Горгона

То, что в конце концов он снял повязку, было неизбежно. И вот как это произошло. *** О чудовище, обращающем врагов в камень одним лишь взглядом, давно ходили невероятные слухи. Находились те, кто не верили ни единому слову — мол, да где такое видано, чтобы не мечом, не заклинанием, не легендарной Темной Печатью, а всего лишь взглядом? Другие же печально качали головами. Ведь мир хранит столько тайн, столько страшных и беспощадных тайн, и многим из них лучше бы тайнам и оставаться. Но луч солнца нет-нет, да и упадет в самую темную чащу, и выведет сокрытое на свет да на суд людской. Даочжан Сяо Синчэнь был из тех, кто не просто верил — точно знал, что такое возможно, и не просто возможно, а вовсе и в порядке вещей. Всю жизнь он провел на горе в уединении и тренировках, и наставницей его была сама Баошань-санжень. От нее Сяо Синчэнь узнал, что в мире есть тысячи разнообразных существ, и далеко не все они добры и милосердны. Наоборот, в сердцах они несут злобу и горечь. И только острый меч и сила духа может поразить подобное существо. Все это было известно Сяо Синчэню, когда он сошел с горы. Но не ожидал он, нет, не ожидал, что не минует и второго года его странствий в мире смертных и заклинателей, как он сам столкнется с чудовищем. Слухи слухами, а наступает момент, когда нельзя уже считать разговоры о таинственных исчезновениях просто разговорами. Видано ли — там человек пропал, и тут тоже. Здесь насолил кому-то, а на следующий день нигде его не сыскать. А здесь, говорят, целый клан был обращен в камень, а главу клана никто и нигде найти не мог, даже косточек не осталось. И все бы списали на дичь, да на чертовщину, и забыли бы, как страшный сон. Мало ли по каким причинам пропадают люди? Нечисти много! Тут и демоны, и призраки, и гули, и утопленники, и лютые мертвецы — заклинателей не сыщешь со всеми бороться, особенно в отдаленных деревушках и маленьких городках. Но судьба порой странными дорогами водит обреченных! Так случилось, что в такой маленький городок и пришел даочжан Сяо Синчэнь вместе со своим другом даочжаном Сун Ланем. Оба они к тому моменту изрядно прославились как заклинатели, и уважение простого народа к ним было велико — и дом, и угощение для них находились везде, куда бы они ни пришли. При этом молва про их подвиги бежала далеко вперед, а про них самих никто ничего и не знал. О Сяо Синчэне говорили только, что он покинул секту на горе, и хода обратно ему нет, мол, наберется людской скверны и занесет обратно, не надо такого. Знали и то, что Сяо Синчэнь смиренно принял такой запрет, поскольку желал позаботиться о тех, кому нужна была его защита, больше, чем пребывать в уединении на горе и постигать мудрость бессмертных. Отчего отпустила его наставница? Видно, у мудрости свой путь, течет она как река, сама порой проторяя себе русло. И ничем ее не остановить. О даочжане Сун Лане тоже известно было немного. Лишь то, что воспитывался он в монастыре Байсюэ, но давно уже странствовал по свету и лишь изредка навещал наставников и соучеников. Встретив где-то на пути даочжана Сяо Синчэня (о встрече их ходили легенды, а точной правды некому было рассказать), он присоединился к нему и выбрал вместе с ним защищать мир от зла. Поговаривали, что вместе они собирались основать орден. Сяо Синчэнь хотел передать ученикам знания, полученные от наставницы, а Сун Лань мог бы заняться тренировками с мечом и всеми скучными делами, о которых Сяо Синчэнь скорей всего даже не думал — и это не имело значения. Но то были лишь мечты. А пока странствия привели из в город Юэян — и там они повстречали человека, умолявшего о помощи. И в помощи этой, конечно, не смогли отказать ему. *** Сюэ Ян осматривал свои владения без опаски. Ведь все вокруг были уже обращены в камень — чего было им бояться? Чего