Клуб юных самоубийц

      Проснулся. Всего лишь сон… Всего лишь суетливое отвлечение от того неспешного кошмара, в котором я находился. С меня стаскивали одежду. Давно отвердевшие носки и заросшие слоями грязи (в основном снизу) штаны. А затем, удушая меня воротниками, сразу тянули и футболку, и кофту. Но не только они стягивались вокруг моего горла… Нечто тонкое давило на шею особым образом, тонкой удавкой. Вместе с тем с плеча скатилось что-то гладкое, переваливаясь за спину. Но не падая на пол, а свисая на веревочке, что и была той самой удавкой. Теперь бережно снятой спокойными, но вызывающими во мне дрожь руками.       – Благословлена вода, что остужает пыл, не давая гореть не в меру спешно, – шептал Иннокентий, степенно откладывая в сторону мою одежку. – Благословлен кров, дающий укрытие от ненастья. Пребудет же в нем всякий в чистоте и покое, покуда не погаснет их пламя. Sit ignis.       Сказав это, Пятый поднял и опустил меня в ванную, в которой уже стояла вода. Ощущаемая не горячей, но и не холодной. Вполне ожидаемо для Упадка – инертное восприятие телом большинства входящих сигналов, вопреки действительным качествам среды… Нет. Важно ведь забыть. Я чувствовал это.       Звонко хлопнула о стену дверь. Со смехом ворвался Песик, тут же шлепаясь об пол, поскользнувшись на кафельном полу. Всё это было понятно я-ум и с едва приоткрытым глазом. С мокрыми волосами, с которых ещё капало, очевидно босой, ведь и в остальном он был голым, Бенет заскользил к ванной, любопытствуя:       – А что с ним? Чего сам не пришел? Купаться не любит? – не ради вопросов, не за ответами… но будто только за самим действием спрашивал он, ухватившись за борт ванны обеими руками. – Вот мне… – Подтягиваясь, чтобы заглянуть через край ванны, Песик осекся, вдруг тягостно желтея. – Я люблю купаться… Я люблю, и Я любил.       Несмотря на то, что на его лице была широчайшая улыбка, в его глазах сгущался страх. Едкое чувство, сжимающее его детские ладони на борту ванны до белизны пальцев. В то же время его пальцы приложили мочалку к моей спине. Иннокентий непривычно громко и четко подал голос:       – Я любил… Да, из немногих был Герой, кому не приходилось напоминать о важности омовения тела. Но, Пес, разве то, что теперь он «был», повод так трепыхаться духом? – он не держался привычного смирения. Голос Пятого звучал естественно, передавая искреннее переживание. – Он достиг цели. Это обычное дело для члена клуба. Преодолеть причину… или забыть. И даже второе – не потеря. Для того, кто так долго был в клубе, уход от причины не трагедия – наоборот, большим упущением было всё то время, которое Герой не мог отбросить её.       Его слова не несли в себе чего-то особенного. Их см ыс л не мог в должной степени объяснить ничего, ведь сам Иннокентий толком ничего не знал. Но уверяющий, оттого что сам верящий, тембр смирял нрав Бенета. Расслабив руки, Песик спокойно поднялся на ноги, глядя в ванную рассредоточено. Я же склонился вперёд под слабыми, но последовательными толчками… трением мочалки о мою спину снизу вверх.       – По че му?       – Ох, Ты в сознании, – без удивления прозвучал голос Иннокентия, отводящего руку в сторону… от поднятых моим выпрямлением брызг, цепляющих пепел с его предплечья. – Мисс Фейн сказала, что ты вдруг упал… С тобой это не в первый раз, как говорил Феникс. В круге и в шко-       – Говоришь, что Герой ушел от причины, отбросил. По че му? Ведь я говорил, что он преодолел её… Он пожертвовал собой, поручив найти остальных. Ведь это героический поступок, – отметил я противоречие.       – Пожертвовал… В каком-то роде это так. Однако его жертва вовсе не была героична, — протянул Пятый, откладывая мочалку в сторону.       – По че му?       – А что значит «быть героем»? – спросил он… меня? Но ведь и я спрашивал.       Я молчал. Может быть, я знал ответ. Но мне нельзя было вспоминать. Мне нужно было забыть… но и ответ мне получить хотелось.       – Быть Героем – это уметь драться! – вдруг ответил Песик. – И учить меня этому! А ещё водить на вылазки, щелкать пальцами, падать на ровном месте! – щелкнув пальцами и подпрыгнув, он перевалился через край ванной, окатывая Пятого водой ещё сильнее… и заставляя меня потесниться.       – Да, он действительно стремился к этому… – соглашался Иннокентий с тяжестью на сердце. – Быть сильным, вести за собой, привлекать внимание, даже если это будет какая-то странная мелочь. Скорее потому, что его окружали лишь мелочи. В отличие от тех героев, с которых он брал пример.       – С каких? – два начала во мне работали сообща в стремлении к пониманию.       – Книжных… исключительных героев в исключительных обстоятельствах. Я ведь тоже знаю эти истории, из скромной библиотеки при храме… Но их «герои» могли проявлять свой нрав в противостоянии несправедливости, спасении нуждающихся, оставляя след, делая вклад в «лучший мир».       – Так и вышло, ведь вся деятельность клуба на это и направлена, – пользуясь уже известным мне, отмечал я. – Клуб – его вклад.       – В худший мир… – делился Иннокентий своей горькой правдой. – Эгоистичный, идущий против воли, множащий страдания вклад в мир. Ведь он увел от верной смерти многих из нас, растягивая мучения. Сейчас я вижу это четче, чем когда-либо. Но и прежде его задумка не могла быть признана геройством… Скорее злодейством. Преступлением, против нас всех. От основания клуба до самой своей смерти – он заставлял всех жить в противоречии лишь для воплощения своего сценария.       – Сценария?       – Тех самых исключительных обстоятельств… Основы и кульминации любой героической истории – ситуации, в которой он, Герой, мог бы пожертвовать собой ради спасения жизни. Одной, но лучше многих. Чтобы только его «исключительностью» могли разрешиться исключительные обстоятельства. Оттого он не был готов умереть раньше, не «казавшись» себе героем. Ведь главное в судьбе героя – умереть во благо другого. Быть готовым пойти на жертву.       – Но он сделал эту жертву – не понимая не согласия Пятого, я вспомнил слова Сэма: – «Это прекрасный день для того, чтобы быть, а не казаться», так он сказал. Преодолел причину – стал жертвенным героем.       – Во всем опять себе соврав… – покачал головой Иннокентий, звуча предельно уверенно и оттого неприятно для самого себя. – Ведь он не мог не знать, что не жертвует ничем. И ни для кого.       – Ничем? – спросил я, но что страннее:       – Ни для кого? – подал голос и Песик, отталкивая меня в край ванны, занимая центр.       – В Упадке не найти того, кому жизнь так уж ценна. Существовать – всё равно, что делать вдох посреди смрада. Привычно и только. Но желания это делать – нет. Однако все привыкают… Ведь избежать – приложить усилия. На которые далеко не все способны. Но и это не делает самоубийство жертвой. Ведь она альтруистична… А лишение себя страданий – эгоизм. Поэтому, Тень, ничем Герой не пожертвовал.       – Но ведь Герой сделал это для нас! – запротестовал Бенет, ударяя себя кулаком в грудь. – Не отвлеки он тех дядек, меня бы тут не было! И тебя!       – Именно потому это не жертва. Ибо не во благо… – обтекающий густыми серыми каплями, забирающими пепел, Пятый наливался «жизнью». Лицо телесного цвета кривилось в искреннем недовольстве, страдании существования. – Для самоубийц – кем в клубе является каждый – продление жизни не есть благо. Да и для любого в Упадке. Его же эгоистичное желание – умереть за другого – невыполнимо вне страниц книги! Его жертва не принесла ничего хорошего.       – Вот как… – убежденный его верой, я не мог сомневаться. Это даже имело смысл в измененной парадигме ценностей этого места. – Похоже, это правда.       – Ничего хорошего… – отчего-то дрожа, стискивая кулачки, повторял Песик. – Но ведь без неё – меня бы тут не было!       – Пес, это уже говорилось, – протирая рукавом подбородок от стойких капель, устало твердил Пятый. – Для самоуб-       – Не увидел бы маму… Никогда бы не вернулся домой, боясь снова стать обузой! Не быть способным защитить ни себя, ни её от отца… Но отца нет! И Героя нет! Из-за того, что Героя нет – есть Песик! Есть… я и мама, я вернулся к ней! Благодаря Герою и его жертве!       – Это… странное стечение обстоятельств, – с трудом, но не от справедливости слов, но от непонимания их, неуверенности ответил Иннокентий. – И едва ли оно было его целью.       – Но оно было! Целью, не целью, оно произошло! И я… и мама… Счастливы!       – Но… он не мог об этом знать, – смятение Пятого прошло. Мысли сошлись воедино. Ведь счастье Песика освещало его пустоту. – И потому не умер героем для себя. Да и можно ли довольствоваться таким счастьем, когда всё прочее осталось прежним? Он сам ничего не изменил! Он не ге-       Бенет поднял ногу на край ванны, выпрыгивая от неё вперёд. Точно становясь местным солнцем на миг, ослепляя меня и обрушиваясь на Иннокентия с кувырком, Песик повалил его. И схватил за шиворот, сталкиваясь лбом ко лбу.       – Не обесценивай моё счастье! Герой – это Герой! Если для того ему нужно умереть для кого-то, так и было!       Песик нависал над Пятым, обильно капая на серый балахон – единственное, что в нем оставалось серым. Прежний налет безмятежности, смирения и пепла смывало под чистую. Его переживаниями, его верой… и водой. Их странное взаимодействие на полу было трудно описать – Иннокентий пытался поставить Песика на ноги, убрав с себя, но в узкой комнатке он лишь обреченно ударялся об стены и ванну, не способный унять вертлявого мальчишку. Тот повторял «так и было», «счастливы», и ещё сказав казавшуюся раннее абсурдной мысль:       – Я рад, что я жив!       Иннокентию не было, чем ответить на это, помимо просьбы слезть с него, игнорируемой. Кто-то раньше заявлял, что не хочет умирать… Теперь же нашелся тот, что рад тому, что жив. Упадок терял смысл. Почему в нем так серо? Влияние заключенного. Зачем он там? Эксперимент FoM. Кто       

