удивился толстый, вытаскивая аэрозоль из-под неподвижного тела. – Вот неженка…       – Другие дотягивали до того, что сами кончают, – с досады подпинывая Ван Гога, пробормотал тонкий. А у меня под ухом затянулось сдавленное рычание. – А этот… тупо отрубился?       – Чмошник, – заключил длинноволосый, сложив руки на груди.       Все отстали от развалившегося неподалеку от стены парня, так упорно защищавшего пустой баллон. Песик, по указу Я, допинал его совсем к стенке, чтобы не мешался.       – Ну и что, где приз? – подойдя к Герою на расстояние не больше метра, толстый жестом показал «гони сюда».       – Ой… – потирая лоб ладонью, неловко протянул он. – Не думал Я, что молодежь нынче такая.       – Какая?       Герой, положив ладонь на плечо школьнику, наклонился до самого уха. И во всё горло крикнул:       – Глухая! – толстый шлепнулся на зад, сдавленно хрипя и отползая. Я бодро захохотал. – Тех-ни-чес-ко-е по-ра-же-ни-е! Ваше! Вы не смогли ничего с ним сделать и проиграли. Но так уж и быть, великодушный Герой даст вам ещё шанс. Даже парочку. Игры ещё не кончились.       – И во что же… мы играем? – неуверенно спросил толстый, не находя в руках опоры, чтобы встать. Баллончик в правой мешался.       – Да всё тоже! Только в обратную сторону. Попробуйте обыграть нашего Песика в собачку.       Едва услышавший это Песик бросился к толстому колесом. Обернувшись к нему одной головой, школьник успел только застыть, испугавшись. Но другой, тонкий, встретил предложение с большей готовностью:       – Смена ролей? Надо стать пободрей, – ухмыльнулся он, устремляя взгляд к сидячему, и махнул рукой. – Хей, бросай сюда!       – Ага, – было замахнулся он, но в кисть влетела нога, отбрасывая и её, и аэрозоль в другую сторону. – Какого черта!       Схватившись за ударенную руку, толстый зашипел, грозно смотря на Песика. А тот лишь весело улыбался, падая на спину рядом с баллоном.       – Псина! – сердито бросил школьник. – Пнул меня по руке!       – Жирдяй! – кисло-желтое хохотание Песика светлело с напряжением его кулаков. – Твоя рука ударила мою ногу!       Заливаясь лучащимся смехом, он не спешил подниматься, болтая руками и ногами вверх-вниз. Заминкой воспользовался тонкий, побежавший за баллончиком, перепрыгивая Песика. Но лежащий, заметя это, завертелся в ту же сторону, толкая аэрозоль дальше и заставляя тонкого упасть на себя. Приземление ногами на грудь выглядело болезненно, но отдалось в Песике лишь более громким и слепящим хохотом. Уверенный удар по голени, и тонкий школьник падает на пол, а Песик выпрыгивает на пятки и довольно вскидывает руки к потолку.       – Вверх-вниз, вправо-влево! Головокружительное веселье! – покачиваясь из стороны в сторону, мальчик намеревался колесом покатиться до баллона, но довершая маневр, он оказался подле длинноволосого. – О, привет!       Тот, успел подойти за жестянкой, пока Песик веселился. Если только были моменты, когда Песик этого не делал… Спрятав аэрозоль за спиной, длинноволосый выставил свободную руку перед собой:       – Тут банки нет, – с натянутой улыбкой соврал он, показывая затем пальцем в сторону. – Туда укатилась.       – А-а! – Песик разинул рот, вытянув руки в стороны, энергично покачиваясь на месте. И вместо того, чтобы посмотреть в указанное пальцем направление, мальчик резко склонился и укусил его боязливо, точно загнанный пес. – Р-р-р!       – Какого? – длинноволосый оттолкнул от себя Песика коленом, вырывая палец из пасти, от этого и закровивший. – Псина!       – Палец в рот не клади! – тут же впиваясь зубами и в свою руку, чуть выше кисти. – И в лицо не ври… Грустно это.       – Бешеный, – презрительно пробормотал длинноволосый, выбрасывая баллон из-за головы вдаль, за спину Песика.       