опасаться ему самому? Сюэ Ян был чудовищем, способным обратить в камень даже самого сильного и смелого воина — ему стоило только взглянуть. Выбрал ли он себе такую судьбу? О нет. Никто не в силах выбрать себе судьбу и жизнь, кем воплотиться — решают совсем иные сущности, потому Сюэ Ян просто был таким. Радовался он этому? Безусловно. Все враги его рано или поздно просто обращались в камень. Любой, кто косо смотрел в его сторону, или осмеливался совершить что-то оскорбительное по отношению к нему, немедленно падал каменной чушкой, и никакой от него больше не было пользы, а главное, не было вреда. Самых ретивых Сюэ Ян забирал с собой, в свой дом — обветшалый и унылый, в далеком пустынном городе, но свой собственный, где он мог жить без тревог и опасений. Никто и представить не мог, что сделает он из поверженных врагов, что сотворит. А сотворил он не более не менее — а трон. Высокий каменный трон, на котором восседал он триумфально, поддерживали каменные истуканы. Были здесь и простые городские жители, и великие заклинатели, явившиеся за его головой… Кого здесь только не было. И все прибавлялось и прибавлялось туда людей, потому как Сюэ Ян был чудовищем, а всякому известно, что любое чудовище ненасытно — такова его суть. *** Человека, что пришел умолять о помощи, звали Чан Пин. Он происходил из небольшого, ничем не примечательного рода. Семья его, хоть и казалось зажиточной, особо не выделялась среди прочих жителей города Юэян — разве что тем, что были они заклинателями. Иные вели речь о том, что это их и сгубило. Не боялись чудовища люди из клана Чан. Верили, что силы, которыми они обладали, помогут отогнать чудовище от ворот. Тешили себя иллюзией, что не пострадают ни за что… Но вот же и случилось, что пострадали, причем так страшно, как никто в округе. Чудовище пришло и забрало жизни целого клана. А отчего, никто и понять не мог! Только нашли наутро тех, кто жил в основной усадьбе, мертвыми. Все порезанные, обескровленные, и на ощупь — чисто камень. А главы клана, Чан Цыаня, с ними и вовсе не было, бесследно исчез старик. Вот Чан Пин и поспешил на поклон к заклинателями, что славились мощью и силой — вдруг они одолеют чудовище? Ведь со дня на день, глядишь, разгневается чудовище ни за что ни про что на семью самого Чан Пина! Страшно было ему и боязно — и непонятно, откуда ждать удара, как готовиться, что предпринять? Сяо Синчэнь, услышав его рассказ, конечно, мимо пройти не смог. И как не пытался Сун Лань отговорить друга, Сяо Синчэнь не слушал никаких возражений. Все стоял и стоял на своем: любое зло должно быть наказано и изгнано, и нельзя закрыть глаза и отвернуться от зла! Если бы только знал тогда Сяо Синчэнь, насколько его слова были правдивыми в тот момент — и как горько он однажды о них пожалеет! Но тогда Сяо Синчэнь не думал о далеком будущем, и о ближайшем даже не думал. Он просто взял свой белоснежный меч и направился в темный лес. А Сун Лань последовал за ним, так как не мог представить, что Сяо Синчэнь отправится противостоять чудовищу в одиночестве. Ушли они вместе, держа в руках метелки из конского волоса, один облачен в белое, а другое в черное, являющие собой гармонию и уверенность, и Чан Пин с надеждой смотрел им вслед. *** Пусть даочжану Сяо Синчэню было не занимать храбрости, но и ему стало жутко в черном лесу, где обитало чудовище. Лес этот будто бы никогда не видел ни солнца, ни дождя, а жил в вечной засухе и заморозке. Потрескавшаяся кора высохших деревьев напоминала морщинистые лица древних стариков. Крючковатые ветви торчали, как жадные лапы получеловека-полузверя, и цеплялись за одежду и волосы, а иной раз опасно норовили лишить глаз. Лес был оплетен туманом со всех сторон, и, казалось, туман этот укрывал его до неба — Сяо Синчэнь не мог разобрать ни единой звезды на