ЗАБУДЬ

      В следующий момент, который я смог воспринять, ситуация переменилась – уже Пятый удерживал Песика, пытавшегося вырваться из ванной комнаты в чем мать родила. А Иннокентий молил его обтереться и одеться. Лишь второе было сделано, после чего Бенет заскакал на всех четырех, излучая омерзительную тревогу. Мне стало нехорошо… но вместе с тем любопытно.       – Куда, Пес? – спросил я вслед, вылезая из воды, хватая одежду… решительно не замечая того, что было вместе с ней. Забыть.       – Пахнет! Папой… и мамой! – быстро двигая конечностями, тот нескоро дошел до источника запаха. Врезаясь в стены, боясь застать худшее, тот не хотел, но бежал к цели.       Но его отец уже был мертв. И с мамой всё было в порядке. Что же он учуял? Кровь. Её запах стал ощутим на подходе в ранее загороженную комнату… Свежий, совсем не подходящей этой затхлой могиле. Теперь уже не только отца Бенета… нет, освободившись от прежнего не-жильца, комнатка готовилась принять нового безжизненного обитателя. Мы истекала кровью… вяло струящейся по предплечью, тем не менее почти полностью стирая его из виду. Густая, неестественно темная жидкость уже начала расходится лужицей по полу. Вторая рука девушки едва пыталась вновь подняться, занести тупое лезвие над израненной плотью… Но лишь упала рядом. Она сидела прямо под подоконником, опираясь спиной на радиатор.       Вбежавший в комнату Песик, запутавшись руками в ногах, перекатился через всю комнату, с грохотом влетая в стенку. Там же он и остался, наблюдая за Мышкой спокойно – желтизна отступила, уступая место золотистой улыбке. Иннокентий, вскоре остановившийся на шаг позади меня, так же не был шокирован или опечален, находя в её поступке подтверждение своей истины:       – Вот ведь героизм… Не правда ли, гадко? Откладывать неизбежное, желаемое. Пускай и болезненное, – в его шепоте отметилась болезненная нотка язвительности. Совсем малая. Противная и ему самому. – Ведь такова прежде была её причина – страх перед болью. Но кто прошлое помянет… Всё же, страх боли довел её до бытия возможно более страшного, чем я могу представить.       Обогнув меня, Пятый прошел внутрь, припадая на колено в нескольких метрах перед Мышкой. Сложив вместе ладони, он молился, дыша отчего-то неровно:       – Милость прояви… – голос, более уверенный и четкий, чем в былые дни, вдруг будто проглатывался, становясь немым. Отчего лишь обрывки мольбы доходили до меня. – Дитю бедственному… суди да не истязай… грешен, пусть, услышь… ignis.       Куда четче его молитв раздался с коридора свист и стих:       

Что за крики тут и грохот?

Напускная суета…

      

Убедили вы поэта!

      

Песнь для вас – мне стоит вдоха!

      

Я гляжу и сразу вижу…

      – Что за… – открыв глаза, тот оборвал балладу сдавленным в горле вопросом. Руки, пластично кружившие в воздухе в такт мелодии, застыли в напряжении пальцев, невнятными крючками перекрывавшими его же обзор. Точно тот не хотел видеть Мышку. Однако пальцы не спасли, не укрыли его от реальности. – мерзость?       Он хотел сказать что-то ещё. У него, казалось, имелась потребность говорить всегда, без остановки обозначать себя, своё существование… Скорее даже не себя самого, но своих чувств. И тогда в нем их было в достатке. Но словами их было не передать. Теснящиеся в трахее звуки сбивались в удушливый гогот. А тот, толчками прорезая путь по горлу, вырвался наружу гнойным, склизким смехом, с которым слетали слова-плевки:       – Издеваешься надо мной?! В конце концов, это твой ответ!? – сметая Пятого с пути, Шекспир с треском свалился на колени, хватая Мышку за здоровую руку. – Отбросить чувства так просто? Это я – ничтожество, что не может уйти, питая мерзкие надежды?! На взаимность, на что-то истинное и искреннее… СМЕЕШЬ УМИРАТЬ, КОГДА ТАК БЛИЗКА?!       На его крики собрались уже все – и мисс Фейн, безмолвно дрожа, и Твои демоны, шипя и гаркая, и Феникс, подвывая и жалуясь не громче лишь криков поэта:       – Умирает и умирает, чего орать-то?! Похвастаться, да? Надо мной вы издеваетесь, смертеспособные!       Кровопотеря Мы составляла уже более литра и продолжалась. С её телосложением она едва ли могла быть в сознании, а значит добиваться ответа не имело…       – Да… – тем не менее, Мышка подала голос. Несмотря на всё, она открыла глаза – глядя мимо Ромео, туманным взором вопреки всему смотря на и видя хнычущего, закрывающего уши и жмурящего глаза члена клуба. – Так близка. И тебе недостаточно этого…       Слабый, но ясный голос, доходивший не только до моих ушей, но до души Шекспира. Находивший в ней не понимание, но сочувствие. Отчаянный смех омерзения стих короткими выдохами. Из опустевшей груди поднялась усмешка:       – Ну и дурак… – с улыбкой протянул Ромео, расслабив ладони, теперь мягко огладившие бледную руку девушки. – Я полнейший дурак. Иначе и сам смог бы дойти до твоей…

Невинной и чистой любви!

      

Которую, жаль мне, уже не спасти.

      

Эгоизм моего желания прости…

      

И себя ни в чем не вини.