Тот ничем не ответил, выпрыгивая вверх, но не дотянувшись до жестянки, улетающей в другой край, куда доковылял толстый. Но нагибаясь за аэрозолем, он лишь стал жертвой очередного колеса Песика, прилетевшего ногой по затылку. Присев возле расходящегося в стенаниях толстяка, Песик подобрал игровой «мячик», хихикнув.       – Выиграл! – сиятельно обрадовался Пес, запрыгав на месте, кружась. – Выиграл, выиграл, выиграл!       Радость победы вознамерился прервать другой, тонкий школьник, замахнувшись кулаком в поворачивающееся в прыжке к нему лицо. Но стоило ногам Песика в очередной раз коснуться пола, они застыли, отдавая всю скорость и яркость в руку, быстрее чужой влетевшей в щеку. Чужую. И школьник снова повалился на пол, хватившись за заплывшую вязкой кровью щеку. Тонкий точно собирался возмутиться, но прежде закричал Песик:       – Ой, как больно! – насупился он желтушно, вцепившись рукой в покрасневшие костяшки пальцев. – Твоё лицо ударило мой кулак! Извиняйся! Ну же, извинись! – стиснув кулачки, Песик присел перед школьником, с укором и дрожью смотря в упор. – А хотя, ладно, не надо, прощаю! – в кратчайший миг вновь лучезарно улыбнулся мальчишка, протягивая аэрозоль школьнику. – Давай лучше ещё сыграем.       Предложение, сперва кажущееся полным невинности, скрывало за собой что-то помимо радости. В склонившейся на бок голове, легкой улыбке, приобнажающей зубы, таилось нечто красное, готовое без колебаний, уверенно перекрыть чужой цвет, волю. А также… нечто черное, безжалостное, вбирающее в себя, пожирающее. Мне отчетливо виделся проблеск нечеловеческого в миниатюрной фигуре Песика, наивно отдающего победу. Ведь ему до неё не было дела. И колеблющийся тонкий школьник не смог ответить на предложение:       – Нет, так не пойдет! – резко полу-стукнув, полу-хлопнув по стене тыльной стороной ладони, Герой объявил конец и второй игры: – Победа за Песиком, ясно как день. А Я ещё ведь хотел, чтобы игра была только двое на одного…       Герой говорил, и все молчали. Не потому, что побиты или напуганы. Но потому, что Герой говорил. Все взгляды сосредоточены на нем, подзывающим Песика и поднимающим взор к… ко мне?       – Перейдем к последней игре, – потрепав Песика по макушке, Я строго, бардово смотрел на меня. – Сюда, Тень. Будешь их последним шансом!       И я спустился, окутанный красным, смотря на красный. Тело так невесомо и неотзывчиво во время исполнения указа. Мне хотелось глянуть на то, как моё появление встретят школьники, но голова не оборачивалась на них. Но что они и я, когда есть Я?       – Их? – задал я самый свежий из накопившихся вопросов. – Разве игра не будет один на один?       – Должна была быть! – с одобрительной улыбкой хлопнув в ладоши перед грудью, подтвердил мое предположение Герой. – Таков был геройский план, три на одного, один против двоих, а потом дуэль.       – Но?       – Но Ты плохо себя ведёт, – сказал он серьезно, сменив улыбку легким оскалом. – Нарушаешь приказы.       Тут же отступив на шаг, я постарался отвернуться. Но не выходило. Усилием можно было сместить точку обзора, но не потерять его из виду, пока красный не стушевался. А тогда я уже стоял перед толстым школьником, заметно дальше от Героя. Не видя его, я всё равно чувствовал его присутствие, нависшее надо мной. В голове эхом отдалось: «…игра в ладушки…».       – Пф, – прыснул школьник, поднимая ладони на уровень груди и подступая на некомфортное мне расстояние, так что слюна с его губ брызгала на мои руки, ещё опущенные. – Береги зубы, задохлик.       Не успев осмыслить его слов или поднять ладоней до уровня его, я услышал гулкий алый свист. Дотянув кончики пальцев до низа пухлых ладоней, в попытке принять их, почувствовал хруст. Мои пальцы оказались тяжело вдавлены в грудь, тело покачнулось, но ноги разъехались взад-вперёд, помогая устоять. Но вот я слышу хлопок увесистых оранжевых ладошек, и два последовательных жирных удара уносят всякое равновесие. Мои руки, отдающиеся болью, не поспевали за его, двигающимися чуть быстрее, чем я мог того ожидать.       – Я буду не прочь их выбить, стань ты призом, – с упоением причмокнул он, отводя руки к груди.       И даже не скорость, но тяжесть хлопков не давала их принимать. Пальцы остерегались повторного сдавливания. Второй и последний толчок обеими ладонями повалил меня с ног. Затылок стукнул в пол, обрастая стрекочущей болью.       – И это всё? – возмущенно вопросил, судя по голосу, тонкий.       – Не-а! – уверил Герой, присвистнув. – Вставай, и у тебя ещё есть шансы. Вам победу засчитаем, если счет будет три-ноль.       Встать? Мне удалось лишь улыбнуться от такой наглой просьбы. Все силы выбило из меня ещё первым ударом. Жадными, жирными руками… В теле не осталось ничего, кроме тяжести и боли. Ни намека на желание подняться. Но Герой, вероятно, не понимая этого, подступил ближе, к моей голове, наклоняя туловище параллельно полу. Смотря на меня перевернутым лицом. Упертые в бока руки создавали комично-недовольный вид.       – Не смо-       – Вставай, Я сказал.       Кровь болезненно заструилась внутри, исполняя красный приказ. Стоило мне моргнуть, как я уже стоял на прежнем месте. Только передо мной была иная фигура. Тонкий, в своем блекло-зеленом свитере. Очень школьном, из-под воротника которого выглядывала рубашка. Возможно, не целая, а лишь воротник. Раздался свист и я быстрее, нежели в первый раз, поднял руки, встречая ладони ладонями. Тонкие, легкие, но быстрые. Сам того не замечая, я справлялся с темпом игры. Первый круг, второй. Ладони, конечно, болели, но лишь из-за прошлой игры. Этот же, ничего не говоря, лишь кряхтя и рыча, явно напрягался больше моего, но чересчур размашистые и излишние движения давали мне время поставить ладони правильно.       – Убейся, сукин ты сын! – в сердцах выпалил школьник.       – Гав? – недоуменно раздалось позади, дополняемое звучным глубоким дыханием (скорее всего с высунутым языком).       Вопрос и не прошенный отклик чуть сбили с толку, и его толчок обеими руками смог отбросил мои руки дальше, заставляя напрячься и получить более болезненный удар. Но я справился, ответив на выдохе:       – Пробовал, не моё.       Недо-острота распалила его пуще прежнего, и тот, отведя руки, вдруг замер. Уж подумав, что он сдался, я глубоко вдохнул… но уже падая. Вместе, или даже чуть до нового хлопка тонкий подсек мои ноги. Снова валяясь на полу, я отметил:       – Это против правил.       – А разве они обговаривались? – встрял длинноволосый со стороны своим отвратительно пищащим, болотно-зеленым голоском.       – Нечестно, – попробовал иначе я.       – Мир несправедлив! – с ухмылкой отмахнулся Я. – И даже Герои не всегда намерены это исправлять. Не подумай, Тень, что Я против торжества честности и справедливости, но Герой не вмешивается в третьестепенные конфликты.       – А кто вмешивается? – поинтересовался я.       – Ты, – протянув руку, он помог мне встать. – Ну давай, последний раз. Ты сможешь.       Без указа, я оказался его руками выпрямлен (проведенной вдоль спины ладонью) и направлен за плечи в сторону последнего противника. Длинноволосый…       – Чтоб меня касался какой-то… Фу! – смерив меня с ног до головы взглядом полным наигранно-зеленого омерзения, школьник нерешительно выставил ладони, не распрямляя их до конца. – После я скажу Рубену, чтоб тебя землю жрать заставил. Настолько мерзка мысль, что такой, как ты, прикоснется к девушке.       После этих слов я упал. Нет, не сразу. Нет, я, наверное, мог бы одолеть его… Её. Но вот именно то, что это было «она», забрало на обработку информации ту часть сознания, которая должна была посылать сигналы в мышцы, сокращая их таким образом, чтобы… Нет, серьезно, девушка? Конечно, рубашка странного фасона с округлым воротником, просвечивающим материалом, что сразу заставила вспомнить слово «блузка», была намеком. Но намеки, непрямые ответы, которые нужно воспринять и сопоставить… Они были уже лишни для меня, опять оказавшегося распластавшимся на полу.       – Игра окончена! – провозгласил Герой. – Поздравляю с победой.       – Ага, тут многого и не надо было, – пробормотал толстый, оставшийся чем-то недовольным.       – Ты слышал, что я сказала ему? – обратилась к толстому длинноволосая.       – Сама такой гадостью занимайся, – отмахнулся он. – Где приз, дылда?       – Ну Рубен!       Рубен, очевидно, не слушал девушку. Как этого не делал и «дылда», с готовностью отвечая:       – О, всенепременно! – звуки шагов на лестнице усердно перекрикивались Героем. – Твой приз – твои демоны!       – Чего?       – Того, – несвойственно спокойно подала голос Беся, тихо сошедшая с последней ступеньки. – Привет, Рубен.       Повисло молчание. Беся, ведущая себя на удивление пассивно ещё с дороги сюда, едва посматривала на троицу школьников, опустив голову и в целом осунувшись. И ученики, рассматривающие её с интересом, притихли… Но не от своей усталости после игр. Наоборот, отчего-то крепчая, освежаясь. Будто её вид помог им расцвести. Это, конечно, было странно, но меня терзало другое:       – Его демоны? – не стерпев, спросил я Героя. Но отвернувшись и лежа на почтительном расстоянии.       – Твои демоны! – утвердил уверенно-красный тон.       – Мои демоны?       – Не мои демоны, а твои демоны! – окончательно заверил повтором Я. – Не Ты ли не понять, о чем Я говорит.       И я понял. Обернув голову так, чтобы видеть Твои Демоны, я застал их сближение. Рубен медленно, улыбаясь, подошёл к ней, разведя руки в стороны.       – Какой чудесный приз… Привести назад нашу дорогую одноклассницу! – он точно намеревался обнять её, но Беся боязливо отступила на шаг назад. – Ну чего ты, Эми? Мы же переживали, когда ты перестала ходить в школу.       Опустив руки, школьник остановился, стоя ближе всех к Твои Демоны. Длинноволосая школьница прижалась к его плечу, выглядывая из-за него на Бесю. А та смотрела им лишь в ноги. Прижатые к телу, дрожащие руки казались будто чужими, но вовсе не той девушки, которая без колебаний резала мужчин на обочине и слизывала кровь с ножей. Несмотря на то, что внешне она не изменилась, только тогда я мог признать в ней девочку, что была младше и слабее меня. Одного с ними возраста. Они правда были её одноклассниками?       – И это уж слишком называть нас демонами… Хотя и трогательно, что ты ценишь наш вклад в свое воспитание, – усмехнулся Рубен, аккуратно делая ещё один короткий шажок. – Мы очень рады снова видеть тебя. Давай… – он протянул свою короткую толстую ручонку к Бесе. – Пожмем руки, за встречу.       Она приняла его руку. Не спеша, в тоже время молниеносно окинув его взглядом. Этого нельзя было увидеть, но холод черноты, окатившей Рубена, брызгами дошел и до меня. Лицо Твои Демоны, дрожащее в попытках смирить оскал, отражало на себе нечто отдаленно похожее на тревогу. Школьник, держа Бесю за руку, удивленно хмыкнул.       – Не подумал бы, что ты всё ещё такая… – крепко стискивая ладонь, жестко дернув её в сторону, Рубен полез свободной рукой в карман, с жирным предвкушением доставая сильно помятую сигарету. – Тупая. Огоньку, Марин.       – Угу-угу, – достав зажигалку, она послушно исполнила просьбу, добавив от себя пинок в живот другой девушки. Но без удовольствия, с отвращением к ней. – Лучше в угол замарашку зажми, чтоб не вырвалась.       Приставленная ударом к стенке Беся сдавленно закашляла, стиснув зубы. Свободная рука оставалась прижатой к телу, сжимаясь ладонью на бедре.       – Ага, вертлявая ж, паскуда, – добавил из-за их спин тонкий, прикрывая рукой пах.       Вопреки совету Марины, Рубен остался, где был, жадно облизывая губы. Приподняв рукав кофты Твои Демоны, он загоготал, туша сигарету о запястье девушки.       – Некрасиво, что все старые зажили. Плоские, белые. Глядишь, забыть успела, – упоительно наблюдая за шипящей и пузырящейся кожей, Рубен протянул сигарету Марине, и та ещё раз зажгла её. – Плоских кружочков у тебя и без нас хватает. Скажи спасибо, что мы заботимся о твоих объемах. Демоны? Да ты ж королева драмы…       Собираясь повторить процедуру, Рубен поднял взгляд на лицо Беси, возжелав наблюдать теперь его в процессе. Но оно, неотрывно смотрящее на него с болезненной улыбкой и каким-то умиротворением в глазах, не оправдало ожиданий. Ни его, ни Марины. Она не пыталась вырваться.       – Это всё, что ты можешь дать? – неудовлетворенно, серо ворчал Рубен, не глядя вдавливая тлеющую сигарету. – Раньше так визжала и плакалась… «Прошу, перестань, я всё сделаю». Вот и сейчас, делай всё! Можешь сама себя начать бить. А может, по доброй воле, съешь это? – поднимая уже переломившуюся пополам сигарету к самому носу Твои Демоны, ухмылялся школьник. – Тогда, обещаю, на сегодня закончим. Щедрое предложение, считай, угощаю деликатесом!       Беся не отвечала. Молча смотря на обидчика со всё более твердой, жесткой и черной улыбкой, растянувшейся до боли, девушка не издавала не звука. И смотрящие на неё, помимо Рубена, также смолкли, с остервенением оскалившись в ответ.       – Чего язык в жопу засунула? Молчание не поможет. Или… – Рубен вдруг усмехнулся, прикрывая лицо рукой. – Ты уже всё? Как он тогда, тоже внезапно притих. Лишь бы дождаться, уйти и всё! Помнишь-то, дружок твой-       Всё произошло быстро. Дернув на себя его руку, болезненно сжимающую её собственную, Беся крепко заехала ему коленом по подбородку, тут же вырывая свою ладонь из хвата, ей же опрокидывая толстяка на пол. Придавив его к полу ботинком, безжалостно вмявшимся в грудь, вместе с тем достав из-под кофты нож. Марина, остолбеневшая от происходящего, способная только неразборчиво бормотать, закрыв руками грудь, вот-вот бы нашла в себе силы и благоразумие бежать, стоило только Твои Демоны сделать шаг в её сторону. Но шага не последовало – расчетливым взмахом кисти она метнула нож в её стопу. И тот воткнулся почти беспрепятственно. Раньше не смог приметить, что у её обуви была достаточно большая открытая часть, покрытая только носком, сливавшимся по цвету со школьной туфлей. От боли и страха та попыталась бежать. Нож выпал, и один единственный шаг заставил её грохнуться на пол, хватаясь за кровоточащую рану.       – Мне просто стало так хорошо… – на выдохе произнесла Беся, расслабленно наклоняясь вперёд, лицом к Рубену. – Оттого… что вы всё ещё меня ненавидите.       Мальчик попытался подняться, ударяя по голени Беси, но она степенно достала из-за пояса второй нож. И протянула его, зажав кончик рукояти между двумя пальцев, над головой Рубена. Это оказало убеждающее воздействие.       – Пускай это и значит, что мне ещё есть, зачем жить, – рассудительно тянула Твои Демоны, смотря куда-то мимо всех собравшихся здесь. – Это также означает, что в моих силах убрать сегодня минимум две причины. Как же выбрать?       – Что выбрать? – обеспокоенно, пугливо выдал оставленный без внимания тонкий, тут же закрывший себе рот руками, с паникой смотрящий на Бесю.       – С кого начать! – хищный оскал и взгляд, полный ядовитой ненависти, оказался обращен на маленького, тонкого безымянного школьничка, что ещё недавно был готов видеть в ней жертву. – Давно не виделись, Конор.       Конор… не ответил. Если не считать истошный крик и спотыкающийся побег за ответ. Бросившись к дверям в коридор, преграждаемым Героем, тот почти влетел в него головой, но Я тактично подвинулся, отпуская Конора. В распахнутую своей же черепушкой дверь он не выбежал, упав в проходе, отчего крик стал ещё громче. Но добродушный Песик помог с отступлением, подопнув его в коридор.       – Сворачиваемся потихоньку, – объявил Герой, проходя вглубь лестничной площадки. – Урок подходит к концу.       – Ага, – перекрещивая ноги, Беся плюхнулась на Рубена, присаживаясь. – Не по мне быть мучителем.       – Так давай, – еле слышно, сдавленно бормотал школьник. – Вали гнить в помойку, откуда вылезла.       Твои Демоны никак не реагировала на его слова. Подобрав упавшую рядом сигарету, она забросила её в рот и принялась жевать. Лицо Рубена исказило отвращение, смешивающееся с привычным жирным упоением. Она ведь делала то, что он просил. Но затем Беся, шлепая ладонью по толстой щеке, приоткрыла рот его, протянув негромкое «а». И пускай я не сразу понял, что это значило, Рубен сообразил мгновенно – пытаясь закрыть рот ладонями, школьник затряс головой:       – Мгм, – слегка приоткрывая рот он промямлил: – Не хочу!       Сплюнув жеванную массу в лицо Рубена, Беся размазала её чередой несдержанных ударов кулаком:       – Да что за капризы! Ещё даже не пробовал! – то раздраженно, то усмешливо восклицала Твои Демоны, топя его черноте, извергающейся из неё. – Крайняя закрытость новому опыту! Может, тебе понравится? Как мне, черт возьми, понравилось общаться с вами! Учитель с гниющей рыбиной вместо мозга так и говорил, мол, замкнутая девочка, вот и дразнятся. Нужно открыться, проявить интерес… – глубоко вздохнув, Беся смирила тон, став говорить тихо и бесстрастно. Кулак разжался, стаскивая чужие руки с лица. – Так сделай гадость, раззяв своё помойное ведришко, не умеющее вовремя схлопнуться, и прими мой «интерес».       Рубен не внял её просьбе. Несмотря на всю боль, тот лишь сильнее утопал в ненависти и всеразъедающем отвращении к ней. Ничто не могло заставить его подчиниться. Так казалось мне, но не Твои Демоны. Приложив нож между его губ, вдоль них, она… дернула рукой. Это было последнее, что я увидел, отворачиваясь. Но слышал я многое. Крик, жалобы Беси на то, что тот «разорался», шуршание бумажной пачки, хруст, жевание, отхаркивание… Всё повторялось, под едкие причитания:       – Распробовал? Прочувствовал? Деликатес! Как же мне завидно, не представляешь! О, нет-нет, не надо благодарности, мне в радость, в радость…       Но ничего радостного в её словах не было. Неестественность, фальшь слышались и чувствовались. В том числе и ей самой. И последним, что я услышал, не видя, стало блевание Твои Демоны. Отодвигаясь ближе к стене, я был вынужден посмотреть, чтобы знать, куда точно не стоит идти. И я увидел, как протирающая рукавом рот Беся замахнулась ножом над его шеей.       – Хвати-       Запоздало. И слишком тихо сказал Герой, не вкладывая достаточно уверенности. Усомнившись... И потому нож вошел до упора.       – Это было… совсем необязательно.       – Ой. Забыла про нож в руке, – неубедительно пробурчала она. – Думала ткани сорвать для Пятого. Звиняй.       Поднявшись с уже неподвижного Рубена, Беся подсела на корточки к Марине, растянувшейся неподалеку. Подогнув к себе раненую ногу, опираясь руками на пол, с волосами, спадающими назад, та напоминала мне какую-то картину.       – Слышь, – засунув свободную руку под кофту, чтобы почесаться, Твои Демоны подмигнула девушке. – А я даже соскучилась. Назвала мерзкого жирного троглодита в твою честь.       – Ни с кем не попутала? – брезгливо гаркнула Марина. – На себя бы посмотрела, канализационный засор. Да, что-то похожее на тебя видела в раковине после того, как мужик маман провел в запертой ванне три часа к ряду.       – Ещё что скажешь? – невозмутимо спросила Беся, с холодной, статичной ухмылкой.       – Что скажу? Да всё! – лишь распыляясь, затараторила она с отвращением. – Это ты сейчас такая борзая. А потом утопишься в слезах, удавишься обидой! Под конец и Блэйк храб-       Слова перебил вопль. Не удивительно, ведь ей в грудь вошел нож. Всей длинной, но не вглубь – Твои Демоны воткнула его снизу-вверх, под большим углом.       – Ты права, стоит дать этому маленькому ратататую другое имя, – вытянув из-под кофты большую черную крысу, Беся приставила её к ране, с усилием вытащив склонное застревать лезвие. – Эта тварь хотя бы не ртом срет.       – Пора, – утвердительно напомнил Герой.       – Жаль! – убирая нож в шлевку и крысу за пазуху, наигранно воскликнула Твои Демоны. – Придется твоему халальку подождать тебя в аду. Как-то сама тут сгниешь?       Марина ничего не ответила, сжимая грудь и кривясь от боли. Беся двинула к пожарному выходу – большой металлической двери на щеколде, расположившейся тут же. Сюда же мы пришли по внешней пожарной лестнице и люку на крыше, который, как рассказал Я, ходил открывать Хоть-Как. Герой заранее встал у двери, эффектным ударом локтя открыв щеколду, поставленную в нужное положение вне моего наблюдения. Похоже, вылазка подошла к концу… И я последовал на выход, но всех нас остановил Песик:       – Гав-гав-гав! – весело затявкал мальчик, стоя на четырех конечностях перед школьником, зажавшимся в углу, выставив перед собой нож.       – Ох, чуть не оставили! – отпрянул от стены Герой, пряча руки по карманам и выгибаясь вперёд. К бывшей жертве, оставшейся в своём темном углу. – Иннокентий был бы в ярости.       – А это возможно? – поинтересовался я.       – Не-а, – отрезал он с улыбкой, добродушно обращаясь к школьнику: – Брось Песику палку!       – Н-нет!       – Н-нет? – переспросил Я простодушно. – Но почему?       – Он, он… – дрожа, мямлил тот беспомощно. – Он н-нужен мне.       – Для чего?       – Чтобы защититься, – слабо, совсем неубедительно отвечал мальчишка.       – О, это устроим! – Герой кратко обернулся к Бесе, кивая ей на школьника. – Организуй нападение.       – Не, – достав нож, Твои Демоны бросила его в Героя. – Сам, сопля мне не сдался.       – Справедливо, – вздохнул Я, поймав нож двумя пальцами и зашагав к школьнику. – С дороги, Пес.       – Гав! – выпрыгнув назад с кувырком, Песик не устоял при приземлении и свалился на зад в нескольких шагах. – Режь его! Защищайся! Режь его!       Герой шел не спеша, тщательно наблюдая за реакцией школьника. А тот всё больше содрогался, но нож сжимал всё крепче. Зажмурившись, когда Я оказался вплотную, он вытянул руки вперёд, упираясь лезвием в карман толстовки Героя. Слабо и неумело, держа нож почти полностью вертикально.       – Я… я не хочу, – лепетал мальчик, прижав подбородок к груди. – Не хочу…       – Чего не хочешь? – спокойно спросил Я.       – Я не хочу умирать! – вдруг раскрыв глаза и выскочив на Героя, перепуганно крикнул он.       – А? – плавно уйдя в сторону от удара, позволяя мальчику свалиться на пол позади него, удивился лидер клуба юных самоубийц. Его голос побледнел, точно тот лишился опоры. – Ну и кадр… Это как вообще?       Как? И правда. Конечно, мне не доводилось проводить социальные опросы или даже просто слышать это от кого-то, но… За время, проведенное в Упадке, мне не встречался человек, что мог бы такое сказать. Во внешности каждого, в том, как они ходили, дышали и жили, не было ничего, что могло бы намекнуть на отсутствие желания закончить всё в первый удобный момент. И потому слова Героя были мне очень понятны:       – Впервые слышу такое… – беспочвенный голос, совсем не геройский.       – Я не хочу умирать! Не убивайте! Молю, прошу, заклинаю… – всё повторял он в пол, скручиваясь в нечто непонятное и отвратительное, переполняющееся гнилью.       – Мне кажется, как тут уже упоминалось, это просто закрытость новому опыту! Вдруг тебе понравится? – простецки предположил Герой, подходя к нему и наклоняясь ближе, только чтобы тот слышал.       