Клуб юных самоубийц

      Слабые колебания омывали рас колотое сознание. Раз за разом обтекая острые грани разбитой мозаики, стекая с них и этим забирая остроту, они обращали подходящие друг к другу «пазлы» в мягкую скругленную гальку, не способную более сойтись воедино. Не способную собраться в прежнюю картину, но ставшую легче и с новым, более сильным потоком, подхватываемую и сгребаемую в кучу. Галька билась между собой, перестуком создавая т о к. Передавая короткий сигнал, от одного мелкого кусочка-к-другому, приобретая от него что-то новое и передавая-дальше. Стук-за-стуком, разрядом тока циркулируя в круговороте-гальки-сознания, образовалась м ы с л ь. Она пронзила собравшуюся в стучащую-кучку-гальку, наэлектризовав каждый её кусочек. Приняв её в себя, кусочки направили ток по до того недоступным каналам, будто бы растворенным в окружающих их пучине. В тело. Существовавшее, но не ощутимое. Миллионом иголок электричество закололо во всех его концах, пробуждая от небытия. Сбитое в кучку сознание, пронзаемое им тело и я… постепенно заполняющий опустошенное пространство. Что я?       — Ты …ся! — среди доходящих прибоями ощущений выделился голос, пульсирующий золотым сиянием. — Тень проснулся!       Тень проснулся? Разве может такое быть? Захотелось посмотреть на неспящую тень… Быть может она светла и дает тепла? Было бы забавно. Пульсации зрения посылали в мозг едва ли различимые образы. Серые, размытые и тусклые. Но что-то мельтешащее, всё надвигающееся, но не достигающее меня, могло походить на бодрствующую тень. Однако именно это нечто кричало:       — Ты не умер, Тень живой! — тыча пальцем, твердил рыжеволосый мальчишка, скачущий за тем, кто удалялся от него… и влачил за шиворот меня.       — Ему же хуже… — стрекочуще произнес голос за моей спиной.       С глаз пропала фигура мальчишки. Телом я почувствовал падение, но только верхней половиной. Нижняя и до того стелилась по земле. Спина и затылок свалились в единую плоскость с остальным телом. Надо мной растянулось серое полотно. Небо. Очень знакомый вид. Его я видел часто, ночуя на улице, глядя на это скучное, однообразное полотно. Упадок… и я его тень. Вот, что я. По меньшей мере, по настоянию Я. я-тень       — Дальше не потащишь? — голос Героя.       — Прикинула, утробе два трупака жирно будет, — Беся. — А этот сам дойдет.       — Тень жив! Не труп! — Песик.       Интересуясь, что за этот и что за тот, я склонил голову набок. В непосредственной близости расположилось знакомое лицо. Обеленные краской волосы, безжизненные черные глаза. Художник… что желал оставить след. Получилось ли?       — Ненадолго, — отмахнулась девушка.       Мне удалось успеть увидеть её руку, вновь обернувшись к небу лицом. На той осталась запекшаяся кровь. Следом я увидел Песика, перескочившего через меня, поднявшего тем в воздух у моей головы грязь и пыль. С трудом покашляв, я попытался встать, дрожащими руками упираясь в землю.       — Почему? — спешно спросил Песик.       — Оптимизм, — желчно процедила сквозь зубы Беся. — Тот ещё язвенный нарост. Если поросла зараза, ножом не выковырять, с рвотой не выблевать.       — Ого! — скача следом за ней и Героем, дивился мальчик. — Иметь бы мне такую болячку!       — А Я всегда говорил: чего не хватает — не достать, — дальше всех раздавался голос Я. Слова отзывались каким-то холодом и ветром, которых здесь не было. — Чего не нужно — не выбросить. Каков парадокс! Ай!       Встав на шатающиеся ноги, я взглянул на удаляющихся, видя причину восклицания лидера. Беся ткнула ему в копчик острием. Но пострадала только кофта, затрещавшая натягивающимися нитками, зацепленными зазубринами ножа. Теми же, что мешали вытащить его из ранее из тела Марины.       — Травить душу — не твоя фишка, — пробормотала Беся.       — Да, Ромео в том успешнее! — резко разворачиваясь, закинув руки за голову и став идти спиной вперёд, Герой замедлил шаг. — Но Я не ради страданий, но во избавление. Тень, ну, Ты, там скоро? Или права Беся, и Ты тут сляжет наконец?       — Нет, — ускоряя нетвердый шаг, идущий на знамя, запылавшее в его ухмылке. — Пройти ещё смогу.       — Так держать! — выбросив руки из-за головы вперёд, Я хлопнул в ладоши. — Хватит на сегодня одного неудавшегося рекордсмена.       — Бэнски?       — Ага, вспышкой пронеслась его эпоха. Модерн-то или постмодерн? — оступившись, сходя с тротуара, Герой упал, на краткий миг показывая удивление широкими зрачками. Но, улыбнувшись, он подтянул ноги, садясь на асфальте по-турецки. — Я бы сказал… металл-момент! Удар башкой об сталь — сойдет ли за шедевр?       — Сойдет ли? — по инерции спросил я.       — Нет-нет, что скажет Ты? — я остановился, сдерживаемый его уверенно требовательным взглядом. Песик и Беся прошли мимо.       — Не тормози, — пробурчала девушка.       — Без крови… — припомнив вид художника после столкновения, отметил я. — Удар блеклый. Не красный, не яркий. И сейчас, — обернувшись на труп в отдалении, я заключил: — он бледен. Бел.       — Да, совсем как мел. А значит — плох?       Белый — не красный, не может вести за собой. Но белый — не красный, способен начать с нуля. Закрасив всё белым, убрав другие цвета, проще поверх него создать новое, с чистого листа. И значит это…       — Не знаю, — что я не мог сказать. Хорош белый или плох? — Хочу узнать.       — Вот как, — закрыв глаза, Герой поднялся. — Ну что же, удачи! От меня этого не узнать, — Отвернувшись, он двинул в клуб. Закоулок с ним уже открылся перед нами, слева от дороги. И другие члены в этот момент скрывались из виду закрывающейся дверью. — Кстати, не по-геройски повторять. Будут вопросы, потрудись припомнить, прежде чем на меня в чем-то рассчитывать.       Говоря это, он встал у начала лестницы, спускающейся к входу. Убрав руки в карман кофты, натянул его до предела, с треском нитей излучая напряженный красный, отдающийся сердцебиением в воздухе. Глухой, но гулкий стук. Пульсация, расходящаяся кровью по конечностям. Его красный напоминал о том, что нечто подобное есть и во мне. В крови.       — Припомнить? — опустив взгляд в ноги, напрягая сбитое в груду камушков сознание, я постарался исполнить просьбу.       — Вот так славно, благодарю! — довольно отозвался Я, постучав кулаком по стене. — Расстояние… шагов пять-десять будет в самый раз.       С такой невольной подсказкой мне удалось понять, о чем он. Взгляд и дистанция. За них он наказал. И я старался следовать указу. Тщетно, но быть может, стараниями заслужил поощрения. Пока была возможность, стоило проверить.       — Неудавшийся рекордсмен, — из последних странностей, эта всплыла в голове. — А кто удавшийся?       — Мальчик, — опершись спиной о стену перед спуском в клуб, ответил Я.       — Сынок?       — Не-а! — с наигранным недовольством фыркнул он. — Чем же Ты слушал тогда? Много Сыночек проходил с нами… Дольше Момента, поменьше Кошки. А Мальчик вот — не более дня. Не преуменьшая, скажу навскидку, час. Максимум полтора.       — Быстро, — не успевая обдумать ответ, я сформулировал новый вопрос. — Благодаря «пробитию» почвы?       — Тень… Ты как всегда! — посмеиваясь, Герой прикрыл лицо ладонью. Этот алый жест и притянул мой взгляд, позволяя увидеть его, вопреки желанию. — Отрицательно проницателен. Всё было наоборот. Ввел за правило для себя… не полагаться сильно на глаза. Их неточную оценку…       — Но на колоду карт? — припомнив джокера в его руках до похода в обитель демонов, я связал одно с другим.       — Карт? — звуча сбитым с толку, повторил он. — А, Ты про эту, — вытащив из кармана расслаивающуюся на слои упаковку для карт, Я пасом выбил колоду в руку. Подняв взор на меня, тот нахмурился. И я отвел глаза. — Нет, это моя маленькая причуда. У Героя должна быть слабость. Вот, возьми да погляди, может тебе что-то скажет, — отобрав из колоды около дюжины карт, Герой протянул их вперёд. — А Я сам скажу тебе про мальчика. Всё ж Ты удивляешь меня, Тень.       Аккуратно подступив ближе, старательно впиваясь взглядом в ноги, я взялся за поданное обеими руками. И тут же отступил на шаг назад, смотря только в карты. Целые и надорванные, черные и красные, с подписями. 9 пики, подписанная «Хоть-Как», 6 треф, порванная сверху до середины, «Момент». Переложив их под оставшиеся, предстал перед целым валетом буби — «Пес». А за ним «Маль» и «чик», разделенные надрывом карты — 8 буби.       — История не нова, нашел его на крыше, — глубоко вздохнув, затянул рассказ Герой. — С той разницей, что не на башне ФоМ, но на простой девятиэтажке. И лез за ним, а не ждал его. Сошлось всё так, казалось, на удачу. Спросил…       Вглядываясь в красные ромбики на бледнеющей, стирающейся иным красным карте, видел. Крышу и фигуру на её краю. Крупную, неуклюжую, тучную восьмерку — присевшего на край мужчину немолодых лет.       