      Рифма из его уст зазвучала легче, чем когда-либо. Искренне… без сокрытия и игры, без выдумки и сомнения. Принимая исход и его сожаления. Презрение отступило – она не сдалась. Наоборот, ей удавалось то, чего он не мог. Оттого и отчаяние поэта угасло. Оттого ли? Пока я, новый я, не мог понять его чувств, как это могла она. Но ведь, вопреки его сожалению, Мы умрет, чтобы тот ни делал… Разве? Разве?       – Мы можно спасти.       – Что? – Шекспир обернулся ко мне, выглядя пристыженно. – Ты будешь нести бред в такой чуткий момент? Прошу…       – Это не бред – твое эгоистичное желание выполнимо.       – Больница? – недовольно вклинился Иннокентий, поднимаясь на ноги. – Ни мне, ни Герою так и не удалось разобраться с твоей ересью…       Действительно, в больнице бы наложили давящую повязку, провели переливание крови и обеззаразили открытые ранения. Но здесь точно была не больница… У меня не было навыков или даже инструкций. Однако принципы известны. И трубка капельницы есть в ванной. Не более четырех секунд заняло возвращение туда – к тому месту, где ранее под стопкой моей одежды я заметил то, что следовало забыть… Так и сделаю. Только трубка, нужна она. То, что на ней – снять, оставить. И вернуться…       – Тень? – непонимающе окликнул меня Ромео. С неясным трепетом он сглотнул, силясь спросить: – Что Ты… имел в виду? Не похоже, что тебе нравится играть на моих-       – Кровопотеря Марии Тоу не будет летальна, если принять ряд мер. – мой голос… звучал сам по себе.       Он диктовал Ромео меры. Давящая повязка, восполнение крови за счет подходящего донора – на том и был перебит:       – Кровь за кровь? Для Марии? – Шекспир вырвал из моих рук трубку, изучая её недоверчиво. – Одного безответно влюбленного другой… Да, тут много ума не нужно. Но не подумал бы, что Ты романтик!       – В вене её неповрежденной руки уже установлен катетер. Тебе-       – И сразу ушел от лирики… – толкнув меня в грудь, поэт звонко рассмеялся. – Поощряешь к безумству с холодной головой, каков демон! А ведь у нас только одна имеет право так называться. Правда, госпожа суккуб? – натянуто улыбнувшись, Ромео шатко побрел к Бесе, выставив вперёд руку, как-то причудливо перебирая в воздухе пальцами.       – Совсем тронулся? – нахмурив брови, непривычно тихо пробормотала Беся, рефлекторно кладя руку на рукоять ножа. – Че за суккуб?       – Как же! Совратитель моего сердца себя не знает? Столь пошлая сущность, что на верности моей единственно-любимой почти что ставит крест! – бесчувственно, но громко оттараторил Шекспир, перед тем как бросится на неё. – Предадимся же разврату!       – Блэйк! – рявкнула Твои демоны, в одно мгновение разрывая шлевку и нанося колющий удар. – Прибью нахрен, придурок!       – Ценю предложение! – отклоняясь назад, Ромео схватился за руку. И со сдавленным стоном грохнулся на спину, не устояв на ногах. Видно, и не собиравшись. – Но мне хватит одного проникновения…       Удар ножа пришелся на предплечье. На удивление точно Шекспир подставил вену, чтобы затем с силой всунуть в неё целую трубку. Не давая крови течь не через неё, как только мог обхватил тот рану, ползя к Мышке. Его взгляд застилали слезы, с уст летела брань. Всё же, он не мог просто отключить боль. А я мог? Игнорируй.       Присев рядом, я закатал рукав Мы, поднимая край трубки, к которому подступала кровь поэта. Но гравитация пока мешала. Положив девочку на пол, я ухватил ладонь Шекспира.       – Займи положение выше. Напрягай ладонь.       – Всё сводится к плотскому… Как прозаично, – сквозь боль усмехнулся тот. – Очень мне подходит.       

Сколько книжек не читал,

      

Всё равно не понимал…

      

Не то, что Мэри,

      

Моя Мэри…

      

Романтичная душа,

      

Возлюбленная моя.

      Сев на подоконник, Шекспир бормотал рифмы, глядя на кого-то, кого здесь не было. Кровь перелилась через край под давлением, и я подсоединил трубку к катетеру.       

Зачем я это делаю?

             Потому что могу.

Потому что хочу!

      

Чего я хочу?

      Главного в жизни. Шесть букв… Ответ Ромео – любовь. Истина?       

Узнаю!

      – Твоя любовь… Мэри? Это Мария? Мышка? – спросил я.       – Ну и дурак! – разразился Ромео, отмахиваясь от моих слов. – Неужто Ты подумал, что мне жаль давать ей умереть потому, что она – моя любовь? Как поверхностно, как плоско… Даже менее поэтично, чем было на самом деле!       – Как было? – я поднял взгляд на его теряющие ясность глаза. Что же они видели… не тогда, но раньше.       Когда важные ему чувства охватили его в первый раз. Когда формировался его особый дух. Я мог увидеть это:       Мечтательно – тонкие пальчики с трепетом касаются уголка странички. Маленькой книжечки, с мизерным количеством текста. Листочки полнились едва ли… по центру строки стояли. Реалистично – мальчишке их не понять, другого ему желать. Изгибы тела манят, как и каждого из ребят! До поэзии ли ему? Ничегошеньки не пойму…       – Конечно! Так тебе и сказал… – саркастически фыркнул поэт, закрывая лицо рукой, с тем вместе пиная меня в подбородок. – Или показал…       

Не зря Герою не нравился Ты.

      

Вот этот взгляд в душу – сплошные понты.

      

Хочешь – не хочешь, узнает всё Тень…

      

О прошлом, копаться ему в нем не лень.

      

Так не хочу я! Против поэт!

      

Надо ведь об этом хотя бы спеть.

      

***

Так слушай меня,

Целиком, до конца –

      

От дурацкого начала

      

До унылого венца!

