Клуб юных самоубийц

      Подгоняемый краснотой, я бежал. Не зная куда, но зная зачем. Искать остальных… других членов клуба. Не имея возможности остановиться, несмотря на отсутствие своих причин. Несмотря на шум выстрелов, раздававшийся позади. На моем пути появлялись люди, но я не замедлялся и не сталкивался с ними. Они сами отклонялись в стороны, отпрыгивали с вскриками или же просто падали. Приводя их чувства к точке сингулярности, даже самые слабые, я не давал себе помешать. Но я ли? Или же… Я?       Я, чья воля не в первый раз переняла контроль. И я, не знающий и того, есть ли у меня своя воля. Ответ очевиден. Но мне его не дали. А стоил ли такой безосновательный ответ чего-то? Если что-то очевидно, не значит ли это, что оно неважно? Ведь к нему не надо стремиться, нет нужды стараться. Нет ценности – нет смысла. Нет истины. Ничего… нет. Лишь я. Без Я. Кто       Выбившись из сил, я упал, распластавшись на тротуаре. Даже с закрытыми глазами мой взгляд застилала необъятная краснота. Она жгла все мои члены, диктуя им вновь один и тот же указ. Но это не имело никакого толку. Толчок, попытка встать – один и тот же результат – сиюсекундное падение. Мне уже было не встать. По крайней мере не сразу. А того требовала пылающая воля. Точно зная, что скоро истлеет.       Так и случилось. Когда я смог открыть глаза, мир обернулся привычной картиной. Серой, скучной… безымпульсной. Привычные апатия и гудение в голове заглушали всякую волю. Навевало воспоминания.       – И снова здравствуй, нехороший мой знакомый, – Герой развеял моё невежество, но узнал ли я город в полной мере теперь? – Хочется сказать: «я вернулся в Упадок». Но это ведь мне только кажется, что я тебя покидал.       На деле же он просто заигрывал со мной, показав парочку секретов. В остальном Упадок оставался прежним. Да, были в нем счастливые, несчастные. Но меняло ли это что-то в остальных? Всех прочих, кто в эту в пору проходил мимо – нечаянно наступая мне на руку или ногу. Мне, бессильно валявшемуся на их вялом, безжизненном пути парню, у которого не было и того малого, отведенного им. Знания – что, когда и как делать, чтобы продолжать существовать. Герой завидовал мне… А я завидую им.       – Не знаю, что делать… – сумасбродно констатировал я, отрывая туловище от земли.       Стоило мне «сесть», как из-под моей кофты вывалился планшет. Вот, куда я-ум его сунул, даже не подумав. Не думал я… Палец тоже не потерялся, и я разблокировал гаджет. Он подтвердил казавшееся очевидным. Красной точки на карте не было. Его… больше не было. И все остальные, которых мне было продиктовано искать, уже давно разбежались. Он сказал тогда «врассыпную», чтобы все бежали в неизбежных направлениях. Ведь за всеми было не уследить той парочке глаз, которые он заметил на пути с остановки.       – А им следить-то и не нужно, – закивал я своим же словам, бессмысленно копаясь в файлах. Большинство из них не имело для меня никакого смысла, ведь я не представлял, что такое «нивелирование», «манифестация» или «бифуркация». – У них свои методы. Однако, кажется, только для Сэма. А у него свои… Но не у меня.       Несмотря на всё то время, что я провел с ними, у меня не было и мысли, куда направился хоть кто-то из них. Может, Пятый пошел бы в храм? Да только там ему плохо, в прошлый раз пошел по прямому указу Героя, а не из прихоти. И едва ли Твои Демоны пошла бы в школу. А больше ничего я не знал.       – Если бы только тут был Герой… – тяжело вздохнул я, опуская руки. – Указывающий на заблуждение, ведущий вперёд и всегда помогающий.       Это несомненно было так. Даже пример приходил в голову мгновенно: Тряпка. Ещё недавно бывшая узницей, без взора, без голоса, без воли… После года мук за какие-то недели она стала другим человеком. Или же Мышкой?       – Мы, – такая странная, удивительно живая. Её образ возник перед глазами. – Будто сейчас вижу её… – глядя вдоль серой улицы, по которой текли апатичные потоки людей, я видел крадущуюся ко мне девочку. – Нет, я действительно вижу её!       Взор не обманывал, и она правда подошла ко мне, присаживаясь рядом на корточки. Вся сжатая, смятенная и дрожащая, будто только что вынырнувшая из воды. И её вкрадчивый, высокий голосок не сразу поддался пониманию:       – Тоже не вижу тебя, чему совсем не удивлена, – с противоречащим словам сомневающимся тоном шуршала она. – Почему Ты здесь?       – Искал… в том числе и тебя, – ответил я спокойно. Возможно потому, что удивиться за меня уже успели. – Упадок не велик, вот случайно сошлись.       С одним человеком из шести. Даже если принимать во внимание всю эту беготню, шанс был меньше, чем в недавней русской рулетке. Получалось, что я везунчик?       – Да, случайно! – отрицательно замотала головой Мышка. – Сама потеряла тебя.       И вновь её речь не имела смысла. Стиснув кулачки, Мы склонилась ближе, лицом к лицу. Уверенно вперев в меня взгляд, она повторила:       – Потеряла тебя! – насела мне на уши высоким писком. – Я!       – И как же? – подыгрывая ей, спросил я.       – Сложно обдумала, – уже менее убежденно сказала Мы. – Уходила от мысли.       Сложные мысли? Да, таких много в последнее время. Мало мне было ученой белиберды из планшета… Планшета? А ведь Мы долго была в руках ученых, о ней точно должна была быть запись. Дощечка на руках, палец выужен из кармана, а шокированный «ах» и падение Мышки проигнорированы. Замочек открылся, и я спешно провел по экрану. Но, как ни странно, показались не прежде открытые файлы, а интерфейс камеры.       – Как-то не так провел? – задался я вопросом, глядя на девочку через экран. – Совсем не вовремя…       Как выйти с режима фотографии я не знал и попробовал потыкать нижнюю часть, ненамеренно сделав снимок. Мышка, ослепленная вспышкой, отшатнулась от меня пуще прежнего. А поверх сделанного фото показалось уведомление: «Провести поиск по изображению?»       – Или вовремя, – не раздумывая, я прожал подтверждение операции. – Мария Тоу?       «16 лет, бета силы духовной, испытатель фармакологического комплекса.       Естественная способность: Зависимость – склонность к формированию устойчивых духовных связей с существами (подтверждено формирование связей с людьми, животными, растениями, грибами) восприятие которых не зависит от пространственной удаленности. На возникновение и укрепление связи, предполагаемо, влияют следующие характеристики духовного контакта (расположены в порядке подкрепленности наблюдениями): 1) регулярность; 2) длительность; 3) интенсивность; 4) качество. Предполагаемо, духовные связи можно использовать для передачи аналога рациональной информации (временное наименование минимальной единицы духа «sit»), дистанционного отслеживания бетой объектов связи.       Несмотря на предрасположенность к освоению силы духовной, бета в первую очередь имеет высокую ценность как испытатель, на котором удалось добиться устойчивого эффекта дефинициальной рефракции. Отчет испытаний Дефрефамина».       Крохотная часть. Лишь крохотная часть этого и без того небольшого текста кое-как уложилась в моем п о н и м а н и и. Способность – иметь связь, отслеживать по ним. Людей, грибы… Но я не собирался идти по грибы, мне нужно было найти остальных.       – Мы, не отходи, – убрав планшет, попросил я, испуская изо рта дымный выхлоп работающего на пределе сознания. – Скажи, чувствуешь, где остальные?       – Д-да… – несогласно помотала головой девочка, косящаяся на меня с опаской.       Конечно, она видела всех. И как Мышка, и как Тряпка. Но едва ли она имела с ними связь. Прошел год, под веществами и черт знает чем. Чувства должны были стушеваться. Побледнеть. А блеклые цвета нельзя… Нельзя? Разве же!?       – Мышка, припомни… – кого? Кто нужен более всех. Что довлело многим? – Пепел. Прах, клубящийся в воздухе. Умиротворение покойника.       Говоря ей припомнить, я вспоминал сам. Ощущения, связанные с ним. Чувства, которые надо просто… максимизировать. Не так сильно, чуть-чуть. Взяв Мы за руки, закрыв глаза, я вдохнул – тут же закашлявшись:       – Обволакивающая горло пыль, почувствуй её.       – Познать… – неуверенно пробормотала она, прежде чем поперхнуться. – Не могу! Не найду Иннокентия!       Подняв веки, я сперва разочарованно выдохнул. Но увидев решительный взор, отпустил её. Промедлив ещё долю секунды, соображая через силу, я всё же спросил:       – Отведешь меня?       – Нет! – своими тонкими бледными ладонями она обхватила по два пальца на моей правой руке. – Стоим.       Мы побежала. Ринувшись вместе в казавшееся случайным направлении, мы не знали, где он. Ни я, ни она. Но Мы чувствовала, что доберется до него. Мне же… оставалось довериться этому чувству, максимизированному мной. Перебегая дороги, плутая переулками, идя не напрямую, но кругом, по некоей спирали, мы вышли на широкую центральную улочку, ближе к восточному краю города. Вышли из-за жилого дома, встречая взглядом здание напротив – более низкое, нежилое. С простой вывеской «Паб».       Столько проходя мимо, даже раз побывав в нем, я не сознал, что тот был не бар, но паб. Странно, хоть разницы это не делало. Странно вдвойне, что теперь меня в него тянуло сильнее, чем когда-либо. Тянуло не только рукой Мышки, но и внутренне. Разделенным с ней чувством. Перебежав дорогу, не замедляя, лишь ускоряя шаг, мы вломились в заведение, с толчка открыв дверь. Резкий грохот прошёлся по залу слабой волной возмущения, тут же потонув в скучающих жидкостях скучающих гостей. И в их же протяжных вздохах.       