небосводе, не мог даже определить стороны света, и очень скоро перестал понимать, откуда же он пришел. Сун Лань, следующий за ним шаг в шаг, хмурился и молча оглядывался по сторонам, не убирая руки с рукояти меча. Казалось бы, и самому храброму заклинателю известно желание осмотрительно и осторожно покинуть опасное место, где все играет на руку врагу. Но только Сяо Синчэню ни на миг не пришла трусливая мысль и не отравила его смелое сердце — он продолжал двигаться вперед среди страшных изогнутых деревьев, и белизна его одежд освещала путь. Он знал, что не один — доверяя Сун Ланю, как продолжению своей руки или меча, он мог смело идти вперед и не оглядываться, зная, что спина будет прикрыта. И в то же время чернота лесной чащи приводила его в смятение. Чем больше он углублялся в лес, тем темнее становилось, и не было вокруг ни единой живой души. Даже в самом мертвом лесу нет-нет, да и прошмыгнет мышь, или белка, или птица какая, ночной охотник… Но здесь и в самом деле не было ни души. Неужели настолько яростным было то чудовище, что в самом деле никого не оставляло в живых? Неужели сама жизнь была настолько неприятна ему сама по себе, что отвращение к ней заставляло чудовище отнимать ее снова и снова у всех на пути? — Синчэнь… — Сун Лань остановился, и Сяо Синчэнь остановился тоже, обернувшись на зов. Сун Лань стоял у высокого дерева с глубоким растрескавшимся по краям дуплом и что-то держал в руках. Сяо Синчэнь приблизился и увидел, что в руках у него каменная статуэтка птички. Возможно, то был лиотрикс — ночной соловей — вырезанный с умением и любовью. Такой тонкой работы Сяо Синчэню еще не доводилось видеть. Он забрал фигурку у Сун Ланя и поднес к лицу, желая получше рассмотреть. Все в птичке было таким, каким было бы в жизни — и тоненький клювик, и крылышки, и хвостик, аккуратно раздваивающийся ближе к концу. Даже тонкий узор оперения был узнаваем. Если бы Сяо Синчэню дали кисти и тушь и велели расписать фигурку, он бы без сомнения нанес синий цвет на оперение и темный с золотом — на крылья и хвост, украсил бы красным кармином клювик и нанес немного золота на зоб. А черной тушью выделил бы глазки… Сам не понимая, почему, Сяо Синчэнь вздрогнул от этих мыслей. Вспомнил отчего-то, как первый раз нашел мертвую птичку. Совсем тогда был юным, совсем ничего о жизни не знал. Так распереживался, что наставница лично явилась его утешать. И каменная фигурка в руках сейчас ощущалась точь-в-точь как та мертвая птичка. Да и что делать камню в этом лесу? — Синчэнь? — тихо позвал Сун Лань, и только тогда Сяо Синчэнь обнаружил, что по лицу его текут горячие горькие слезы. *** Сюэ Ян облизнулся, обнажив маленькие, острые клычки. Внешность его способна была обмануть любого — юноша, еще почти ребенок, с угловатыми и резкими чертами лица и длинными волосами, похожими на десятки опасных змей. Вот только глаза — глаза не были человеческими, а были желтыми, опасными, демонический блеск их обещал только гибель. Ведь не было никого, кто без потерь перенес бы этот взгляд — даже самое сильное золотое ядро сияло под ним не дольше нескольких секунд. Сюэ Ян ждал — ведь он давно уже понял, что в его владения вторглись чужаки. Он выжидал, как хищник, в надежде посмотреть, кто явился и какую смерть ему подарить — милосердную быструю или долгую, мучительную, невыносимую… Ради такого он даже завязывал глаза, прекрасно сражался вслепую, чтобы насадить в конце концов измученного противника на клинок, точно бабочку, и долго, долго наслаждаться болью и криками перед тем, как взглянуть в глаза — и обратить очередного врага в камень. Побежденных врагов он приносил в свое логово, свой храм, свой маленький полуразрушенный дом, некогда бывший похоронным — ему и такого хватало. Когда-то на этой земле стоял город, потом сквозь город пророс