Любовь моя…

      – Стриптизерша, – прерывая темп, просто сказал он. Без лирики и ритма, эмоций или рифмы. – Всё, сказал, увяла романтика перед телесным. Нечего больше таить в себе. Пустышка я, нет за душой и гроша. Поэтому всё расскажу, не тая… Да тьфу! Не специально, черт возьми, – Ромео дал себе пощечину, тут же продолжая тараторить, не давая вставить слова. – Рос я в полной семье, как когда-то уже говорил. Отец – бармен, мать – танцовщица. Хорошие люди, как могу посудить. Меня не ругали, в меру ценили… Помогал по возможности и там, и там – где стаканы носил, где полы протирал. Что же любовь? Откуда взялась? Сам не пойму… Рассудите!       Мэри… простушка Мэри – неумеха на шесте. Но работала в стрипклубе, как и все… Тьфу! Так вот, меня она и приучила. Не по воле своей, так уж случилось. В перерывах она уходила в переулок. Не как некоторые – покурить или хлебнуть из бутылки, но почитать… Серьезно! Работая у шеста, она любила читать. Да не просто что-то там! Стихи… я ведь и не знал, что такое стихи. Пока не подглядел за ней, смотря из-за плеча на какие закорючки в строках. Смотрел, как она на них смотрит, так завороженно, точно уже и не там… А сам не понимал ничего!       А когда не понимаешь, вполне очевидно, следует спросить. Так я и делал с родителями, которые всегда знали, что ответить на вопросы об их работе… Так я сделал и тогда. Но ответ мне мало что объяснил… Что делаешь?       – «Стихи читаю», - ответила Мэри.       А что такое стихи?       – «Стихи… вот, почитай», - с невесомой улыбкой, неловкой, но пылкой протянула она мне сборник стихов.       А я читать не умею! Не умел тогда.

И она мне читает

у меня сердце замирает!

      Тьфу! Да к черту… Восемь лет мне было, ей тогда восемнадцать… На коленки меня садит, стихи читает. Ей приятно было разделить с кем-то их. И мне было приятно… просто находится рядом. Наверное. Она ведь читала мне вслух… и мне нравилось. Но понимать… ничего я не понимал. Сперва точно – а затем она открыла мне смыслы. Научила не просто читать, но читать стихи! Научила поэзии — как понимать иной мир, не головой, но сердцем. Которое может любить… И страдать. Ведь одного без другого не бывает — так уж устроена душа. И я думал, что понял… Ведь она научила меня этому. И в теории, и на практике. Признавшись ей… я почувствовал боль. Ведь она посмеялась, сказала, что я дитя:       – «Для тебя я, наверное, как сестра. Или даже мать… Тебе ведь всего двенадцать! Всё пройдет, глазом моргнуть не успеешь… Это просто такая пора! Юношество наступает, как раз время читать и даже писать стихи! Твори, Хьюи… Тот, кто творит – действительно найдет любовь! Только созидая, люди по-настоящему открывают своё сердце!» – так говорила она.       Мэри… никогда не созидала. И это я в ней тоже любил… Мне было хорошо с ней и впредь. Когда хорошо — хочется, чтобы так было всегда. Но ведь так не может быть. Это один из посылов поэзии – мир изменчив, черт его дери! Она читала, мне становилось хорошо! Она говорила о них часами, когда мы читали после её смен… И мне становилось очень хорошо! Она говорила, что от них… на сердце легче. Ей от них становится проще жить.       – И мне тоже! – так тогда я ей соврал. Соврал, ведь уже почти понимал, что хорошо мне теперь вовсе не от стихов. А от неё…       Она научила меня читать. Я мог читать стихи сам… Но что толку от любовных баллад сердцу, не внявшему настоящей любви? Что толку от исторического эпоса, увязшему в Упадке? Я мог читать сам… но не хотел. Они для меня стали ничем. Без неё – они во мне ничего не пробуждали. Поэзия… та ещё фигня! Не люблю я её, люблю я Мэри. Думаю, что люблю… Чувствую, что люблю. Спустя два года, я повторил признание. Да так, чтоб всерьез! Хотя бы звучало… Сказал ей вновь, что люблю. А она… Да что «она»! Серьезнее стала:       – «Нам невозможно быть вместе. Не как мужчине и женщине… – усадив меня перед собой, с горькой улыбкой молвила Мэри. – Это будет просто неправильно — так пользоваться тобой. Я просто не могу променять это вечное, что есть между нами, на что-то столь низменное… что могло бы быть у “нас-любовников”.»       Мэри не могла. А я, кажется, мог. Желал этого до одури. Вожделел её… И оттого презирал себя. Я не мог оставаться подле неё, испытывая глубочайшее отвращение к себе. И любовь к ней. Такой невинной и простой, небесной, внеземной! Мэри ведь и сейчас такова… Хочется верить. Хочется, пускай даже только в обратном случае она могла бы меня полюбить. Мы могли бы быть вместе, как любовники, только отбрось она эту романтику… Чистые чувства. Но отбрось их… она бы перестала быть моей Мэри, которую я люблю. Невинной в сердце, развратной на работе. Открытой книге, закрытой мне. Изменись это – могло бы у нас получиться что-то.       Но тогда… разлюбил бы её? Мерзко… Мерзко думать, что это так. Да только вот тут думай не думай — чувства дело другое! Их не поймёшь, не предскажешь. Абсурд — но таков я. Я и хочу знать, и не хочу… Как же глупо, правда? Я жалок… и я вечен. Я грязь! И я же бог! Творец и тварь! Какой сюр… Какое диво!