Не менее скучающий, но не пьющий здешних жидкостей охранник сделал шаг нам навстречу. Шаг, перешедший в аккуратное падение на пол от перегрузки чувств, вызванной моей «Сингулярностью». Используя её из раза в раз, я перестал ощущать её отдачу. Стоило лишь слегка убояться его и в напряжении сжать кулаки, чтобы свести воздействие к одному нему.       Охранник разлегся на полу. И дела до этого не было, казалось бы, никому из «живых». И Мы пришла не за ним. Но за другим, что стал тем единственным, обернувшим к упавшему взгляд. Не убирая с рюмки хватки, Пятый хмуро глядел сквозь пальцы свободной руки. Той, что легла поверх лица, точно прятавшегося от меня.       – Иннокентий, - окликнул я того, кого уже никогда не должен был увидеть. И точно не здесь… «Мертвого», с посыпанной пеплом главой, верующего без веры в жизнь. – Что это?       Вопрос задался сам собой, когда глаз незатейливо зацепился за древесного цвета напиток, едва плескавшийся на дне стекляшки в его руке. В нынешнем окружении Иннокентий был совсем другой – от меня скрывался его взгляд, лишая фигуру всегдашнего спокойствия недвижных, почти стеклянных зрачков. Более того, из-за ладони проглядывалась непривычная ломанная улыбка. Напряжение стиснутых челюстей и приобнаженных зубов, выдающееся на показ на фоне бледных, сухих губ ощущалось кровоточащей раной на давно иссохшей мумии. Противоестественно.       – В моем бокале? – будто уточняя, но в то же время вовсе не обращаясь ко мне, Пятый пригубил остатки со дна. – Самый ядовитый чай.       – Чай?       Он не посмотрел на меня, резко запрокинув голову и рюмку. Напитавшиеся влагой губы вытянулись вперёд, прежде чем разойтись в широкую и тонкую линию. Подвижную, влажную, излишне живую. Словно жившую своей собственной жизнью, отдельную от открывшихся моему взору, но закрытых белесыми веками глаз. Игнорируя мой вопрос, веки опустились уже после того, как бокал покинул руку Иннокентия, отъехав по барной стойке в сторону.       – Ты… Удивлен видеть тебя вновь, - мимолетный взгляд едва коснулся меня, поднимаясь вверх, опустошенно глядя в потолочные трещины. – Коль есть шанс, что не оставил, прошу… прости мое неподобающее поведение.       – Прощаю? – неуверенно произнес я.       – Ох… И Ты тоже можешь, - лицо Пятого озарила слегка неловкая, но в остальном более привычно смотрящаяся на нем полуулыбка. – Будет славно, если прислушается. Услышит… хотя бы тебя. А не отрекшегося от его дома клятвопреступника.       – Почему?       – Почему… – зыбким эхом откликнулся Иннокентий. К кружащему по ротовой полости комку пыли приставали мелкие крохи смысла, формируя его скромный ответ: – Не почему, но затем. Чтобы успокоиться. Оставить надежду. На праведность, на искупление. Ведь… она у меня оставалась. Заповеди – свод правил, есть черное и белое. На бумаге, на словах. Однако кругом одна серость, где греховность и святость – вопрос трактовки. Постоянной… изматывающей. Не так трудно переживать о том, как не переступить черту, думая о настоящем, будущем. Невыносимо же… вечно терзаться – не переступил ли уже?       – Переступил?       – Теперь… - опустив голову, Пятый бросил взгляд на допитую рюмку «чая», забираемую барменом. – Наверняка. Даже как-то… легче стало.       – Эй, дьячок, тебе повторить? – вяло пробурчал мужчина, сразу доливший бурой жидкости из угловатой стеклянной бутыли.       Иннокентий отрицательно помотал головой, и бармен сам опрокинул не полупустую, не полуполную, а просто-напросто имеющую в себе что-то мутную стекляшку. Безудовольственно вздохнув, мужчина опустил рюмку в раковину, споласкивая её. Но вялая струйка воды не в силах была смыть той незримой ватности бытия, что мешала жидкости горячить кровь. Температура в помещении едва ли была сильно выше, чем снаружи. Лишь духота хмельного дыхания грела спертый воздух, застывший в молчании голосов. Так не могло продолжаться.       – Найти остальных… – я прервал тишину красноватым отголоском воли. – Нужно собрать всех.       – Сперва разбежаться, - невольно причмокнув протянул Пятый, облегченно склоняясь грудью к стойке. – Собраться нынче… Страсть Героя к действию похвальна, но не все поспеют за его бодростью. Благо, за мной «хвоста» не показалось. Если таковой в целом имел место. Каков теперь его план?       – Я… – не знал.       Каков план? Каков его план. Как мне знать о нем? Не знал… не знал я даже, как сказать о нем самом. О Герое. О том, кого больше не было. Его больше не было. Ни самого Я, ни плана Я. А я… что я-ум? я-тень? Кто       

Нет!