лес, потом и лес умер от нехватка солнца и рек, и теперь ничего больше здесь уже не осталось, кроме вотчины Сюэ Яна. Никто не смел приходить сюда просто так — и тем более с поднятым мечом. Сюэ Ян восседал на троне и улыбался. Тела побежденных врагов, обращенные в камень, поддерживали костяную чашу, устланную выцветшими тканями, некогда принадлежащими богатым кланам. Теперь уже и узора на них было не разобрать, да Сюэ Ян никогда и не задумывался об узорах и клановых эмблемах, его устраивало поначалу, что ткань была красивая и новая, а потом — что то была его собственность, и никто на нее не смел посягнуть. Трон был расположен высоко — так, что Сюэ Ян мог увидеть врага и даже пообщаться с ним, не встречаясь при этом с ним взглядом. Сразу обращать в камень любого — как скучно бы это было! Потому он давным давно придумал для себя такой выход и удовольствием наслаждался зрелищем, наблюдая, как менялись лица чистеньких, благородных заклинателей, что узнавали в каменных статуях у подножия трона своих друзей и врагов. Эти двое заклинателей исключением не стали. Сюэ Ян с интересом наблюдал за ними — как они шли по лесу, как по сотне незаметных примет вычисляя правильную дорогу и ни разу не ошибившись, как с каждым шагом приближались к неизбежному концу — и предвкушал грядущую встречу. Такие разные… Тот, в черных одеждах, с черным мечом, и взглядом, который резал острее клинка, о, он наверняка был из одной из тех школ с суровым обучением, где воспитанники с детства привыкают к тяжелой работе и к тому, что никакое знание (и миска риса!) не достаются даром. Другой же носил белое и вид имел спокойный и благостный настолько, что при виде него у Сюэ Яна сразу же зачесались руки и загорелись темным огнем глаза. О, такой взгляд бывает лишь у тех, кому повезло от рождения принадлежать к богатому ордену, где все достается даром, где не приходится потом и кровью добывать себе пропитание. Орден должен быть не просто богатый, но уединенный, спрятанный от посторонних глаз — так легче забить ученикам голову всякой чушью вроде добродетели, праведности и справедливости! Сюэ Ян особенно любил таких. Любил разбивать иллюзии и втаптывать в грязь надежды. Определенно, сегодня ему повезло. Хорошая добыча попалась в его сети! Станут достойным украшением каменного трона! *** — Оно где-то здесь… Чудовище, я чувствую его, — проговорил Сяо Синчэнь, оглядываясь по сторонам. Сун Лань остановился, положив руку на рукоять меча. Сяо Синчэнь заметил, что он содрогнулся, и дрожь друга передалась ему самому. Словно каждой клеточкой кожи почувствовал он присутствие силы темной, страшной, подобия которой ему не доводилось еще встречать. Мог ли он дать этой силе имя? Мог ли назвать ее, чтобы перестать в глубине души испытывать незнакомый доселе страх? Мог ли описать эту силу при помощи известных ему слов и приготовить заранее нужные заклинания? Сяо Синчэнь, несомненно, мог — ведь наставницей его была сама Баошань-санжень, и оттого ему были ведомы такие знания, которые обычным заклинателям открываются на исходе лет. Но он не был уверен в том, что знания эти хоть сколько-нибудь окажутся полезными теперь. С тех пор, как он покинул гору, он не испытывал ни сомнения, ни страха, но здесь и сейчас они проникли в его сердце. Возможно, случись такое, что Сяо Синчэнь явился бы сюда в одиночестве — и страх сломил бы и его дух. Нет, не страх — но ужас, неявный, неосознанный, заставляющий колени помимо воли клониться к земле, а губы — возносить молитвы божествам. Но рядом с ним стоял его друг — Сун Лань — и спина его оставалась такой же прямой, а взгляд — суровым и целеустремленным, и Сяо Синчэнь невольно шагнул вперед и прикоснулся рукой к его руке. В тот момент он начисто забыл, что его друг не переносит ничьих прикосновений, а Сун Лань ничего не ответил, и