***

      – Мария умерла, – констатировал я.       Возможно, поздно начали переливание. Может, у него неподходящая группа крови. А может быть дело в том, что не перекрытые раны одной руки в большем объеме испускали из себя кровь, чем её восполнял нисходящий в другую поток. Как бы то ни было – Мышка потеряла признаки жизни. Ни дыхания, ни биения сердца. Что примечательно в итогах этой операции – тот же исход ожидал донора.

Пульс мой слабел,

Кожа стала как мел.

Отдал я всю свою кровь…

Хотел бы с ней и любовь!

Бах-ха-ха

      Шекспир завалился вперёд, грохнувшись с подоконника на пол.

Ну и суматоха…

Знаете, я ведь творец.

И приходит мне, наконец,

      Голос становился тише, ему не хватало сил на вдох. Лежа на спине, он по-настоящему безумно улыбнулся, посмеиваясь.       

Не сердцу страдание,

      

Но от неё понимание.

      

Люби, ненавидь и-

      Чтобы ни бормотал под конец Ромео, его заглушило харканье.       – Бестолочь, – присев на одно колено перед Ромео, Беся сплюнула скопившуюся слюну на нож. – Никчемно-помойное отродье, поносная масса в кожаной обертке…       Осыпая шепчущего оскорблениями, словно читая мантру, заклинав на что-то своё оружие, Твои Демоны занесла лезвие. И прежде, чем Иннокентий успел сделать шаг в её сторону, она с яростным криком всадила нож в грудь поэта. А за ним сразу же другой, с тем вырывая первый. С освирепелым ревом колотя кулаками по влажной плоти, Твои Демоны обращала прежде мечущееся сердце в кашу. Вопреки смыслу, рукам Пятого на плечах Беси, его голосу, молившего остановиться. Но закончила она, когда сама решила. Тяжело дыша сквозь оскал, подняв оба ножа над бездыханным телом, Беся вскинула голову. Истекающие чернотой вглубь себя глаза сумрачно глядели в серый потолок. Его нельзя было отличить от неба этого блеклого городка. Стих и смех, и уж тем более стих. Даже мать Песика, прежде равнодушно принимавшая всё происходящее онемевшими чувствами жителя Упадка, вжалась в угол от ужаса рокочущего безумия. Ну а я… мог думать только об одном.       – Зачем? – спросил я, сознавая, что это уже происходило.       Дыхание стихло. Последний глубокий выдох сошелся в ухмылку. Голова девушки медленно наклонилась на бок, едва пересекаясь со мной взглядом. Твои Демоны усмехнулась:       – Уже забыл? Чтоб не стонал, – отрешенно произнесла та. – Раздражают… вопли.       Бред… Но таков её ответ. Казалось бы, не имеющий смысла. Однако в моих его оказалось не больше – вопреки указаниям голоса, Мы не была спасена. Трупов стало два. Значит, я мог ошибаться. И был толк слушать других.       – Что теперь делать клубу? – спросил я Пятого. – Нас осталось всего пять.       – Что… делать? – удивился тот. – Не самый толковый вопрос. У всех в нем одна цель и разные причины. И в этих обстоятельствах, преследуемые, загнанные в угол… Мы как никогда легко достигаем её, преодолевая их. Один за другим. Похоже на то, что мы всё делаем правильно. Что бы мы, в сущности, ни делали, – коротко и безмолвно помолившись в сторону истекших кровью, Иннокентий протяжно вздохнул. – Я не знаю, что тебе сказать, Тень. Разве что, могу спросить…

Почему ты ещё жив?

      Его вопрос искрился в голове, точно зацикленная цепь, повторяясь по кругу, подключая к работе всякий прежде отделенный, отброшенный фрагмент сознания. Перезагруженное, готовое работать во всю мощность, оно заметило движение за окном. Такое медленное… нет, это восприятие ускорено. Тогда быстрое! Отскакивая от асфальта, взмыл в воздух, в мгновение пробивая стекло. Осколки окна долетели до Пятого за 0,124 секунды до широкого лезвия косы, рассекающего его на четыре неравных части. От черепа до пяток, почти параллельно лицу, но под небольшим углом, отчего, не пройдя вдоль ног до конца, обрубил отдельно носки обеих ступней, помимо разделения переда и зада.       Мгновенная смерть. Угрожающая всем в этой квартире – автономный поисковый механизм, модель A-330. Антропоморфный робот с ногами-кузнечиками, с помощью которых он влетел в окно первого этажа, и цельнометаллической косой в руках. Жнец. Разрубив Иннокентия, робот пролетел через него в стену, разбрасывая куски и с тем останавливаясь. Осколки стекла попали мне в руку, которой я закрыл лицо, падая на пол во избежание удара металлическим корпусом жнеца. Ровно через 4,21 секунды после треска окна раздался крик, перешедший в смех – Песик.       – Это что такое? – подскочив в присед, Бенет вцепился в робота взглядом, готовый сорваться с места. – Странная игрушка!       Феня сжался в углу, завыв жалобней прежнего. Беся недоверчиво пялилась сквозь просветы в каркасе жнеца, дергающегося и подпрыгивающего на месте в попытке развернутся «лицом» к ближайшей цели в поле зрения его сенсоров. Их взгляды пересеклись… Жнец-кузнечик слегка подпрыгнул, клонясь вперёд, чтобы затем две металлических опоры на пружинных механизмах с грохотом ударили в пол, отправляя робота в полет через комнату, прямо до Песика. Мальчик застыл. Лезвие косы в механической хватке ещё блестело вязкими следами рассечения человеческого тела, и вот на его пути возникло следующее. Именно возникло, нарушая его траекторию, защищая мальчишку.       – Не позволю! – воскликнула мисс Фейн, лбом ударяя лезвие. И всем своим хрупким телом вставая перед сыном стеной. – Никто больше не-       Фанерной, если не бумажной стеной. Которую брал тараном титановый монстр. Даже избежав рассечения, она не могла избежать кровопролития от сокрушительного столкновения плоти и металла. Под давлением жнеца на тело мисс Фейн втолкнуло в угол и Бенета. Удар затылком, не смертельный.       – Мама! – теряя дыхание от ужаса воскликнул он.       Да, он должен был обойтись сотрясением. Тогда как мать, выступая в качестве наковальни, не обладала соответственной прочностью. Брызги крови, треск и… смерть.       – Бени… – неминуемая. Расколотая голова, пробитые легкие. Мисс Фейн испускала последние вдохи. Несмотря на это, с трепетом и заботой она улыбнулась сыну. – Не бойся, мальчик мой. Никто тебя… не тронет.       – Мамочка…       Их голоса стихли. Тело матери рухнуло, с ней и робот. Но тот лишь временно, сразу же начиная трещать шарнирами. Готовый выполнять свою задачу механизм не остановиться из-за столь мелкого происшествия. Потерявший же всякий смысл и дух человек… считай уже труп? Бенет жив. Но его взгляд потух.       – Че за херь?! – Твои демоны впечатала «голову» жнеца в пол, ненавистно обрушивая на неё тяжелый ботинок. – Ни мяса, ни ткани не взять! Да и от боли не орет! Ну и на кой черт это ломать?       Зачем? И правда… Пусть эта штука может их всех убить. Это ведь не главное. А что главное?       