***

      — И чего тут забыл? — со смехом спросил Я.       — А? — едва повернув на оклик голову, отозвался он. — Ты кто? Мы знакомы? — рассеянно бормотал мужчина, неловко пытаясь сообразить. — Я закрыл мастерскую пораньше… Тебе нужно починить обувь?       — Не-а, нет и снова ошибка! — бодро отчеканил Герой. — К тому же, я первым спросил, грубиян. Перед мамой не стыдно?       — На вопрос «кто ты?» не отвечают «не-а», — ответил мужчина с легкой ухмылкой. — И причем тут мать? Поздно ей за меня беспокоиться. Нет уж у меня прошлого. Ровно как и будущего. Пора… кончать со всём этим.       — Пора? Да разве же! — поспешив приблизиться к мужчине, Я сам напрыгнул на самый край, сбрасывая ноги и чуть не падая.       — Эй, поосторожнее! — схватив за капюшон, удержал его мужчина, испугавшись и удивившись. — Мне ещё что-то говоришь, парниша. А сам-то?       — А Я-то достаточно пожил, мальчишка! — несдержанным ударом сбив с себя чужую руку, выкрикнул Герой, глядя на него. — Мне бы и пора. Ну а тебе, грубому, невоспитанному недорослю, ещё жить и жить.       — Мне? — в исступлении спросил мужчина, лицо которого избороздили морщины.       — Тебе-тебе, карапуз! Кризиса младшего детского возраста ещё не открыли, но, бьюсь об заклад, погремушко-терапии будет каждый рад!       Мужчина, ошеломленный сказанным, ничего не сказал. Прикрыв глаза, тот лишь смеялся. Смеялся он, и с ним Герой. Ушли те вместе с крыши. Другим в клубе представил Я, тем, что на месте были. И пошли они, под смех, ворчание и громкие речи. Дошли до клуба, уже другого. В бойцовском он и слег. Подрался с похожим на себя, один в один. И даже выиграл. Но следом, воодушевленный, сам пошел в смертельный бой. Смеясь, не ради чувства, но ради смерти. Отсроченной на час, едва ли полтора:       — Ты прав, Герой. Не ошибался, — с улыбкой, истекая кровью, сказал Мальчик свои последние слова: — Мне было жить и жить.       

***

      И вот его фигура, неуклюжая, тучная, умирающая… снова расплылась в восьмерку на карте, сереющей на фоне серости Упадка. Убрав 8 буби под низ других карт, я продолжил листать колоду. 6 пики, целая — «Ромео»; 6 черви, рваная — «Кошка»; 8 трефы, лишь слегка надорванная, — «Тряпка».       — Ты… видел его? — настороженным тоном спросил Герой.       — Карапуза? — не отрываясь от листания карт, уточнил я.       «Хо», «й» и «а» — дама черви, дважды разорванная пополам и подклеенная скотчем, отчего слово не читалось. «Иннокентий» — король треф, а за ним сразу валет той же масти, «Сынок», рванный наискось. И одна последняя карта…       — Ага, — тихо усмехнулся Я, отлипая от стены. В голосе закралась тревога. — И удивительно, и нет. Что же, за эту историю… Попрошу тебя продолжать быть таким. Но ко мне-       — Не подходить. И не смотреть на тебя.       — Верно, — спешно спустившись, Герой хлопнул раскрытой дверью о стену, врываясь внутрь с раскатистым кличем. — Буду бахвалиться, Я был успешен в эту ночь! Давненько ж планы на эту школу были!       После него зашел и я, волочась сразу к кровати. Двухэтажной, под которой растянулась она… 9 черви — «Твои Демоны». Последняя из карт, отданных мне, была её. Но ни моей, ни Героя, ни даже Бэнски. Был же его красный джокер, я видел тогда.       — Предположить могу, утомились все с дороги, — тонким хрипом разошелся голос Иннокентия, встречая последних из пришедших. — И вижу… осталось четверо из вас.       — Да вот, тем Я и успешен! — широким шагом, высоко поднимая ноги, победно ступал к кухне Герой. — Убийственно постарался.       Их разговор, безынтересный, слышался краем уха из соображений перестраховки. Но кого я хотел услышать, так это её. И потому окликнул:       — Твои Демоны!       — Кто тут Беся? Сам бесишь! — тут же отозвалась чуть изнуренным рычанием девушка, упершаяся лицом в бетонный фундамент. — Стоп, че?       Точно не ожидая иного обращения, Твои Демоны с трудом перевалилась на плечо, поднимая на меня прищуренный взгляд, пробивающийся сквозь спадающие на лицо волосы. Не успев ответить, я оказался перебит заливистым хохотом от мальчика, пытавшегося взгромоздиться на тумбочку, но теперь с грохотом упавшего вместе с ней:       — Сама же так назвалась! — задыхаясь от смеха, Песик гремел тумбочкой, стуча ей об пол и стену, в попытках убрать её с себя (хотя насчет его мотива я сомневался). — Но каждый раз говорить «Твои Демоны» долго! Убегая, легче кричать «Беся, Беся, Беся»!       — Тц! — фыркнув, девушка перевернулась на другой бок, оборачиваясь к стене. — Черт бы с именем. Всё равно бесите…       Не раздражение, но недовольство, синяя обида проглядывалась в её тьме. Совсем небольшая, однако, не подходящая ей. Не к месту ей обижаться. Черный должен вбирать всё без остатка. И если такая ничтожная, отрицательно глубокая, невесомая штучка, как тень, могла чем-то помочь, то попробовать оттенить слабое чувство. Работа не для Героя, но Тени.       — Твои Демоны… — вдумчиво протянул я. Беся зыркнула на меня через угол глаза, оскалившись. — Не сильно и длинно. А подходит лучше.       — Кх, — накинув капюшон, она окончательно спрятала лицо. И с ним легкая синева также стекла в черноту, теряясь в ней. — Блевать хотела на «подходящность», Тень. А тебе языку во рту тесно, что разговаривать тянет? Могу подрезать…       — Может и-       — Что касается денег! — перекрикивая меня и в целом распространяя голос по всему помещению, воскликнул Герой. — Их у нас нет! Я забыл, что ребят мы шли не только бить, но и карманных лишать, — минуя Иннокентия, разговор с которым перешел в публичную речь, Я вышагивал, высоко поднимая ноги. — В сложившейся ситуации… остается только молиться.       — Других вариантов нет? — отчего-то беспокойно вопросил Пятый.       — Нельзя частить где-либо, — щелкнув пальцами, Я понизил тон. Улыбнувшись, он прикрыл глаза. — Вернейший убийца героев — рутина.       Иннокентий хрипло вздохнул. Сложив руки перед собой, иссохшими губами он произнес что-то для одного себя. Покрытое прахом лицо потемнело. Выпрямившись и зашагав к выходу, Пятый кротко промолвил:       — А верующих — церковь.       