Нож уже был выпущен им из рук при падении, поднят и убран из виду Твои Демоны. Я настроился на интересную беседу, присаживаясь рядом. Но её не сложилось, так как дверь в коридор со скрипом приоткрылась:       – Что здесь творится? – раздался ленный, безрадостный и в целом бесчувственный мужской голос. – А? Опять вы…       Плотный бородатый мужчина в темно-серой форме с вышивкой «охрана» уныло, переваливаясь с одного бока на другой, покачался в нашу сторону, прежде всего к пожарному выходу, который Беся тут же отворила ногой, спеша за порог. Ей тут ощутимо не нравилось. Герой же развел руками, вступая в разговор:       – Ага, уже уходим, не серчай, здоровяк! – почесывая затылок, убеждал он. – Всё равно же не догонишь.       – Не догоню? – грузно шагая, так же выговаривал охранник. – Да я до переселения спортсмен был. Будешь перед ФоМ так дерзить.       – Спортсмен? – не сдержанно захихикал Герой. – Ну хорошо!       Прежде чем тот успел сделать последний шаг к Я, Герой сам бросился на него, пригнувшись. Врезавшись плечом, он обхватил мужчину, командуя Песику «палку и бежать». А охранник, занятый внезапным поединком сумо, пыхтя и чертыхаясь, всем весом на удивление ловко повалил Героя.       – Отдельное приглашение нужно? – распластавшись на полу, сердито спросил Я, заметив меня – Тащи его, Мане!       Невидимая сила схватила меня за капюшон и выволокла за собой на улицу. Поваленный Герой не дал охраннику бежать, пускай тот и поднялся – удар по ногам возобновил совместное лежание:       – Так хочешь поучаствовать в играх на переменке? – спросил тот с улыбкой охранника.       – Идет урок! – с внезапной свирепостью разразился мужчина.       – Физкультура? – с неловкостью предложил Герой. – Игра на физкультуре. Догонялки, – вскочив на ноги, он в приседе коснулся ноги охранника, уверяя его в правилах игры. – Тебе водить! Поймай нас всех!       И он стал водить. Точно разъяренный бык, мчась за нами, поразительно быстро и ловко для своих габаритов. Чтобы он не поймал меня, мне пришлось начать бежать самому. И тогда я увидел, что впереди бежит Бэнски, который и выволок меня.       – Но… потерял же… сознание, – не слишком успешно стараясь не задохнуться, спросил я, чувствуя большую важность в этом.       – Ни разу! – хихикнул художник, обернувшись на меня с улыбкой. — Просто подыграл лидеру! Как актер! Другой вид художника! Артист! Это так вдохно-       Вероятно, он бы сказал «вдохновляет». Но Ван Гог не смог этого сказать. Врезавшись головой в решетку металлического забора, он упал. Без крика, не закрыв глаз. Упал передо мной, успевшим замедлиться и влететь в забор плечом, что тоже было больно. Но времени переживать боль или осматривать Бэнски не было.       – Пригнись! – крикнул Песик, что я и сделал. – Пасиб!       Жесткий удар по плечам – прыжок Пса, оттолкнувшегося от меня и перескочившего преграду. Со стороны послышался знакомый рык:       – Сюда, тормоз! – в нескольких метрах вправо зияла прореха, за которой уже торчала Беся.       – Не стоит! – возразил позади Герой       Обернувшись, я увидел стремительно несущуюся на меня тушу, раза в два больше и тяжелей. Вправо, влево, вниз, вверх – неважно. Куда бы я уже не нырнул, было бы поздно. Меня вот-вот должно было прижать к забору, долбанув сильнее Бэнски. Что стоило делать? Сдаться? Как? Просить остановиться, пасть ниц? Да только в заполнившей охранника красноте не было пощады. Красный… интересный. Как и ещё многое, коснувшееся сознания в тот день. Бездомный, сигареты, Твои Демоны, ФоМ, Блэйк… Так много вопросов. Но и Ван Гог имел что-то неоконченное. А теперь лежал трупом. Чем я лучше? Почему мне не должно кончить здесь? Хочу узнать. А значит…       – Мне не время умирать.       Чувствуя страх, неверие, нежелание и желание, столько всего разного, я убедил себя в том, что это так. Если не так, то никак. А никак – это темнота. Она и пала, затмевая взгляд. Я перестал видеть даже красный, метеором летящий в меня. Он исчез. Всё исчезло. Исчез       

***