      Почему Шон жив?                  ЗАБУДЬ                  вопрос

      Вопрос… а ведь шесть букв. И их у меня много. Что это за робот?       

      Пожинатель                  угроза                        хочу узнать

      Для чего пришел за нами?

      Собрать плоды                  убить                  ХОЧУ УЗНАТЬ

      Зачем Fetus of Millenium это делают? Откуда они знают о силах? Кто тот узник из сна?       

ХОЧУ УЗНАТЬ

      Толчком подобия рук в пол робот поднялся, с лязгом отбросив Бесю, имевшую дефицит массы тела. Теперь его целью стал Шон Я. Одно мановение век – смерть с косой летит по мою душу. Сингулярность не поможет… Ускорение сознания! Я не готов умирать. Рывок вправо, как только могу! Там нож, который выбился из руки Твои демоны, отчего и был лязг. Уйдя с пути, упал, схватил его. Отмена ускорения. Черт возьми!       Жнец не долетел до стены, сразу сумев развернуться, подпрыгнув на месте. Слишком быстро, тут же сблизился. Я поднял нож перед собой, смотря на машину недоуменно. Металлический корпус, шарниры, гибкие трубки под каркасом… Бить? Куда? Как? Это ведь просто кухонный нож! Всё бестолку! Я обречен!       

МР-Р-РАЗЬ!

      Брызжущий ненавистью рык заставил выбросить нож. И я остался безоружен, прямо перед неостановимым роботом-убийцей, тут же вновь выскочившим на меня. Не по силам мне оставалось усилять!       – Зовешься демоном – одолей жнеца! В Аду и от таких защищать будешь Блэйка!       Сингулярностью максимизировать её безумную ярость. В ней Твои демоны набросилась на жестянку, останавливая ту меньше чем в шаге передо мной. Оседлав руку робота, одной рукой она намертво вцепилась в металлический прут на его «шее», остервенело долбя ножом другой. Металл бессмысленно звенел, пока лезвие не попало в щель, срывая с «грудной» части небольшую пластину. Жнец прыгал на месте, не оставляя попытки устоять «на ногах». Провернув шарнир кисти, робот тут же ударил косой в низ спины девушки.       – Распотрошу! – лишь неистовей рявкнула Твои демоны, обхватывая «туловище» жнеца ногами, вырывая затем второй нож. – Ржавой рухлядью разбросаю!       Двумя руками тарабаня по железке, попадая порою и в открывшуюся брешь, Беся зазубринами ножей вырвала из корпуса наружу провода. Врубилась в их изоляцию – и тогда робот закружил и сбросил с себя девушку ударом металлической ладони в живот. Падение отчасти смягчили трупы Шекспира и Мы, но головой со всей дури приложилась к стене. Уже не выжить.       Рык, не признающий смерти. Бесчеловечный рев, отбросившей поражение, страх и даже реальность. Едва ли кто-либо осмелился бы к ней приблизиться в тот момент. Однако перед Твои демоны был не кто… а нечто. Не имеющее чувств и их истребляющее. Не имеющее смерти, но её несущее. Девушка подняла руки, однако те были пусты. Лишь её кровь растекалась по пальцам. А ножи разлетелись в стороны. Робот запрыгал в её сторону. Твои демоны напрягла руки, скалясь:       – Когтями порву! Клыками сожру!       Жнец занес окровавленную её же кровью косу. Прыжок… с плеча Беси на металл. Зубами вцепившись в почти оголенный провод, крыса повисла на нем, лапками раздирая и другие. С ненавистью своей хозяйки Утроба вгрызлась в эту тонкую ниточку «спасения». Авось выйдет оборвать одну… и с ней прервать ход тока. Падение неминуемо. Искры – разорван провод. Грохот. Робот пал. Вперёд, косой вспоров её живот.       – Мразь… – гаркнула, брызнув кровавой слюной Твои демоны. – Говорила же, мразь!       Опасности… нет. А что есть? Вопрос. Поднявшись на ноги, я подошел к ним. Жнецу, придавленной им Бесе… и расплющенной крысе. От смерти не спасли ни любовь, ни улыбка, ни ярость. Задавая же вопрос, стремясь получить ответы, я остался жив. Не потому, что Шон. Не потому, что ЗАБУДЬ. Так почему?       – И Ты – мразь! – харкнула в мою сторону Беся. Даже её кровь со слюной заставляли застыть на месте. – Кто Ты такой, чтобы пережить меня? Твои демоны! Ненависть во плоти!       