не отшатнулся, и даже не показал никак, что ему неприятно — просто стоял, не шевелясь, пока Сяо Синчэнь не пришел в себя. — Нужна большая сила духа, чтобы одолеть это зло, — проговорил Сяо Синчэнь. — И она есть в нас обоих, — ответил Сун Лань. Оба они посмотрели друг на друга, словно заранее прощаясь, и одновременно шагнули в непроницаемую тьму лесной чащи. Они шли вперед, и с каждым шагом казалось, что вокруг вырастают не ветви, а кости, и что земля вздыбилась, точно нечисть восстала на кладбище. Даже запах вокруг изменился — то больше не было запахом леса, пусть и больного, умирающего, но все же обычного леса. Теперь запах смерти, который ни с чем нельзя было спутать, туманом стелился им под ноги. Сяо Синчэнь увидел просвет между деревьев и поспешил туда, стараясь не глядеть по сторонам, не вдумываться в силуэты и линии возникающих из тумана фигур. Он ступил на поляну и увидел, что остовы деревянных строений, едва сохранившихся, когда-то наверняка были деревней. Его взгляд рассеянно скользнул по руинам, а потом зацепился, сосредоточился на том, что стояло в центре поляны, что показалось сначала невыразимым, невообразимым, таким, что и глазом зацепить не только страшно — странно. За спиной Сяо Синчэня шумно выдохнул Сун Лань. Посреди разрушенной временем, лесом и нечистью деревни стоял каменный трон, украшенный массивными фигурами, а на нем сидел юноша, почти еще мальчишка, и улыбался. *** Меньше всего Сюэ Ян ожидал, что белый даочжан окажется таким. Не представлял, что подобные существа еще остались в подлунном мире, полном крови, лжи, предательства, обмана и смерти. Но даочжан был тут, из плоти и крови, облаченный в белое одеяние с черным кантом, с драгоценным нефритом, сдерживающим волну черных волос, с метелкой из конского волоса в руках — и с совершенно невообразимым взглядом. Сюэ Ян встречал своим взглядом множество глаз. Перед тем, как обратить человека в камень, он успевал заглянуть ему в душу, разглядеть все грехи и пороки… У даочжана в белом был взгляд безгрешного человека, ни разу в жизни не встречавшегося со злом. Не было в нем ни горечи, ни разочарования, лишь невыносимый свет и убежденность в правоте добра и справедливости всегда, везде, повсюду… От такой наивности в душе Сюэ Яна поднялся горький вихрь. Никто не смеет являться сюда, в его вотчину, с такой чушью на душе! Вот его дружок в черном — вот кто был похож на всех прочих. Сюэ Ян слегка выдохнул, уголки губ его поднялись в усмешке: даочжан в черном был таким же, как все, порочным и преследующим собственные цены, гневливым — и добродетельным лишь тогда, когда это было выгодно. Да, наверняка Сюэ Ян не ошибся в своих суждениях, ведь он никогда не ошибался даже до того, как смотрел в глаза. Сейчас же он не хотел торопиться, ускорять события, обращать обоих в камень. Даочжан в белом что-то зацепил в его душе, какие-то позабытые струны, отчего его вообще не хотелось обращать в камень, ставить в один ряд с прочими… Нет, глупый белый даочжан заслужил особенной кары… За этот взгляд. *** Сяо Синчэнь никогда прежде не встречал никого, кто хотя бы отдаленно напоминал встретившее их чудовище. Меньше всего он ожидал увидеть человека — совсем юношу, жилистого и поджарого, вооруженного черным мечом, один вид которого мог повергнуть простого смертного в трепет. Что еще удивило его — чудовище прикрыло глаза полоской ткани перед тем, как спрыгнуть с жуткого трона и выпрямиться во весь рост, сжимая меч в руке. — Отчего ты завязал глаза? — спросил Сяо Синчэнь. — Неужели считаешь меня способным поступить так низко и сражаться в полную силу с тем, кто более уязвим, чем я? — Синчэнь, это наверняка какая-то хитрость! — предупредил Сун Лань. Чудовище, услышав слова Сяо Синченя, расхохоталось. Казалось, оно не ожидало такого поворота — вряд ли