      – Не время для разговоров! – схватив Иннокентия за руку, я стянул его с барного стула. – Надо спешить.       Найти остальных. Кто нужен теперь? Кому не занимать силы… выдержать весть. Услышать о Герое. И сказать остальным эту мерзкую, беспросветную, черную…       – Утопая в бездне гноя, заполнившего тебя изнутри, - схватив Мышку за руку, я приподнял её подбородок, чтобы глаза смотрели в глаза. – Чтобы всплыть, извергаешь ненависть во внешний мир. Не держишь в себе тьму… Почувствуй это.       Рот девочки приоткрылся, зрачки расширились в разы. Принимать в себя тьму? Или топить в ней других? Нет… Дрожащие губы были слишком мягки, чтобы дать жесткий ответ. Мне не стоило слишком наседать, максимизируя эту черноту. И я отпустил Мы, отступая, разрывая контакт глаз и пытаясь отмахнуться, развеять подвергшуюся сингулярности ненависть. Но и та, что уже дошла до неё, не дала устоять на ногах. За ней свалился и Иннокентий, только вот не из-за меня. Упав на колени, он словил Мышку.       – Что Ты… Нет, что с тобой? – оборачиваясь в первый миг ко мне, в следующий Пятый с беспокойством оглядывал девочку. Держа её на весу обеими руками, он склонился лбом ко лбу. – Жар… Почему это случилось, Тень?       Вопросы… Не мои. Ответы… я-ум мог бы дать. Но это не то, чего я хотел. Мне хотелось знать. Сработало ли? Поднял ли связь с ней со дна? Правильно ли понимал её суть? Знал ли хоть что-то? Получить ответ можно было одним способом:       – Чувствуешь? – глядя простиравшуюся вглубь её глаз бездну, я с напором повторил вопрос: – Мы… Чувствуешь связь?       – У неё слишком частый пульс, - поднимаясь с ней на ноги, озабоченно произнес Иннокентий. – Неподалеку есть аптека, Мы-       – Знаю… - на выдохе, тихонько проронила она. – Знаю. Останемся здесь.       Пошатываясь, Мы побрела к выходу. Пятый неприкаянно смотрел ей вслед. А я пошел за ней, не давая ему ни ответов, ни выбора. В пути я не оглядывался, не задумывался о том, идёт ли он с нами. Это как-то само собой разумелось, найдя подтверждение в смиренно звучащем наблюдении:       – Дым восходит к небу.       Подняв взгляд выше крыши перекрывавшей обзор пятиэтажки, я увидел, о чем он говорил. Эти слова были… мягко говоря, преуменьшением. Не дым восходил к небу. Небо, по существу, и было дым. Обычно ровное, монотонно-серое – ныне во всю ширь взгляда смоляно-черное, в клубящихся сажевых витках. Конечно, стоило посмотреть в сторону, как краем глаза бы нашелся уголок неба, ещё не поглощенный мглой. Но чем дольше мы следовали за Мы, тем обширнее становились захваченные дымом владения. И стоило выйти со двора на прямую улицу, тьма оказалась не только пространна, но и близка. Не только в небе, но у земли, охватив перевернутым конусом нечто… знакомое.       Возносящийся вверх острыми пиками храм, поблескивающий серым металлом. Нет, поблескивавший… Ныне закоптевший, закругленный клубами дыма, скрывшего в себе всю резкость и возвышенность строения. Лишь основание да высокие двери ещё проглядывали со своей низины. Ещё совсем недолго – тут же громогласный треск раскрыл проход во внутрь. Но треск не всепожирающего пламени – его вовсе нигде не было видно. Открывшееся «брюхо» черным-черно, необозримо. Лишь дымный мрак без огня пожирал теперь и двери, и примыкающую к основанию землю. И с тем густые чернила окончательно вымарали храм Огня Жизни. Стерли беспроглядной бездной тьмы его бренное существование как часть городского пейзажа Упадка. На серой картине… образовалась дыра. Черная дыра едкой ненависти.       Её не могло покинуть пламя, свет. Из мрака дымного пожара не вышло бы ничего святого. А потому не стало сюрпризом то, кто в действительности выступил из него. Влача за собой тьму, лишь через несколько шагов «отрываясь» от неё, Твои Демоны возникла перед нами. «Отпадавшие» от её черной одежды столь же черные витки будто бы правда были её частью. Крупицами ненависти, восходившей к небу, продолжавшими расширение «царства» сажи. Покинув его, она безыскусно, сутуло переваливалась с ноги на ногу, бесцельно свесив голову и руки. Её лицо скрывали темные волосы, с каждым шагом колыхавшиеся из стороны в сторону. Мы же… просто стояли.       Иннокентий застыл, смотря сквозь Бесю и даже сквозь дым – на дом. То, что им когда-то было. То, что когда-то было. Но довелось бы нам побыть здесь ещё не более часа, как не осталось бы уже на наших глазах от него ничего, помимо золы. В этом не было сомнений. И Мышка застыла, наблюдая за затмевавшей небо чернотой со смесью трепета и грусти. Но а я… не мог оторвать взгляда от Твои Демоны, с силой закашлявшей. Несмотря на небольшой рост, тонкие руки, уставший вид – она полнилась силы. Не оглядываясь назад, она знала, что храм горит. И знала, что он сгорит дотла. С её силой – это было известно. Не поддавалось сомнению. Сойдя на тротуар, окончательно выступив за территорию «святой земли», Беся приподняла лицо. Зашторившие его локоны разъехались к вискам, открывая серой реальности чернейший лик. В нем не сразу угадывались очертания впадающих в бездны глаз и широчайшего оскала темной пасти, усиленно хватавшей воздух. Тот тут же обращался ядом – черной слюной, брызгами летевшей к ногам Твои Демоны. А следом раздался безумный рык:       – Уроды! – освирепело грохнув ногой по асфальту, разразилась она. – Чего зенки таращите?! Выродки выгребные!       