Кто я?

      – Пережил… – насупился Феня, только теперь обозначая своё присутствие, прежде застывший, будто слившись со стеной. – Проклятье!       Его проклятье… заставило пережить? Главное для Феникса в жизни – смерть, но она его избегала. Однако такова его цель, что продлевает жизнь. А для меня? Кто я?       – Ну же, железка, вставай! – подковыляв ближе, Феня от обиды пнул жнеца, скуля затем от боли. – Почему на меня не бросилась?       – Вопрос, – давший мне имя. – ведь мне нужны ответы.       – О чем Ты? – скорчив гримасу, хватаясь за пятку, фыркнул Феникс.       – Не Ты и не Тень, – отмел я не имевшее смысла, а лишь застывшие былые чувства. Зачаток нынешнего стремления, взращённый новыми импульсами. – Вопрос. Почему тебя не выбрал жнец?       – Чего? – недоумевал Феникс, – Издеваешься?       Глядя на него не глазами, я чувствовал его странность в нем. Его дух… проклят? Что-то на поверхности души, её обволакивающее. Чужеродное… стремление жить. Притом печальное, чувствующее жалкость такой жизни. Он перенял чужое чувство? Бета.       – Вот и ответ… – на душе становилось приятнее. Мое стремление находило выход. – Но другие получить будет не так просто. А потому… Феникс – перенимай!       – Чего? – повторился тот, нервозно скребя обеими руками голову, сыплющуюся мертвой кожей. – Тень спятил…       – Перенимай! – я тоже мог вызывать в себя разные чувства, имитировать Героя…       Но у него на душе была не копия, но полновесный дух чужой воли. Устойчивый, защищающий его от смерти. Вынудивший скрыться от жнеца, застыв в углу. Заставлявший выжить тогда, когда самому не хотелось. Подталкивавший тело действовать так, чтобы не умереть. Не рационально, как я, но волей. Сильной волей другого… И мне ещё нужна её воля.       – Оставь меня в покое, Тень! – взмолился Феникс, собравшийся уйти, однако ноги его подкашивались. – Я не понимаю!       – Этого и не требую, – обнаружив ножи, я быстро поднял оба, преграждая Фене путь. – Твои Демоны сейчас сдохнет. И с ней умрет её ненависть. Перенимай!       Одновременно я метнул и воткнул нож. Метнул – себе под ноги, точно в торчащую из-под механической туши крысиную мордочку; воткнул – в нижнюю часть живота Фени. Приложив достаточное усилие, чтобы прорезать ткань, я не пустил лезвие глубоко – это было бы не только опасно для сохранения его жизни, но и трудно из-за зазубрин. В ответ на это мгновенное действие последовала более острая, чем сами ножи, реакция:       – АХТЫЖСУЧИЙХРЕН! – из последних сил разразилась Твои демоны, взбрыкнувшись вверх, сильнее насаживаясь на косу робота. – УРЕТРАТЕВАДУГЛАЗАВЫЖРЕТ!       – Ты псих! – дрожащим голосом, смотря на торчащий из него нож, заверял Феникс.       Привычная ему грусть наполнилась уверенностью… дав отчаяние. До ненависти остался лишь шаг – излить его из себя. Таков был путь Твои демоны. И я его воссоздал. Сингулярность! И Беся закричала. Максимизировать! И Феня поднял крик:       – А-а! – вырвав из себя нож, Феникс бросился с ним на меня. – Сдохни!       И я видел, как стебли ненависти обхватывали его дух. Стягивали кольцами, выпуская затем шипы, впиваясь сквозь так же нарощенную оберегающую печаль в его собственную душу. Эта ненависть уже давно мне знакома… Не раз принимал её удар, отчего и выпад Фени читался легко, и я уклонился. Взяв руку с ножом в захват, выкрутил её за спину мальчишки и сдавил его запястье, заставляя выронить нож.       – Придержи-ка «свой» яд, – пинком в спину отправив его в угол к Бенету, всё пусто смотрящему на мертвую мать, я ещё раз прошел в ванную комнату. – Вопрос имеет ему применение.       Дух велел забыть. Разум бессовестно вспоминал. И в точке их столкновения – неминуемого в противоречии – возник я. Ищущий ответы, не обращаясь к прошлому. А в настоящем… имелся ключ. Снятый прежде с трубки от капельницы. Откуда она у меня? Сэм повесил на шею перед приказом. Но… откуда трубка взялась? Лаборатория FoM. Что же это на ней было? Пропуск сотрудника, пробитый в уголке. Мой путь к главному в жизни.       – Дабы по праву взять своё… – обратился к оставшимся в живых, переступая порог. – Получить ответы на все вопросы! – с жаждущей это улыбкой вознес руки, предвосхищая сжимая их в кулаки. – Твои шипы стали моим оружием!       

***