***

      Стекло и металл возносились надо мной. Безумный жар, от сотен горящих свечей заставлял глубоко дышать и обильно потеть. Запах воска, обволакивающий пазухи, не оставлял сил ни на что, помимо удержания себя на ногах. И жужжащее у уха хныканье не облегчало положения:       — Вечно Я забывает самое главное, — дрожащим голосом, сгорбившись у меня под боком, лепетал Феня. — Голодом морит и смеётся, умалишенный дурак…       Да, неделя действительно выдалась не сытная. Не только потому, что продукты были на исходе, но и в виду отсутствия того, кто мог сделать что-то сносное с остатками. Иннокентий ушел куда-то один, впервые за моё членство в клубе. С остатками продовольствия пытались шаманить Ромео и Песик, но только попортили продукты и кухню. Несмотря на голодные стенания, Феня не стал подъедать взорвавшееся жаренное нечто с плиты и пола. Шеф, в лице Ромео, тоже побрезговал. И даже Утроба (новонареченная) предпочла сырые подачки Твои Демоны. Но вот помощник повара был вполне доволен результатом, с улыбкой похваставшись своим кулинарным открытием: с такой подачей не придется мыть посуду. Дни проходили быстро и крайне бесплодно — сил дойти до конечных точек вылазок у меня не находилось, а тащить меня оставшуюся часть пути ни Герой, ни Беся, ни Песик, исправно ходившие такой тройкой черт знает куда, не собирались. Оставаясь не у дел, я пребывал в подвале с остальными, пока нас не выдворили за дверь. И послали молиться.       — Идиот, придурок, подонок… Точно тот бомж, поганый проклинатель, с этого же начал! — всё громче слезно причитал Феня, ловя на себя слегка растерянные взгляды прихожан.       — Бомж-проклинатель? — поинтересовался я, подымая к нему недоверчивый взгляд.       — Он самый! — разразился стоном Феня, сжимая руки на остатках волос. — Всё он виноват! Обдурил меня, ещё школьника!        В быстро моргающих, заплывших густыми слезами глазах паренька растекалось прошлое. В каплях, срывавшихся вместе с жалобными визгами, бликами вырисовывались фигуры. В долю секунды, когда те падали, я мог их разглядеть. Слева — мальчик с большим горбом-ранцем, вяло шагающий вперед. Справа — скрюченная в точку запятая. Неразборчивая, помятая. В ней не сразу, с третьей или четвертой слезинки, узнался человек, лежащий на земле, вжав ноги в грудь, а руки — в ноги. И лежал бы он дальше, незамеченный вялым мальчишкой. Но…       — У бедолаги заурчал живот! — язвительно бухтел Феня. — Точно мой сейчас!       И мальчик остановился, обернувшись к урчащей кучке человека. Мальчишка заговорил с ним:       — «Вы в порядке?» — наигранно детским, слащавым голоском передразнивал себя Феня. — Спросил, на свою беду… Сам, никто не заставлял.       Запятая-точка развернулась в тире, распластавшись во всю длину. Раскинув руки вширь, с другого ракурса тире стало крестом. И этот человек-крест сказал:       «В большем, чем кто-либо здесь!»       Мужской голос, явно не принадлежавший Фене, проникал вглубь меня, формируя последнюю грань объема. Мужчина ухмыльнулся, не глядя на мальца, остановившегося около него. Тот же вовсю изучал его взглядом, очевидно, не понимая чего-то. Непонимание — зачаток интереса, которому в Упадке тяжело прорасти. Но пока тот не увял, мальчик удивленно воскликнул:       «Но ты же голоден!»       «Да, я чувствую это, — охотно согласился мужчина, лазурно ухмылясь. — Другие же и этого не чувствуют»       Мальчишка ещё недолго стоял перед ним, пораженный сказанным. Он не понимал и не чувствовал. И именно потому он достал из ранца свой обед и оставил его там, на земле. Сделав это, мальчик бодро затопал прочь, бегом наверстывая задержку в пути до школы. А мужчина усмехнулся. Что на уход школьника, что на возвращение, случившееся днём. Шедший назад мальчик плакал… и улыбался. Шмыгая носом, тот глотал свои голубые слезы, широко улыбаясь:       «Я тоже! — дрожащим голосом лепетал мальчишка. — Тоже чувствую это!»       Этот мужчина был бездомным. Не потому, что ему некуда было идти, нечего делать по жизни, но потому что он хотел чего-то нового. В бытовой круговерти у него не осталось ничего, что позволяло бы почувствовать хоть что-то. И потому он покинул её.       — Так он мне наплел, грязный, мерзкий бомж! — прорезавшись через глубины образов, дошел до меня писк Фени. — И сам дурак, опоздал на автобус.       — Автобус? — не поняв, переспросил я. — А он тут причем?       — Школьный автобус. Пропустил его… не хотел в школу. В этом всё равно не было смысла. Но всё равно послали, — стиснув руки на животе, терпя приступ голода, Феня заскулил тише. — Пешком и наткнулся на него… Стал чувствовать — голод, потому что отдавал ему свой перекус. Усталость, потому ходил пешком туда и обратно. Грязь и холод… когда начал падать в обмороки. Но с тем он перестал принимать мою еду. Наоборот, начал пичкать меня яблоками.       — Ого, — искренне удивился я. — Не видел в магазинах яблок…       — Их там и нет, — хмуро пробормотал он. — У него была своя яблоня.       Яблоня на обочине дороги из города. Её силуэт растекся в слезинке Фени. А в другой, к ней подтекающей — мужчины, что шёл к ней. Из слезинки в слезу, изо дня в день. Мужчина приносил одно яблоко, с улыбкой протягивая его школьнику. С улыбкой, худеющей и бледнеющей на глазах.       — Эти гадкие, кислые яблоки… Так кичился ими, мол, сам вырастил, бросив семечко, въезжая в Упадок, — ворчливый тон Фени был хорошо слышен, пускай голос был тих и слаб. И совсем не жалостлив. — Ну а итог прост…       — Итог? — нечто очевидное, судя по интонации Фени, оставляло меня в догадках. Я затаил дыхание.       — Он заболел, — сине уронил он.       — А, — слегка разочарованно выдохнул я.       — Не прошло и недели, как его не стало.       Что?       — Он умер на улице, несмотря на краденые мной у родителей лекарства, — равным тоном тараторил Феня. — Он и не принимал, всучив мне всю их горсть перед смертью. Подсунул в руки, вместо яблока, что держал в другой руке. Зажал таблетки в моих ладонях, чтобы не смог с ними ничего сделать. И умер.       Умер? От какой-то болезни? На улице? Почему-то эта часть казалась мне странной. В сознании всплыл вопрос, будто сам собой разумеющийся:       — Почему он не пошел в больницу?       — Куда? — недоуменно спросил в ответ Феня. — Идти ему было только к черту! Ты знаешь, что он тогда сказал? Что сказал мне последним!       — Что? — интерес пересилил странность. — Что же он сказал?       — Долгих лет жизни! — вновь привычным взвизгом откликнулся Феня, растирая заслезившиеся глаза костяшками сжатых кулаков. — Этот поганый бомж! Умер, а мне — долгих лет! Папа с мамой кашляли, чихали, загибались да и загнулись, а мне — долгих лет! Проклял он меня! Проклял меня! Проклял! Чувствовать всё — а для чего?!       Истеричные вопли снова навлекли внимание окружающих, но уже не только прихожан. К нам быстро подступил мужчина в белой робе, с шепотом обратившись к Фене. Настолько тихим, что я не разобрал его, но почти сразу послышался ответ Фени:       — Ответные меры?! Особые ритуа-       — Ш-ш-ш! — как ошпаренный, протяжно прошипел священник, зашторив рот Фени рукавом.       А голодному человеку палец в рот не клади, руку к нему же не приставляй — в тот миг челюсть сомкнулась, сжав в себе обернутую тканью ладонь. Священник не закричал, но фыркнул, слабо отталкивая от себя Феню. Не очень успешно. А потому сюда поспешил другой, хрипом пыльного горла воззвав к спокойствию:       — Позволь мне, брат Иаков, — Иннокентий подхватил Феню за предплечье, отступая с ним вглубь храма. — Помочь сей заблудшей душе обрести покаяние и с тем почтительное безмолвие.       — Уж постарайся, — угрюмо произнес Иаков, мимолетно оглядываясь на уходящих. — Что же за невезение такое.       На меня, стоящего без движения и слова, он и не посмотрел, оглядывая кучки посетителей. Высмотрев кого-то, говорящего вслух, он чутка воспрянул, став поправлять свой белый балахон. И я решил присмотреться к тому, кого это он приметил…       — Должно быть, это больно! — с грохотом упав на колено перед недоумевающей девушкой, разразился Ромео. — Сказать могу по вашей ране, больно было!       — Чего?! — недоумение перетекло в возмущение. — Я в порядке! Всего-то пара морщин, ну не накрасилась я! Но вот у тебя точно что-то не в порядке, больной!       — Нет-нет, что вы, ваши морщины не делают вас нисколько менее красивой! — глубоко вздохнув, сложив руки на сердце, он тут же выкинул их вперёд, беря прихожанку за руку. — Наоборот, ваше лицо — небесный лик, что мог быть только даром миру с неба… Упав с него-       — На голову больной! — вырвав свою руку, к которой парень стал клониться точно для поцелуя, из хвата, девушка отвесила Ромео громкую пощечину. — Не разбивала я лицо… Нормальное у меня лицо, я столько за него горела! А вот ты сгоришь черным пламенем…       — Тише, — вновь вмешался Иннокентий, с заметной спешкой обогнав пару других служителей храма, шедших к конфликтной паре. — Прощение — великая благодетель. Она будет питать твоё пламя, коль сменишь гнев на милость.       — Не буду я к нему мила! — лишь громче разразилась дева. — Гореть ему быстро и тускло…       Пятый ничего не сказал, лишь едва поклонившись своим «братьям», что наперебой подклинивались к прихожанке, что-то шепча. И Иаков успел подойти, но не первым. И чтобы они ей не говорили, кричать она перестала. Её лицо скрылось за робами священнослужителей, но мимо них просачивался блеклый пурпур, разошедшийся в воздухе от неё. Мне слегка захотелось подойти к ней, чтобы почувствовать его, познать. Однако зачем? Феня тоже чувствовал — голод, усталость, холод. Но теперь, вполне их прочувствовав, он не знал, для чего это было. Нет, не чувствовать мне хотелось. «Чувства» — 7 букв. Но в «главном в жизни» было только 6. Смерть? Деньги? Любовь, сон и сон, верить? Нет, всё не то…       В надежде понять, что же всё-таки было верным ответом на этот вопрос, я продолжил наблюдать. Прихожане ставили свечки и смотрели, как они горят. Кто-то недолго, зажег и ушел. А кто-то долго — даже не зажигая, просто подойдя и смотря на огонь. Было много разных секций с рядами свеч. Все обычные, бледные оранжево-желтые огоньки. Серость упадка доставала и сюда. Хотя стоило отметить, что легкие колебания разных чувств ощущались. В отличие от улиц, по которым я бродил раньше. Но в отличие от клуба — здесь они были куда слабее. Постепенно, я начал различать более сильные и присматривался к их источникам. Прихожане, что долго стояли подле свеч, нетерпеливо переглядываясь. От них исходили всплески, стоило священнослужителям подойти к ним и заговорить. А затем они в паре — священник и прихожанин — проходили к небольшим кабинкам, где запирались. И тогда волны поднимались особенно часто и колебались значительно.       — Интересно, — потихоньку подходя к одной из таких кабинок, протянул я.       — Правда? — вопросил надо мной, рассыпавшийся частичками праха голос. — Ты бы хотел исповедаться?       — Истинно так, — ответил я Иннокентию, останавливаясь в паре метров от манящей прибоями кабинкой.       Что-то игривое, озорное, чуть-чуть склизкое обдавало меня с каждым небольшим всплеском. Чувства не приятные, но интригующие. Но и с другой стороны стали доходить колебания. Беспокойные, тянущие, неприязненные. И их источник был ближе и яснее — Пятый. Но почему? Спросить не успел — раздался легкий стук, а затем двери кабинки открылись. С одной стороны вышел служитель храма, с другой прихожанин. И их подменили мы. Внутри же… оказалось темно и даже более душно, чем снаружи. Присев, на ощупь найдя место, ногой я тоже что-то нащупал. Оно покатилось по полу, ударяясь об стенку. Подняв это что-то, я понял — свеча.       — Тут какая-то свеча, — с глубоким вдохом произнес я, чувствуя, как голова начинает кружиться.       — Вероятно… обронил. Предыдущий… — отчего-то Иннокентий будто давился словами.       — Стоит вернуть? — поинтересовался я.       — Нет, не надо, — с тяжестью, но достаточно быстро сказал Пятый. — Знаешь, Ты был вызван мной на исповедь не без причины.       — Я- — осекшись, я тут же поправил себя: — Ты согрешил?       — Нет… Твое поведение даже слишком почтительно, — протяжно вздохнул Иннокентий. — Феню и Ромео укрыл быстро, потому что они дали повод. Таков был план… Но Тень теперь здесь, потому что другого повода увести тебя с глаз не нашлось.       — План? — я едва припоминал, что мне довелось слышать за эту неделю. Сил не было ни слушать, ни помнить. — Мне надо было шумно себя вести?       — Полагаю, на то был расчет, — подтвердил тот, становясь спокойнее. — Но, скажу честно, мне ярко, что Ты не стал делать чего-то подобного. Неприятно наблюдать такое поведение в храме. И, дабы и дальше относиться к нему почтительно, следовало бы не совершать лжи, одного из греховных действий. Ты бы мог… по-настоящему исповедаться. Несмотря на то, исповедальня редко используется так…       — Исповедаться?       — Это не обязательно. Мне таково ведь и не положено. Не святой отец, не в праве отпускать грехи.       — Не в праве? Нам нельзя здесь быть? — удивился я такой непоследовательности со стороны Иннокентия.       — Можно, — успокаивающим тоном ответил он. — Но… тут все непросто. Любой служащий может занять будку. И потому мне должно было уйти отсюда.       — Из будки? Сейчас?       — Нет, из храма. Раньше… — со слабой горечью проговорил Пятый. — Поскольку мы будем тут сидеть, я исповедуюсь тебе, Тень.       — Мне? — с легким недоумением вопрошал я. — Ты?       — Да, Ты. Герой поручил мне кое-что о тебе узнать. Взамен, как велит в подобном случае моя вера, мне должно открыть себя тому, кого собираюсь познать. Коли… это не будет противно твоей воле.       — Нет, — открывшаяся возможность поражала, а от того её потеря казалась ужасным исходом. — Тень готов слушать тебя.       — Что Тень желает узнать? — смиренно произнес Иннокентий.       — Почему… — припомнив последнюю нераскрытую им мысль, я спросил: — тебе должно было уйти отсюда?       Вглядываясь в решетчатое окошко, отделявшее мою часть будки от его, я едва мог разглядеть губы Пятого. Они выделялись, ведь с них при движении сходили облака пыли. Они, закручиваясь туманными вихрями, в серой тьме образовывали картину. Движущуюся, точно живую. Но в сути своей — мертвую. Порожденную прахом.       — Ещё в бессознательные годы стал сиротой. И домом мне стали здешние стены. В них рос и воспитывался…       Мальчик на коленях перед свечой. Её пламя, струящееся вверх, заполнило всего его. Ведь бытие — есть горение. Душа — пламя, тело — свеча. Таково учение этого храма — Огня Жизни. Маленький воспитанник горел этой верой, зачитываясь писанием, внимая благодетелям и смиряя стремление к порокам. Изо дня в день он служил храму, горя верой и трудом. Общаясь с прихожанами, он всегда учтиво спрашивал, с каким горением они пришли, на что хотят воспылать и к чему стремятся полыхать.       Ставя свечи, можно желать благополучия, здоровья и долголетия душе. Своей или открытой тебе — близкой. И каждому прихожанину, каждому брату и сестре этот мальчик желал стать таким, близким, чтобы ставить за них свечи. Продлевать их горение в этом блеклом и тусклом мире за пределами храма. Но не все ему открывались:       — Случалось, что моя улыбка злила людей и выводила на крик. Они не хотели ставить свечи со мной, идя к другим служителям. Меня это не обижало… — лик Иннокентия дрогнул в неприятном колебании чувств, нарушая и пыльный мир, рассыпавшийся перед ним. — По меньшей мере, не держал обид, так как добродетель — прощать. Кому открыться — выбор каждого. Не мне судить.       Но не в суждении и не суждении крылось разочарование. Оно таилось на фоне, присутствуя с самого начала. Но не обретая ясной формы перед маленьким служителем. Он рос, веря в добродетели, которые нес в живом, горящем сердце. И его пламя затрепыхалось от услышанных в один день слов:       — Шепот шел по залу, неясно от кого. Но в нем было зловещее — проклятия.       «Слышала? Можно ведь и другого желать! Ты к ней добра, а за спиной она такое говорит… Есть управа на предателей. Горящее ночью… Проклятое пламя».       Юноша, выросший на учении о добре и любви к ближнему, не мог поверить в такие слова, звучащие в стенах его дома. Должно быть, это просто прислышалось разок. Разок… что был первым. Но не последним.       «Он ведь достаточно пожил… а жена его молода и красива. Неправильно, что он её к себе так привязал. Здоровье незаслуженно хорошее у него. Ты лучше свечку не ставь… Не сейчас. Ночью, зажжешь проклятую…»       Нет! Это неправда, просто слух. От нечистого, от лживого, от испытывающего веру зла. Нет такого пламени, что могло бы вредить. Ведь пламя — бытие, жизнь. Нет такого прихожанина или служителя, что поддержал бы дурные намерения — грех! Но и подле исповедальни слышал юноша молву:       «Приобретете две моровых свечи — уродство уступлю за полцены».       Пламя юноши разгоралось в груди. Не мог терпеть таких отвратительных слов, будь даже они обманом слуха. Горел он тем сильнее, чем более пытался смирить себя. И несмотря на запрет, в ночи спустился в зал, развеять гнусные сплетни. Однако… все свечи, что горели при службе, оранжевые огоньки… Их не было. Ни одного. Разлились розовые, красные, желтые… зеленые, фиолетовые, синие… Всё вперемешку горело, выше и ярче, чем днем! Служба шла, здесь были люди. Прихожане, которые не ладили с юношей. И служители, что ходили в кабинки с ними. Нет святого отца. Есть бумажки, которые передавались из рук в руки, быстро горящие свечи и ими освещаемые лица. На них губы тянулись вверх, изгибаясь оскалами, от которых схватило дыхание. Юноша не мог пошевелиться, не мог издать звука, не мог ничего… Он просто стоял в оцепенении, наблюдая ночное служение… греху.       — Ещё несколько дней… пребывал в упадке чувств. Не мог служить с прежним рвением, пока видел картину той ночи перед глазами. И потому… обратился к святому отцу.       Юноша, несколько раз подходя, уговорил его принять его в исповедальне. Занятой глава храма уделил ему время, как во времена его детства, когда мальчишка ещё учился благодетели и иногда проказничал, каялся. Юноша, чье прежде разгоревшееся пожаром пламя, теперь маленьким огоньком колыхалось от беспокойства, поделился увиденным с отцом. С человеком, что был ему как таковой. Что дал еду и кров. Что воспитал и дал веру, которая вела его до этих самых пор. Выслушав сбивчивую, смущенную и смятенную речь о цветном проклятом пламени, порочащем храм Огня Жизни, он глубоко вздохнул и сказал:       — Ты серьезно?       Пламя юноши застыло. Точка, горящая на самом кончике фитиля, стянувшаяся в маленький шарик, неколебимый ничем. Непонимание накрыло огонёк, позволивший себе спросить:       — О чем вы, святой отец?       — Веришь в огонь. Всё ещё? В эти сказочки…       — Конфессия Огня Жизни, берущая начало от Гераклита, учит-       — Тому, как зарабатывать деньги на воске и нитках. Чтобы обеспечивать себя и всяких бродяжек, даже здесь умудрившихся не найти себе занятие. С нулевыми требованиями и избытком рабочих мест, — он говорил, не сдерживая раздражение и презрение, которые испытывал к братьям и сестрам исповедовавшегося юноши. — Это же каким бездарем и идиотом надо быть? Не меньшим, наверное, чем тому, что ещё и верит в это. Знае…       Мужчина продолжал говорить. И говорил ещё долго. Но юноша его не слышал. Его бытие… окончилось. Слова ли, взмахи руками или дыхание мужчины — не суть важно, что именно. Эта исповедь задула его пламя. Оно потухло — юноша умер.       