кто-то проявлял благородство по отношению к нему, являясь, чтобы убить. Но Сяо Синчэнь не любил нечестных поединков. — Ты глупец, даочжан! — ответило чудовище, уняв смех. — Если я сниму эту повязку, вы оба обратитесь в камень прежде, чем хоть один из вас успеет поднять меч! — Что?.. — Сяо Синчэнь побледнел. Только сейчас он понял, что это были за скульптуры у подножия трона. И та птица в лесу… Вовсе то была не работа искусного резчика! То была живая птичка, встретившаяся ужасную смерть. Как и все эти люди… Сун Лань бросил на него встревоженный взгляд. — Синчэнь? — Будь осторожен! Кем бы ни было это существо, оно обращает в камень любого, к кому прикасается! Чудовище услышало его и рассмеялось. Смех был чистый, мальчишеский, словно его обладателю не исполнилось и четверти века. — Прикасается? Что ж, ты почти угадал, белый даочжан! Вот только не до конца! — И что же? — крикнул Сяо Синчэнь, и в руке его сверкнуло лезвие Шуанхуа, меча, сразившего множество врагов. — Теперь ты обратишь в камень и нас? — Ну что ты! — черный меч смотрел теперь прямо в сердце Сяо Синчэня. — Это было бы слишком просто. Нет, сначала я позабавлюсь с вами, сражусь, дам вам возможность подумать, что вы сильны… А потом вы станете украшением моего трона! Далее выслушивать все это сил у Сяо Синчэня не нашлось, поэтому он атаковал чудовище, не задумываясь больше ни о чем. Сун Лань помедлил присоединиться к нему, а потом мог видеть, как два силуэта, белый и черный, сошлись в бою, как столкнулись два меча, два сильных воина, каждый из которых, казалось, мог одолеть другого в жестокой схватке. Сяо Синчэнь сражался, не давая чудовищу и шанса на победу. Он понимал, что может проиграть, истечь кровью посреди иссохшего мертвого леса или же обратиться в безмолвный камень, но об одном не хотел сожалеть перед смертью — о том, что не приложил достаточно усилий, чтобы одолеть врага. Вскоре он услышал рядом свист меча — это Сун Лань, преодолев оцепенение, в которое вогнало его страшное очарование боя, присоединился к нему. И вовремя — как раз в этот момент чудовищу, кажется, надоел честный бой. Словно почувствовав, что может проиграть, монстр отступил на шаг и поднял руку, чтобы стянуть с глаз повязку. И тут же меч Сун Ланя выбил черное лезвие из его рук, а Сяо Синчэнь поверг его на землю и сел сверху, удерживая лицом вниз. Прикасаться к чудовищу было страшно, но Сяо Синчэнь преодолел первый ужас и обнаружил, что все еще не превратился в камень. Это и повязка на глаза — все убедило его в том, что главную опасность представляет взгляд чудовища, и потому он никак не мог позволить ему смотреть. *** Сюэ Ян усмехнулся, чувствуя на губах пепел и грязь. Они думают, что победили!.. Даже если наивные даочжаны решат вырезать ему глаза — сколько таких попыток было! — он успеет взглянуть на них. На каждого. Вот и две новые статуи готовы… В глубине живота ощущалось желчное жжение — Сюэ Ян досадовал на то, что его бой с белым даочжаном так быстро прервался. Уже оказавшись без меча и временно плененным, он ощутил послевкусие боя, яростного и полного мощи, и подумал, что не прочь скрестить с белым даочжаном клинки еще пару раз. Что-то было в нем, что-то, что выворачивало душу Сюэ Яна наизнанку своей неправильностью, заставляло испытывать гнев и искать новые и новые пути для его выражения. Потому он позволил им наслаждаться мнимой победой. Но стоило врагам опустить мечи и на миг утратить бдительность, как в тот же миг он с легкостью столкнул с себя белого даочжана и приставил меч к горлу второго. — Погоди! — отчаянно закричал белый даочжан, и Сюэ Ян растянул губы в улыбке, понимая, что ставки были сделаны верные. У белого даочжана было такое смелое сердечко… Ни дать, ни взять птичка, не боящаяся ни силков, ни сетей. За себя он бы не испугался, позволил бы себя