Твои Демоны явно обратилась к нам. На это указал не только бездонный взгляд, но и последующие шаги. Прямые, пересекающие дорогу, направленные к нам. Ко мне, стоящему впереди? Нет, вовсе нет… К Пятому, резко схваченному её рукой за край капюшона и с тем дернутого вниз. Отвлекая от созерцания вымарывающей чернильной черноты.       – Я… – растерянно попытался что-то ответить Иннокентий, цепляясь взглядом за уходящую из обзора картину. – Я…       – Что Я?! – раздраженно рявкнула она.       – Я умер, – используя поданную на блюдечке возможность, сказал я. – Поручив найти остальных.       Мою руку больно сжало. Это мы вцепилась в неё, следом дернув меня с писком «конечно». Из-за пелены слез, дрожащей на веках, виднелся взгляд… боязливый, полный смятения, точно у раненого зверька. Пятый простоял ещё несколько секунд, прежде чем свалиться с ног, лишившись последней опоры. Беспокойство и неверие кричали без слов, которых он и вовсе не мог произвести. Твои Демоны же тихо ответила:       – Вот как, – фыркнув, она грубо протерла глаза, дабы осмотреться. – Небось ещё, погиб, спасая тебя?       – В каком-то роде.       – Чертов везунчик, – закашлялась Беся, сплевывая темную слюну. – И чё, теперь бродишь наудачу по Упадку, подбирая неудачников?       – В каком-то роде, – повторился я, не желая раздумывать над более правильным, детальным ответом. Такой должно получать мне.       – Какой отстой… – прохрипела она.       Может, Твои Демоны и правда была сильнее всех в клубе. Может, она приняла смерть Героя легко. Но даже так видок её был паршив. Присмотревшись к грязной ладони, которой та периодически вяло терла лицо, я заметил пузыри. Надувшаяся кожа, ссадины и другие свежие раны покрывали открытые места. Или ставшие таковыми – разрыв кофты на боку было трудно заметить, когда Беся держала руки опущенными. Но в нем зияла ещё кровоточащая рана, из которой торчал какой-то ошмёток металла. Оттого она и двигалась скованней.       – Понятно, – я опустил взгляд к Мы, отступая в сторону. – Бесю нашли, так что можно идти дальше.       Тащить её за собой казалось н е с о о б р а з н ы м. Она сама справлялась с тем, чтобы убиться. Да и убеждать её оставаться с нами было не чем. Но мне нужно было двигаться дальше. Найти-       – Постой! – Твои Демоны резко толкнула меня в плечо. – А… Гх, – зашипев и поморщившись, девушка зажала ладонью рану, вероятно делая себе лишь больнее. – Можно я… с тобой?       – Со мной? – непонимающе спросил я.       – С тобой… пошла.       – Пошла… со мной? – я окончательно перестал понимать её.       – Да, черт тебя дери! – зарычала Беся, твердо двинув вперёд, сбивая и меня со своего пути плечом. – Можно я пошла с тобой. Да и не можно! Я пошла с тобой, с вами… и это не обсуждается, мусорные бачки!       – А… Хорошо? – неуверенно «поддержал» её решение я. – Но разве «Я» не прозвище-       – Трупакам клички ни к чему! – отмахнулась Твои Демоны. – Давненько уже задрала эта ересь. Чертовски прекрасно, что этот утырок подох… Без заморочек хоть говорить начнем. Надеюсь, Ты будешь следующим, придурь!       И тогда случилось то, чего я никак не ожидал. Почти что чудо… Послышался смех. Что же в нем чудесного? То, что он был не Беси. И не Мышки. А Иннокентия:       – Хах… Ха-ха! – несвойственно своей пыльной сущности, но крайне естественно, живо, пускай и тихо, посмеялся Пятый. – Какая богохульная надежда. Я бы поставил свечку и помолился за очищение твоего загрязненного примесями греха пламени… Да только негде теперь, какая жалость!       Пепел ссыпался с его лба, щек, пока его сотрясало легким смешком. С тем лицо обретало более живой цвет, сохраняя бледное окаймление налипшего в том числе на свалявшиеся волосы. Поднимаясь с колен, Иннокентий держался за живот, будто бы тот могло порвать от смеха. Этого несдержанного, но скромного по натуре хохота.       – Ага, не везет тебе, – усмехнулась в ответ Беся. – Говорю же, неудачники вы.        Твои Демоны нашлась и шла с нами. С ней – половина уже найдена. Половина оставшихся – будто театральная труппа: поэт-рассказчик, веселый Арлекин и плачущий Пьеро. Эпос, комедия и трагедия. Но чем была эта история? Чего стоило ждать? Что делаать? Кто       – Мышка! – вновь дернул я запутавшуюся, суетливо оглядывающуюся девочку. – Ищем… Ромео.       – Сразу за трещоткой? Да вы на ещё одного жмура напрашиваетесь! – тут же встряла Беся. – Лады, почешем-ка тогда в-       – Тс-с! – шикнул я, стараясь сообразить, собрать воедино прошлый опыт. – Его чувство, что он чувствовал… Розовое, но порой зеленое. Вдохновляющее, но болезненное. Стихи и поэзия, влюбленность и любовь…       Говоря все эти слова, я вспоминал многое. Однако не понимал ничего. Поэзия, любовь, созависимость – его слова едва ли имели для меня с м ы с л. Хоть были и складны, неплохо запоминались, звучали красиво, но… бессильно. Было ли в нем вообще такое чувство, что нашло бы отклик в другом? Была ли связь с Мы?       – Рассказы и проза, раздражение и ненависть… – хлопая глазками, бормотала Мышка. – Что Ты имеешь в виду?       – Реально, че ты несешь? – гаркнула Твои Демоны. – Если собрались искать это трепло, сперва гляньте на задворках клуба.       – Около логова? – с сомнением вопросил я. – Или бойцовского?       – За шкурятником.       