***

      Исповедь закончилась. Иннокентий молчал, и я тоже. Не знал, что сказать. У меня не осталось вопросов. Все было увидено в клубах пыли. Даже то, как юноша ушел из храма, проведя себе похороны вне его. Посыпав пеплом главу, он сел и ждал смерти тела. Ведь его дух уже погас. Но дни шли, шел и Герой по Упадку. Обсыпанного пеплом с ног до головы Иннокентия, морившего себя голодом перед внушительной горкой подношений от прохожих, он увел вместе с ними. Так как забрать только их — кража, ведь переданы они были не ему. Кража — грех, пускай украденное и не было востребовано. Подарить подношения Герою было некому — трупы не дарят ничего живым, это тоже грех. Вот и осталось мертвецу пойти за красным знаменем смерти.       — Что же, — неуверенно протянул я. — Открытие тебя мне… случилось. Можешь спрашивать, что хотел узнать Герой.       — Это может подождать, — внезапно ответил Пятый. — Зал стих. Служба окончилась. Пора отпереть ребят.       Тихо выбравшись из будки, я было последовал за ним, но… не мог его увидеть. Несмотря на множество горящих свечей в центре зала, на краю, где были мы, темно. Что с открытыми, что с закрытыми глазами — видно одинаково. Однако выдержав их некоторое время с закрытыми, я почувствовал слабые волны — умиротворение. На него и пошел. И вскоре моя рука оказалась взята чужой. Не став задавать вопросов, полагая, что шуметь было нельзя, я не сопротивлялся. Меня вскоре остановили, отпустили и, судя по звуку, что-то открыли.       — Можете зажигать, — едва слышно прошептал Пятый.       — Наконец-то, будет свет, — мелодично протянул Ромео. — Ждали этого сто лет…       — Ура! — разразился криком… Песик.       Стук, вероятно, чьего-то тела о стену, а затем и активного копошения двух людей, один из которых с переменным успехом закрывал другому рот, в полнейшей тишине пустого храма были громки. Но они не смогли полностью заглушить тяжелый вздох Иннокентия, после которого ребята стремительно стихли.       — Это всё Пес, — тараторящим шепотом объяснился Шекспир, чиркая спичкой, следом поджигая свечу. — Темнот не снес.       — Тяв, — куда тише, но всё ещё громче всех отозвался Песик.       В колышущемся свете пламени проглядывалось его лицо, тут же, стоило на него посмотреть, растянувшееся в улыбке. А я припомнил, что он тоже шел с нами в храм, да только его сразу отвели в сторонку, когда он колесом повалил на пол человека и в качестве извинения облизал ему лицо. Уж думал, что это мне только привиделось с голоду и усталости. Но теперь я снова мог разглядеть и его, и крошечную дверку, открывающую пространство внутри стены, из которого нужно было выползать сильно сгорбившись.       — Соня в порядке? — спросил Иннокентий.       — Тут и Соня? — вот его я точно не помнил, идущим с нами. Его вообще не было видно в ту неделю… Как и обычно, в прочем.       — Соня? — удивился Ромео, тут же фыркнув и накрыв лицо ладонью. — Засоня… Поработал славно, вот с тем и прилег. А Феня не работал, но рядом с ним залег.       — Соня! — падая на четвереньки, Песик пополз обратно в застенки, тормоша лежащего у самой стены парня. — Вставай!       — И Феню пни, — добавил поэт. — Сияй в ночи…       — Не надо! — проскулил тот. — Сам вылезу, не трогайте… Не мучайте почем зря.       Но вылезать им не понадобилось. Вдруг далеко позади послышались шаги, и Иннокентий молча затолкал нас всех назад, прикрывая за собой дверцу. Что удивительно, свеча продолжала гореть, возвышаясь над нами в поднятой руке Ромео. Снаружи послышались шептания. Через щели закрытой дверцы, в свете рядов обычных свечей стали показываться фигуры в балахонах… уже не белых, как на утренней службе. И не серых на подобие того, в котором ходил Пятый. Они были черными. И эти люди в черных механически тушили свечи небольшими лопатками. Одну за одной, без раздумий обрывая их горение.       — Проклятая служба? — предположил я, надеясь на ответ Иннокентия.       — Какая-какая? — спросил Ромео, прижимаясь к дверце вместе со мной. — Думал, тут у нас церквушка — оказалось шабаш ведьм. Святость — новая ловушка для отцов и сыновей.       — Никакого ведьмовства, — опроверг Пятый, недовольно хрипя. — Это не должно быть надолго, но попрошу набраться терпения.       — Вставать… — внезапно подал голос Соня. — Надо?       — Не надо, — заверил Иннокентий.       — Уже не надо! — хихикая, добавил Песик. — Мфпх…       — Хватит… Нас же найдут! — взмолился Феня. — Перестань кусаться, больно, больно, больно…       Тяжелый вздох. Он уже узнавался мной безошибочно. И не только мной. Все стихли и будто бы перестали даже дышать на какое-то время. Было очевидно, что посещения храма не было для Пятого приятным, ностальгическим визитом. Но как вообще так вышло, что он вернулся сюда, да не один, а с такой толпой… Становилось интересно.       — Герой послал нас молиться? — спросил я.       — Я повелел кое-что тут сделать, — тихонько сказал Шекспир. — Кое-что такое, о чем не сказать…       — Что?       — У меня были условия, которые он согласился соблюдать, — неожиданно вклинился Иннокентий. — Одно из них — мне не должно знать, что вы будете делать. Особенно, если это против моей веры.       — Такие дела, — продолжил Ромео. — Ещё и не всех пустил он сюда.       — Только тех, кто не свершал тяжелейших грехов, — пояснил он.       — По меньшей мере, у него на глазах… — шепнул мне на ухо поэт. — Вот же страх, каков страх… Оставить святошу в слезах.       — Мертвые слез не льют, — смиренно произнес «святоша». — Но слух… мой не глух.       — О, тогда становится ясно, отчего так долго шла ваша «исповедь», — чуть язвя, ответил Шекспир. — Всякое возможно наедине… между мальчишкой и священником.       Иннокентий остался безмолвен. Волны, исходившие от него, стихали, становясь всё менее различимыми. А вот с другой стороны они участились — синяя тоска чуть покраснела, омыв меня недовольством. А вместе с тем Ромео дернулся, задев меня плечом, и ойкнул:       — Кхм, впрочем, — слегка покашлял, поэт глубоко вздохнул. — Не наш то случай. Не прав, каюсь, грешен. За то извиняюсь, Пятый. Искренне…       Повисло молчание. Искренность Шекспира не вязалась с неуверенностью в голосе, проникнутом некоторой неловкостью. И хоть остальные в целом с этим смирились, утихнув телом и душой, в нём беспокойство, наоборот, разрасталось. Легонько настукав ритм подушечками пальцев по стене, стесненно дыша, Ромео шепнул:       — Нет, ну правда, мне жаль… — вкрадчиво, со слышной грустной улыбкой, заверил он. — Очень. До того, что на деле хочу доказать. А искренность подкрепляется искренностью. Позволь покаяться… в своём главном грехе. Можно?       — Позволь сказать, что я не священник. Лишь послушник, потому и не могу… — серьёзно восприняв стремление Шекспира, с легкой горечью в клубах праха говорил Иннокентий.       — А я не верующий, так что всё честно, — спешно, с усмешкой перебил он. — Прости меня, папочка, Ромео был плохим мальчиком…       — Прошу не принимать за грубость, но на исповеди принято говорить «прости меня, святой отец, ибо я согрешил», — неожиданно активно поправил того Пятый.       — Да, звучит правильней, — сопровождая слова капелью пальцев по сухому дереву, поэт продолжил: — как бы то ни было, Ромео очень плохой мальчик. Стремясь к влюбленности, не желает любить. Ведь любить — то страдать, а страдать — то любить. Мною же движет похоть, и страсть моя запретна. Мне не должно любить её, но сознание того покоя не дает, лишь яростней сердце рвётся.       После тех слов образовалась пауза. Никто не говорил, но звук был. Стук да стук, ускорялся ритм, принимая складный вид. Глубоко вздохнув, Шекспир уверенней, пускай всё так же тихо, заговорил:       

Не знаю, не помню, в одном городке…

      

Да ладно, в Упадке, не скрыть того мне.

      

Жил мальчик в простецкой семье:

      

За барной стойкой отец, мать на шесте.

      

Уважаемые люди, вполне…

      

Далек был мальчишка от чувств высоких,

      

Не знал ни строки из стиха.

      

Сидел на работе он у родителя,

      

День подле матери, день у отца.

      

Всяко одно кругом…

      

Пьянство, разврат, рыготня и плевки,

      

Ни капли романтики с ним.

      

И вроде забавно, и вроде смешно –

      

Все люди желают одно:

      

Скорее напиться,

      

Скорее забыться,

      

За кружкой да за кружением…

      

Раствориться в своём окружении.

      

Тут и мой грех, пьянство и похоть,

      

В могилу свели, уж поздно охать!