растерзать, замучить, убить… Но стоило опасности возникнуть рядом с его другом, как тут же он стал шелковым, ласковым, едва не на коленях начал умолять о пощаде для друга… Видеть бы глаза его сейчас, да нельзя! Только и остается, что представлять, какие они большие и влажные, наполненные слезами. — Что, даочжан, не убивать твоего дружка? — спросил Сюэ Ян с издевкой, заранее зная, что услышит в ответ. — Отпусти его! — потребовал белый даочжан, и Сюэ Ян рассмеялся: — А что же ты взамен предложить можешь? — Меня возьми! — Синчэнь, нет! Ох уж эти благородные заклинатели… Друг за другом хоть на тот свет. Глупцы. Что им даст их благородство? Лишь обрушит в пучины печалей и горестей. Сюэ Яну не нравился черный даочжан. Было в нем что-то фальшивое, что-то неправильное, точно за внешней сдержанностью гнило нутро, как дупло гниет под видимостью коры у изъеденного насекомыми дерева. — А и возьму, — хмыкнул Сюэ Ян. — Тебя, значит, при себе оставлю, и дружка твоего отпущу. Только с условием, что будешь во всем меня слушаться и соблюдать мои приказы, и меч твой я заберу. — Что угодно, что угодно, — прошептал белый даочжан. — Только его отпусти… — Что за глупости, Синчэнь, что ты… Сюэ Ян выпрямил руку, и лезвие меча уперлось Сяо Синчэню в горло. — Цыц! — ласково посоветовал Сюэ Ян. — А то вырежу тебе глазки, и не найдешь дорогу обратно. Беги-беги, спасайся. — Если ты хоть пальцем тронешь его… — прорычал черный даочжан, и беспомощность в его голосе вызвала у Сюэ Яна новый приступ ликования. О, они оба понимали, что проиграли. И что все может кончиться в любой момент… Сюэ Яну просто хочется поиграть подольше с белым даочжаном. Побыть с ним… наедине, без этого, гнилого. Так давно ничего интересного не случалось, все больше такие приходили. — Вали прочь, пока я добрый! — скомандовал Сюэ Ян. — Синчэнь… — А то передумаю! — Синчэнь, я вернусь. Я соберу людей и вернусь, — пообещал черный даочжан и — смотрите, правда ушел! Сбежал, поджав хвост, сохраняя драгоценную жизнь, и оставляя дорогого друга в руках у чудовища… Сюэ Яну стало противно, он ощутил горький вкус во рту. Все эти благородные сволочи стоят друг друга. А этот белый — он не такой. Сидит, плачет… Сюэ Ян стянул с глаз повязку и, отвернувшись, кинул ее перед даочжаном на землю. — Надень. Завяжи глаза и следуй за мной. — Что?.. — Повязку надень, кому сказал! Или тебе больше по душе стать каменной статуей? Я бы полюбовался, но у меня на тебя другие планы. И помни, пока ты покорен и послушен, жизни твоего друга… ничего не грозит. Сюэ Ян услышал, как даочжан всхлипнул, но потом зашелестел тканью и поднялся на ноги. Сюэ Ян повернулся и посмотрел на него. Даочжан стоял перед ним, глаза его были плотно закрыты повязкой, уголки губ опустились скорбно и печально, и сам он весь был такой тонкий и несчастный, что у Сюэ Яна отчего-то зашлось сердце. Пришлось отвернуться и пойти прочь — к маленькому домику за троном, где он обедал и ночевал. Обустраивать для новой игрушки место. В глубине души он надеялся, что эта игрушка надоест ему не скоро… *** Сяо Синчэнь шел по следу чудовища, ориентируясь на его голос и шаги. С непривычки он совсем потерялся в пространстве — раньше ему не доводилось лишать себя зрения. Он и представить себе не мог, как трудно приходится человеку без возможности видеть, как многое вокруг воспринималось им лишь глазами, и насколько же он не ценил возможность быть зрячим… Но с первых же минут, как повязка оказалось у него на лице, плотно закрывая глаза и не давая ни малейшей возможности подглядеть, все тяготы понимания и сожаления обрушились на его плечи. Он разом потерял возможность осознавать, где находится, что рядом с ним — дерево, дом или враг. Потому замер в нерешительности, беспомощно ощупывая воздух перед собой. Чудовище забрало у него меч, и