***

      Он с отвращением шагал из стороны в сторону, не находя места ни себе, ни своим рукам. Те то висели свободно, то презрительно вздергивались к небу, после чего резко, трепетно прижимались друг к другу на боках, обнимая худощавое туловище парня. Затем одна ладонь поднималась к лицу, напряженным, отвратительным пауком ложась на него, надавливая пальцами на лоб и щеки. Невидящий взгляд поочередно полнился мечтательно розовым и ядовито зеленым, то ярче, то тусклее, то гуще, то стеклянно-прозрачно, с едва различимым бликом оттенка. Бутылочное стекло – в один миг пивное, в другой – розового вина. Вина ли его терзала, любовь ли, нечто иное – в тот момент было не узнать. Неспешно приближаясь к погруженному в себя юноше, Мы нечаянно задела ногой стекляшку, спотыкаясь.       – Мэри? – взбудоражено застыв в колебании маятника чувств, окликнул упавшую Шекспир.       – Нет, – неловко пролепетала Мышка. – Точно нет.       – Говорила же! – прыснула Беся, падая спиной на стену посреди переулка. – Верен себе. Дали вольную, попер к разврату… Вот отврат.       – Отврат, разврат, изврат… Таким кажусь тебе? – с отчего нервной полуулыбкой затянул Ромео. – Однако то лишь ширма, фальшивое колье!       Не успев досказать стих, он свел взгляд с Беси на дверь. Короткий, робкий, тут же отведенный взгляд… бросал поэт на служебный выход стрипклуба. Ожидая Мэри? «Прекрасную Мэри»?       – Ждешь её? – спросил я без раздумий.       – Что? – усмехнулся Шекспир, с широчайше раскрывшимися глазами смотря на меня. – Жду? Её? Ну не смешно ли… О ком? О чем? Зачем? Ну не смешно ли! – попытался в рифму сказать, повторившись с дрожью в голосе. – Ох, выдумщик и озорник! Тень – Ты просто выдумщик…       – Очень складно, – всё ещё сидя на асфальте, прошептала Мы. – Так тебе… любовь мешает?       – Мешает? – точно взвешивая это слово на весах, вторил ей поэт. – Ой, не гоже даме молодой о грязь мараться сияющей красой… – то ли озабоченно, то ли благодарно, он протянул Мышке руку, присаживаясь.       Почти опустившись на колено, тот будто опомнился, подхватил девочку под руки и поднялся, торопясь. Мельком оглянувшись на дверь, Ромео неубедительно улыбнулся, вздохнув. Слегка кивнув девочке, он отпустил её, выпрямляясь и делая шаг навстречу мне. К выходу из переулка.       – Ну и чего вы пришли? Дайте угадаю… Герой зазря всех выгнал, теперь назад чеши!       – Шекспир, – подал голос Иннокентий, стоя дальше всех, у самого угла здания. – Герой преодолел свою причину.       – А, вот как! – с легким смешком ответил тот, изливаясь затем презрительностью. – Стой, что? Дурак? Шутить не надо так!       – Это, по-твоему, шутка? – рявкнула Твои Демоны, рывком толкнувшись в спину поэта, выхватывая из-под кофты нож. Прижимая его к поэту. – Тогда вот тебе моя! Будешь третьим за сегодня, установим рекорд на все времена!       – Кхм, – тяжело сглотнув с лезвием у горла, Шекспир вдумчиво облизал губу. – Я польщен тем, что мне предоставлена такая честь. Однако… – глубоко вдохнув и прикрыв глаза, он резко склонился в сторону, выскальзывая из-под ножа, в тот же миг хватаясь за кисть держащей его руки, сгибая её в локте. – Дамы вперёд!       Развернувшись к ней лицом, тут же кладя другую ладонь в её, вытягивая их руки на танцевальный манер. Нож торчал вверх, руки «партнеров» разъехались в стороны, а ноги Ромео понеслись в пляс, легкими ритмичными шагами расходясь влево-вправо. Но сие действо продлилось не боле двух секунд, по истечению которых разъяренная Беся жестким толчком впечатала Шекспира в мои ноги, повалив нас обоих.       – Придурь… – процедила сквозь зубы Твои Демоны. – Мерзотная, бродячая, рогатая придурь.       – Рад стараться! – слегка усмехнулся поэт, болезненно пригибаясь. – Ну и чего? Куда нам податься ещё? Теперь, когда с вами и я, идете на поиск… дурья?       Да, оставались и другие. Двое мальчишек, однако… Непросто так тут стоял он. Переминался с ноги на ногу, не бродил где-то, а ждал. Её? Кого? Зачем? Какого его чувство? Кто он? Кто       – У тебя было тут дело, – тихо, но твердо проговорил я лежащему в моих ногах. Напомнил, чтобы спросить: – Кого ждал?       – Кого ждал? – вскинув голову назад так, что я видел его лицо перевернутым, широко улыбаясь, закрыв глаза, переспросил он. – Кого я ждал? О чем Ты вообще говорит? Проигравшему в любви и свет не светит! Не о чем мечтать, нечего желать… И ни к чему никого ждать! Так что хватит меня донимать, – рифмой, но с трудом, будто бы едва дыша, отвечал Ромео.       – Твоя Мэри, кто она?       