      

Умер в тринадцать лет…

      

Кара свершилась, не стало меня-

      — Тебе 17 уже, — ворчливо перебил стих Феня. — И живой ещё, как бы не было жаль… А «строки из стихов» твои с первой же встречи нашей меня достали. Ложь — твой грех, ей меня в клуб затащил…       — Клеветник! Да в жизнь не врал, лишь умело сочинял, — потеряв серьезно-драматичный тон, с которым начинал, Ромео с улыбкой напевал дальше. — И тебя привел же в клуб, обещав молчать…       — Ну и когда молчал?! — жалостливо разразился Феня.       — Во всю дорогу до него! — оправдательно воскликнул поэт. — А затем опять — песню сочинять… да то лишь чтоб повод тебе дать — снова браться умирать!       — Будто мне поводов не хватает… — приглушенный скулеж Фени растекался тоской под глазами. — Уж второй год жалею, что не перетерпел головную боль.       Обернувшись на него, несмотря на темень, я видел слезы. Темно-синий омут, вобравший в себя сцены прошлого. Как мальчик падает с крыши… прямо на чей-то балкон. Сквозь боль и кровь, он перелез его ограду и снова падает… до дерева, медленно просачиваясь через его ветви, ломающиеся и разлетающиеся в сторону. И только покинув его объятия, он наконец касается земли. Весь в царапинах, истекая кровью. Страдая, но не умирая. Неудачный выбор места — всего 5 этажей. Дрожащими руками схватившись за голову, мальчик протяжно стонет. И это зря… Так на него и набредает Шекспир. Пальцы бьют по струнам, губы расходятся и сходятся, льётся песнь.       — Если бы только умер там… Да как терпеть было тебя! — хныкал в настоящем Феня, в слезах согласившийся пойти за ним.       Выбросив инструмент, былой Ромео подхватил Феню под плечо и заковылял с ним до клуба, молча улыбаясь. Вот, как это было…       — Вы в клубе уже два года? — вмешался в разговор я.       — Мучительно долго… — рыдал Феня.       — Ни много ни мало! — подтвердил поэт. — Третьим был, Героя и Хозяйку встретив. Четвертого привел, плаксивого на травке заприметив.       — Хозяйку? — обрывки карты сложились в голове. — Дама черви…       — Дама? — вдумчиво протянул Шекспир. — Да, вполне. Но черви? Как «сердца»? Ну, быть может всё, отрицать уж глупо. Но мне другая дама сердца дорога до жизни!       Его слова мне ничего не сказали, лишь сотрясая воздух. Тем больше внезапно всплывшая Хозяйка увлекала мысли. Если подумать, то кому и знать о Хозяйке, так это ему…       — Песик, кт-       — А что за Хозяйка? — прежде и громче меня спросил непоседливый рыжик.       — Тебя ещё не было с нами, — тишайше прохрипел Иннокентий. — Когда не стало её… Сам знал совсем недолго. Чуть более месяца.       — Ага, ведь сам способствовал её смерти… — неожиданно промямлил Феня.       — Прошу… — пыльный голос несвойственно дрогнул, — прощения?       Недоумение едва взволновало покойную душу Пятого, с беспокойством сглотнувшего ком праха, скатавшийся у корня языка. Феня фыркнул, махнув рукой.       — Не в упрек. Завидую, вот и всё. Ей легко стало уйти, стоило привести эту… маньячку.       — Маньячку? — неужели он о ней?       — Были те события кровавы и страшны… — стук-перестук сошелся с рифмой. — Давай-ка уж поведаю, слушай-слушай — Ты.       

От клуба сотворения — месяц шел шестой.

      

Демоница тоже была у нас шестой…

      

Хозяйку-то, Хозяюшку, Маленького Принца

      

Уж отчего-то невзлюбила эта Демоница!

      

Было у Хозяюшки полным-полно зверей:

      

Кошка и собачка, жук и воробей,

      

Какая-то змеюшка, дождевой червяк,

      

Маленькая ящерка и жирненький хомяк…

      

Их всех она любила и оттого жила:

      

«В ответе за всех тех, кого так нажила».

      

Мила была девчушка, но слишком уж глупа…

      

Услышав речи Беси — ни чуть не поняла,

      

Что стоило страшиться её угроз и рыков,

      

Не пытаться подружиться, а прятаться и ныкать.

      

Дальнейшее случилось за столь короткий срок!

      

Без дня лишь две недели,

      

Пропали её звери!

      

Первой не стало кошки…

      

В крови нашли ножи

      

И всё девичье личико с ухмылкой в тридцать два.

      

Та смеялась, другая плакала, схороня зверя…

      

«Ненавидь меня» — кричала Беся,

      

«Всю жизнь ценю» — с объятием сказала принц.

      

То было первый день, не стало во второй

      

Ещё пару других зверей, ой-ой-ёй-ёй-ё-ёй…

      

И прятать вроде бы пыталась,

      

Но ни черта не получалось!

      

Зарезали, забили, кого-то раздавили.

      

Ко дню тринадцатому осталась только крыска,

      

Маленькая, худенькая, носимая под сердцем.

      

Хранимая Хозяюшкой, как зеница ока,

      

Что стало для Беси подстегивающим перцем!

      

Её она достала во мраке ночи…

      

И даже подождала утра и очень

      

Безжалостно с Принц поступила:

      

Перед глазами её подушила.

      

Не видать было страшнее лица,

      

Чем в то утро у девы добра…

      

В попытках питомца забрать

      

Схватила сама, и Беся тоже резко — хвать! Бах!

      

И вот… в разных сторонах

      

Голову с туловищем - назад не собрать.

      — Ну хватит уже… — тихо взмолился Феня, закрыв руками уши.       — Попрошу тоже-       — И что же они дальше? — перебив Пятого, спросил я, желая услышать всё. До конца.       

Тушка была бы в слезах…

      

Будь всё, как всегда.

      

Но слез не хватило, увы и ах,

      

Кончилась Хозяюшка!

      

Не упало с глаз ни капли,

      

Лишь улыбка на губах.

      

«Спасибо» — бросили они,

      

Засыхая, а в пустых глазах

      

Отразилась вся боль, вмиг ушедшая

      

Вместе с ней, вверх по лестнице.

      

Вечером того же дня,

      

Потрепав Героя по макушке,

      

Покинула мир она…

      

Хозяйка без единой зверушки.

      Песня оборвалась с последним отстуком пальца. В тишине я остался наедине с мыслями. И те не особо клеились. Хозяйка, дама черви — с улыбкой ушла на смерть, потеряв причину. Её одолела Твои Демоны — 9 черви. Это значило… что «игра» велась тут явно странная. Бессмысленная, как по мне. Ничем не лучше глупых ритуалов, что велись по ту сторону дверцы. Или школьных издевательств под лестницей… Разве это стоило своего времени и сил? Разве что-то из этого было главным в жизни? Мне ничего не было понятно. Оставалось задавать вопросы:       — Как это связано с покаянием в грехе?       — Мм? — безмолвно переспросил Ромео       — Твой главный грех, искренность…       — А! Да никак, — чуть усмехнувшись, Шекспир возобновил трель из стуков, беря размеренный ритм. — Каков дурак — уйти от темы просто так… Всё Феня да Песик сбивают с пути, до сути дойти не легко, погляди.       — Может… попробуешь?       — А Ты у нас главный? Не знал, ой, не знал! С меня песня за песней — с тебя ни шиша! Обо всём распинаюсь, тебе хоть бы хны… Ни слова хорошего Ты не скажи.       А мне… сказать нечего. Вопросы оставались, но требовать не имелось возможности. Хвалить его? Но за что — придумать не мог. В голове только вопросы, ни слова о том, как сложена рифма или подобран слог. Об этом не знал ровным счетом ничего.       — А МНЕ ОЧЕ— — прямо над ухом раздался вскрик Песика, тут же заглушенный руками поверх рта.       — Тише, черт вас дери, пришибленные… — едва различимым шипящим шепотом тараторил Феня.       — Действительно впечатляет… — столь же тихо проронил Иннокентий. — Как легко всё проходит. То, что Соню не заметили за всё дни, что он выносил с этой кладовой муку… То, как всех сюда завел. И все эти разговоры…       — А то, что тебя взяли в служители спустя полтора года, не удивляет? — уточнил Ромео.       — Огонь Жизни, как природное пламя, принимает в себя всё и всех. Нет того, что не может гореть…       — Что насчет воды? — спокойно спросил поэт. — Она столь же изменчива как огонь, если не боле.       На это Пятый не нашел что сказать. И Ромео продолжил свои рассуждения:       — Если бы меня спросили, что есть первоисточник жизни… Сказал бы, что это вода. В ней мы рождаемся, ей мы омываемся — а чистота делает нас живее. Любя, мы ей обмениваемся…       — Обмениваемся? — непонятливо спросил я.       — Через поцелуи… или плевки, как-то бывало у меня! — громко, но будто не желая того говорить невольно кривился он.       — С «дамой сердца», дорогой до жизни? — тут же припомнил я.       — Ох, Ты всё же слушал! — розовый свет снаружи пробился сквозь щели дверцы, падая на тонко улыбающееся лицо поэта. — И ведь точно… Мой грех — моя любовь.       

Её любил, любовь моя, быть может…

      

Никогда не угаснет насовсем.

      

Но пусть она её уж не тревожит –

      

Обречен поэт, он сдался тем,

      

Что более её не видит,

      

Не знает, где она и с кем,

      

Не хочет знать, но в тоже время хочет,

      

Влюблен, а вот любить — не может.

      

Потому-то и люблю стихи…

      

Всё сказанное в рифму смысл начинает иметь:

      

Мы слышим стих — и сразу правильны слова,

      

В них истина глаголет, от них кругом голова…

      

Мы уверены в них более чем в том, что знает разум.

      

И потому — влюблен в стихи.

      

Но вот поэзия… противная вещица!

      

Смыслов настоящих она мастерица.

      

То, что поэзией говорится,

      

То природа, родина, любовь…

      

И вся прочая важная морковь.

      

У поэтов настоящих и поэзия такова,

      

Но а в простых стихах… она бывает никакова.

      

И вот стихи и поэзия, как влюбленность и любовь:

      

Первые так просты, легки, что хочется их вновь,

      

И вновь, и вновь, и вновь…

      

К ним возвращаются, улыбаются и стесняются,

      

С ними смущаются, целуют и обнимаются!

      

С ними всё очень просто, с ними лишь счастье и радость.

      

Но а вторые… та ещё пакость.

      

Сложно любить, коль не любовь, а созависимость.

      

Что это такое? Попробуй, остановись!

      

И грудь разрывается на части,

      

Из неё вырывается пластик,

      

И уже он как капа в пасти…

      

Сложно? А то лишь начало…

      

В поэзии и это ещё мало!

      

Рифма отступает на третий план,

      

Поднимается флаг, развивается клан…

      

Клан — как семья или группа,

      

Схема образов, цирка труппа!

      

Ты уверен в себе, биотульпа?

      

Такова уж… mea maxima culpa.

      Тяжело дыша с блаженной улыбкой, Ромео смолк. И у меня не было слов, так как едва ли мне было что-то понятно. Песик было разразился то ли смехом, то ли криком, но его сдержал Феня. С образовавшимся молчанием, я смог услышать, что стихло всё и снаружи. Прошло достаточно времени и новых свечей уже не зажигали. Приглядевшись через щели, мы установили, что и ночная служба подошла к концу. Возможно, это случилось и раньше. Аккуратно выползая по одному, пинком подняв Соню, мы оставили Иннокентия в кладовой, так как таков был указ Героя. Его своеобразно передал Шекспир:       — Подобно моей даме сердца, нам уготовано красть. Но не моё сердечко, а всяко, что к полу не прикручено и имеет ценность для нас. Что съедобно, что можно использовать как ставку в бойцовском клубе, что просто понравится — не стесняться, рисковать, всё же цель клуба — героически и не очень помирать. Лишь по совести — Пятого запереть, на его глазах не воровать и святыни не попирать.       Поначалу мне показалось это глупой идеей, ведь храм — не магазин, чего тут нужного? Но обойдя его вдоль стен, найдя пару других кладовок, а также заглянув в короб для пожертвований и кассу свечного магазина, представлявшую собой простой выдвижной ящик, я был вынужден пересмотреть своё мнение. Становилось немного жаль, что я едва ли мог унести что-то более тяжелое, чем стопку бумажных купюр из кассы. Справедливости ради, она была тут самым ценным активом, но её передали Фене, как доверенному в обращении с деньгами. И я остался с пустыми, ослабшими от голода руками, не способными поднять что-либо.       — Эх Ты, лодырь, как же так… Слушал всех, а сам — простак! Простоишь на месте, да? И уйдет твоя звезда… — нагружая плечо мешком крупы, Шекспир довольно сыпал рифмами. — Трагедия Сони, ведь не твоя. А не «любит — не любит» — как у меня?       — Ну а что твоя «звезда»? — было тяжко его слушать, даже тяжелея Героя в первую встречу.       Но всё же у него был свой ответ. «Любовь» — главное в жизни, шесть букв. Это оставляло простор для изучения, которым я мог заняться, покуда другое было недоступно.       — Хотел бы, чтобы она была звезда, — печально протянул Ромео. — Но она скорее Мэри.       — Мэри?       — Прекрасная Мэри впервые пришла… На праздник меж первых красавиц села. И так далее до того, как была извращена в нечто иное.       Смерив его непонимающим взглядом, я, на удивление, добился объяснения:       — Стих Уильяма Блэйка. Даже Беся знает его, мне лишнюю кличку прицепила, а тебе стыдно быть должно! Но не в том дело…       — А в чем?       — В том, что только это иное, безобразная Мэри, могла бы, наверное, любить меня. Но нет, она — прекрасная Мэри. Не любит, потому и прекрасна. Только такую… — отведя взгляд, он сделал паузу, стиснув зубы. — Наверное, могу любить я. Как бы не было противно сознавать свою ничто-       Наш диалог прервал грохот дверей. Главных дверей храма, входных. Закрытых на засов. Казалось бы, отлично, кто бы там ни был, мы можем скрыться, пока он нас не обнаружил. Однако таких мыслей не возникло у Песика, покатившегося к дверям колесом с криком:       — Кто же это? — ловким взмахом пятки сбивая задвижку на двери в открытое положение, он с хохотом приготовился встречать гостей. — Дайте глянуть!       — Издеваешься?! — обреченно воскликнул Феня.       Шекспир лишь посмеялся, сбрасывая мешок на руки и начиная медленно раскручиваться. Кажется, вдохновение подсказало ему бросить им в незваных гостей, чтобы задержать при побеге. Весьма разумно. Но мешок не долетел, да и гость оказался один. Под дробь рассыпающегося под ногами пшена красная фигура громогласно объявила:       — Я тут подумал! — знакомый голос притянул взгляд, который я тут же неудачно попытался отстранить. — А случается это крайне редко… В общем, не геройское это дело — в крысу красть! А потому, объявляю нынешний поход официальным грабежом Клуба Юных Самоубийц! Желающие нам помешать — желайте, и желаю вам удачи!       Дело пошло быстрее, так как он принес рюкзаков, сумок, пакетов и даже очевидно самодельную тележку (из поддонов и двух половин сломанного скейтборда). Пятый был выпущен из кладовки и допущен наблюдать за происходящим. Не обязанный помогать, он всё же оставался, в основном стоя на месте и смотря на иконы. Но время от времени Иннокентий искоса поглядывал на горящие свечи. Бессчётные цветные огни, в рядах которых едва оставалась парочка обычных. И в какой-то момент Герой подошел к ним.       — Хм… — глубоко склонившись над пламенем, точно не чувствуя жара и собираясь вспыхнуть вместе со свечами, Я вдруг выгнулся назад, резко взмахнув руками в стороны. — Бу!       Большое количество свечей потухло. Но я заметил то, что среди оставшихся, было много самых обычных, что были ниже других и потихоньку сами догорали.       — А что, свечи тоже нужны. Заберу парочку, — очевидное святотатство из уст Героя заставило Пятого вздрогнуть.       Красный опустил руку над свечой и затушил её указательным и большим пальцами. Фиолетовое пламя стухло под давлением красноты Героя. Потушенная свеча была выдернута за сжатый фитиль из строя свеч, горевших за жизни прихожан. Как и остальные, убранные одна за другой. Иннокентий умиротворенно выдохнул.       — Не спешите, дадим шанс кому-нибудь нас встретить, — методично отбирая «понравившиеся» свечки, приказал Я с широкой ухмылкой. — Не теряя присутствие духа.       

***