Стоило мне задать этот вопрос, как в глазах потемнело. Замерцали розово-зеленые огни. Давящая боль в грудной клетке оставила без дыхания уже меня. И леденящий воздух крик вьюгой пронесся надо мной:       – Глух Ты что ли?! Сказал же: «хватит!» – с моих ног спала ноша. Ударив меня, поэт стал подниматься, становясь всё громче. – Хватит, довольно, достал! Нет никого, ничего не жду! Не твое это дело, кретин! Не твое и не ваше, заткнули все рты! Не нужно от вас ничего! Ни жалости, ни сочувствия, ни выслушать, ни подсказать! Любил я, люблю, страдал и страдаю – всё это моё и только моё! Не лезьте, отстаньте, идите к чертям!       Без рифмы, без улыбки, без выдумки. Он кричал, сотрясаясь от переплетающихся, тянущих его во все стороны чувств, избегая при том встретиться с кем-либо взглядом. Остальные молчали, смотря на него, как и я, стоило зрению проясниться. Смотрели, теряя дар речи от искаженной гримасы, рассеченной напряженными мускулами и блестящими дорожками слез. Смотрели, не имея понятия, что ему ответить. Да и не чувствуя в том надобности. Ромео сам ещё не договорил. Повисло молчание. Лишь тяжелое дыхание поэта. А затем:       – И я… – из его груди будто выбило насос, нагнетавший в ней давление. И со вздохом оно пришло в норму, снижая тон, успокаивая дух. – С вами пойду к ним. Лишь языки прикусите. О любви… – опустив руки, Шекспир оглянулся, убеждаясь, что каждый увидел его безмятежную, слегка игривую улыбку. – Не спросите~       Поднявшись на ноги, я лишь слегка кивнул. Он пойдет с нами – уже неплохо. Оставалось не так много. Можно было сказать, самое простое. Слезы и смех. Их понять не трудно. Подойдя к Мышке, бормотавшей что-то себе под нос, смотрящей мимо меня, на Шекспира, я коснулся её плеча, чтобы привлечь внимание.       – Вечные стенания, непрекращающийся водопад слез… – попытался подобрать эпитеты я, сразу засомневавшись в их ясности. – Слезопад? Страдания неизбежности проклятой жизни, недостигаемой смерти. Почувству-       – Да… – пролепетала она, отвернувшись от меня, пряча взгляд. – Буду. Просите ещё! – её взволнованный голос передавал её отношение прямее слов. Она не хотела искать его, тихо добавив: – Всегда… Не как Ромео.       Мы отказывалась помочь. И из того, что знал, у Фени не было такого места, куда бы он пошел. К родителям? Мертвы. В клуб? Оттуда и разбежались. А бесцельно бродя по всему Упадку в его поисках, можно было закончить как Герой. Что оставалось? Попробовать найти другого? Последнего? Или же просто оставить задумку…       – Лучше меня, – вдруг воскликнул высокий, детский голосок. – Меня просите!       – О чем? – спросил я рефлекторно.       – Не знаю! – резво прыгая на месте, ответил Песик, радостно хлопая в ладоши над головой.       Обернувшись в прыжке к нам спиной, он тут же полетел в асфальт руками, залетая в переулок своеобразным кувырком. После него тот почти устоял на ногах, но встав неподалеку от Шекспира, оказался жертвой его толчка в плечо:       – Показушник, вот проказа, – хмыкнул тот чуть насмешливо. – Украл мой момент удивленья, мальчишка-зараза. Как пришел-то сюда? – Шекспир обратился взглядом к Пятому. – Вами принесена чума?       – Не истинно, – покачал головой Иннокентий. – Без него тебя искали.       – Искали? – катаясь на спине, с широкой улыбкой удивился Песик. – А меня?       – Собирались, – подтвердил Пятый. – Таков был указ. Верно, Тень?       – Да, – настороженно глядя на Песика, сказал я. – Его последний указ. «Найди остальных».       – А Песик сам нашелся! – мальчишка звонко засмеялся, говоря про самого себя. – Остальных нашел!       – Как? – вопрос задался сам собой, будто был мне естественен.       – Унюхал! – тыкнув пальцем в нос сбоку, Песик выпрыгнул на ноги, тут же гордо задрав голову, делая несколько шумных вдохов. – Все вместе вы пахнете логовом! Даже само логово так сейчас не пахнет!       Унюхал? А логово так не пахнет? Но там нас не было всего несколько часов. В запахе ли дело? Его ли он чувствовал? Может он…       – Опусти голову, – приказал я, доставая планшет и ключ к нему, проводя последним так, чтобы открылся режим камеры.       – О, прикол! – с интересом приметив палец, бросила Твои Демоны. – Чей огрызок? Чьим бы ни был, станет Уретры, – крыса мигом вылезла через ворот кофты на плечо девушки.       Игнорируя окружение, которое тут же откликнулось несколькими голосами на фото со вспышкой, я начал поиск в устройстве. Файл с фотографией Пса. Вернее, Б е н е т а Ф е й н а. 15 лет, бета силы духовной. Естественная способность: Преданность. Предполагает возможность выслеживания знакомых духовных структур.       

***

      У Бенета не возникло проблем в том, чтобы «взять след» по слезам Фени. По первой просьбе он повел нас в путь. Тот оказался неблизким, что предоставило Твои Демоны достаточно времени, чтобы поведать Песику о смерти Героя. И ещё больше времени у неё осталось на то, чтобы на пару с Шекспиром принудить меня рассказать, что за дичь я творил и что у меня в руках.       Кратко изложив им суть случившегося в логове, про файлы в планшете и собственное ощущение «Сингулярности», я собирался найти их досье по фотографиям… Однако эти двое высказали, что скорее сломают дощечку, чем дадут читать свою подноготную. И я воздержался. Разве что Пятый был не против. Но в тексте о нем не оказалось ничего интересного. Ни имени из-за воспитания послушником храма, ни указания на то, что он бета. 23 года. Затем сводка о том, что состоит в неформальной неорганизованной преступной группировке «Клуб Юных Самоубийц», что было и в других файлах, ниже более значимой информации.       Пес привел нас на совсем пустую загородную дорогу. Не ту, по которой ездили грузовики. Другую, совсем поросшую травой, даже немного зеленой. Пройдя по ней не меньше четырех, если не пяти, миль, мы предстали перед видом, точно сошедшим с картины далеких от нас веков:       Темно-бурое могучее древо. Почти голое, с иссохшей, обильно опавшей листвой. На этой перине из листочков лежал мальчишка, лишь слегка опираясь спиной о ствол. Вокруг него десятки налившихся бронзовой рябью плодов. И один из них – в его руке. Протянутой чуть вперёд перед собой, созерцаемой печальным взглядом. С блаженной улыбкой, залитой слезами. Присмотревшись, я заметил нечто гадкое, от чего свело зубы, затрепетал желудок.       – Яблочко подгнило… и надкушено.       – А Ты наблюдательный, – съязвил Феникс совершенно отстраненным тоном. – Вот бы оно ещё было отравленным, — мечтательно протянул мальчик, склоняя фрукт ко рту, точно собираясь вкусить его снова.       – Да! – вдруг воскликнула Мышка, напрыгивая на Феню, тем выбивая яблоко прочь из его руки. – Умный, рассудительный, молодец!       – Чего? Слезай, дурная! – заунывно заскулил он, однако не так противно и громко, как обычно. – Кто такая вообще?       Эти слова оказались крайне действенными. Девочка откатилась в сторону, не оглядываясь на Феникса, поднявшись на ноги и отбегая прочь. Едва уловимыми были слова «все, помни, чуть-чуть значима». Их оборвало падение – не уйдя слишком далеко, Мы споткнулась, грохаясь на траву. За ней тут же выдвинулся Шекспир, окликнув Мы. Твои Демоны на пару с Песиком принялась сообщать последние новости. А я в этой суматохе подкрался поближе и… Щелк.       – Мои глаза! – пискнул Феня, переваливаясь на бок. – За что?! И тут нет покоя, проклятый дух! Не бомж, а козлина… Да, козлиный дух, паршивое отродье.       Читая найденный в библиотеке файлов текст, я многое понял. В том числе и то, что указ был выполнен. Нашел остальных. Нашел и… теперь, вспоминая эти слова, не чувствовал никакого давления. Не ощущал красноты «Диктатуры». Стал свободен. В этом пустом бескрайнем поле, на окраине Упадка. Моя цель… завершена? Это конец? Неужели… всё?       Нет. Почему? Почему в Упадке нет автомобилей? Почему в Упадке нет больниц? Почему в Упадке всё не так? Почему я слышу это ГУЛ? Кто       – Что нам теперь делать? – сказал я, ощущая необходимость задать вопрос и получить ответ.       – Мне не ведомо, Тень, – ответил Иннокентий.       Нет.Это не ответ.       – Солнце заходит. Останемся тут ночевать?       – Коли так пожелают все… – вновь ответил Иннокентий.       Но это не ответ.       – Ночь на природе… Как поэтично! – отозвался с отдаления Ромео. – Я против.       – Тогда следует где-то укрыться, – рассудил Иннокентий.       Не совсем ответ.       – Где? – развил вопрос я. – У кого-нибудь есть дом? Те, к кому можно пойти?       – Я сирота с рождения, – с некоей долей уныния ответил Пятый, склонив голову.       – А я им стал, – меланхолично вздохнул Феникс, разведя руками. – Квартиру давно заняли… Старший сын соседки с девушкой, вроде бы.       Мой взгляд сместился на Бесю, бывшую ближайшей к Фене. Та не сразу, но поняла, к чему ведут. Вынув оба ножа, девушка злобно оскалилась:       – Могу прямо сейчас положить вас всех! – огрызнулась Твои Демоны, добавив к угрозе скрежета. – Устали, бедняжки? Давайте поскорее отправлю на покой! Вечный… и кровавый. Разнылись, твари.       – Понятно, – ответ должен был быть, и я должен был получить его. – Шекспир?       – Дом поэта – в прошлом, когда влюбленность… Но ещё не любовь! – тянул тот, прижав одну руку к груди, вознеся другую над собой.       

О таком ничтожном, хотя и мне родном,

      

Поведает оплошность, старых дней покров.

      

Был я совсем мал, душой не иску-

      – Проехали, – прервал я готовое стать бесконечным стихосложение. – Дальше…       Не ожидая многого от той, кто последний год провел в лаборатории в качестве подопытной, к тому же имевшей трудности с изъяснением, сперва обратился взглядом к Песику. Бенет Фейн широко улыбался, стоя на месте. Что удивительно, пока шло обсуждение этой темы, он не крутил колеса, не вертелся в траве и не прыгал на месте. Лишь стоял, безмолвно улыбаясь. И чем дольше я держал на нем взгляд, тем натянутей становилась эта улыбка, обнажая уже не только зубы, но десны. Руки мальчишки сжались в кулаки, а зрачки раскрытых во всю ширь глаз сужались. И я отвел взор к Мышке.       – Что насчет тебя, Мы?       – Есть дом и семья, – несмело заговорила она, ковыряя носком землю и заламывая руки. – Поэтому оставалась на месте, наедалась и потеряла необходимость выжить.       – Что за бред? – фыркнул Феня. – Идиотка что ли?       Мышка жалобно пискнула, тут же присев и сжавшись. Затем пискнул и Феникс, но уже от подзатыльника Ромео. Всё-таки, больше вариантов не оставалось. Вопрос должен был быть отвечен. Ответ мог быть теперь только у одного. Я чувствовал это. И он, казалось, тоже. В этот раз мой взгляд недолго продержался на молчащем Псе, чьи налившиеся желтизной глаза начинали пугать. Он дал ответ:       – Хорошо, – содрогаясь, но не переставая держать на лице улыбку, произнес мальчишка одними губами. А затем криком: – Идемте ко мне! Мама будет рада познакомиться с моими друзьями!       

***