Сяо Синчэнь был лишен сейчас поддержки Шуанхуа — меч мог бы служить ему проводником, духовная энергия заменила бы ему зрение, но сейчас и это не было для него возможно. Сяо Синчэнь услышал, как замедлились шаги чудовища, а потом монстр и вовсе остановился. Потом шаги раздались снова — уже гораздо ближе. — Что же ты остановился, даочжан? — услышал он насмешливый голос. — Неужели испугался? А совсем недавно казался таким храбрым… — Нет… Не испугался, — ответил Сяо Синчэнь, надеясь только, что голос его не подводит. — Но я ничего не вижу. Я никогда не был слепым, а единственного моего проводника — мой меч — ты забрал. Как же я пойму, куда идти? — А ведь и правда… Шаги раздались снова — совсем близко, а затем Сяо Синчэнь ощутил, как чужие руки прикасаются к его лицу. Подавив первый порыв — отшатнуться, он позволил чудовищу ощупать себя. Чудовище изучало не только свою же повязку, но и словно каменщик, скульптор, смотрел, как вылеплены скулы, губы, крылья носа, уши и шея главным его соперником — природой. Он ведь и был скульптором. Вот только при мысли о материале, из которого создавал монстр свои творения, по спине Сяо Синчэня пробежала крупная дрожь. — Не бойся, даочжан, не обижу, — услышал Сяо Синчэнь, а потом ощутил, что его взяли за руку и повели вперед. И ему ничего не оставалось, кроме как последовать за чудовищем в его логово. *** Дом, где жил Сюэ Ян, был ветхим и старым. Когда-то он служил для похоронных целей — об этом становилось ясно каждому, что пытался зайти в дом. Высокий порог служил защитой от мертвецов, которым сложно было бы его перешагнуть… Сюэ Ян только смеялся. Те мертвецы, которыми оборачивались его жертвы, никуда не смогли бы пойти. Разве что нашлась бы темная сила, что смогла оживить камень. Но такой он не встречал. Говорили, что Старейшина Илина был способен творить темную магию подобной силы, но Старейшина Илина умер, а Сюэ Ян так и не смог разыскать его и напроситься в ученики. Да и как бы смог он постигать тайны темной энергии с завязанными глазами? Потому он отказался от своих чаяний и предпочел довольствоваться тем, что есть. Дом есть — и путь в нем прохудилась крыша и приходилось спать в гробу вместо постели, зато никто не осмелился бы выгнать его оттуда. И еды вокруг было вдоволь — Сюэ Ян знал, где найти грибы и ягоды, и съедобные травы, да и на всякую дичь приноровился охотиться так, чтобы не обращать взглядом в камень, а успеть убить до того момента. Почему-то так работали его чары, действовали только на живое существо, а на мертвое, лишенное души и жизненной силы, можно было смотреть без опаски. Конечно, его мертвой чащобы звери и птицы сторонились, но Сюэ Ян знал места, где еще осталась жизнь, и часто наведывался туда, вооружившись мечом и силками. Жизнь слишком назойливо пробивалась даже сквозь высохшую почву его земли… Что уж говорить о соседних перелесках? Жизнь, подумал Сюэ Ян, досаждает даже тем, кто стремиться обратить ее в прах. Даже напротив — сама стремиться в силки, как белый даочжан. Слишком живой, слишком чистый не только для этого места, но и для всего этого мира — и откуда только такой взялся? Наверняка спустился с какой-нибудь горы, где заклинатели жизни не знают, живут в уединении, а потом раз — и вляпываются в какие-нибудь дрязги, которые их совсем не касаются. Ну и где они потом? Сюэ Ян посмотрел на даочжана, белого и холодного, точно мрамор… Он сейчас был похож на каменное изваяние, а ведь Сюэ Ян ничего не сделал с ним еще, пальцем не тронул. Испугался… Но виду не подает. Даочжан сел на крышку гроба, не иначе как приняв ее за сундук, и Сюэ Ян не сдержал смешок — знал бы даочжан, где находится, что за место его окружает! Впрочем, он и так испуган. И ничего не видит из-за повязки, оттого держится сковано и зажато, словно его связали по рукам и ногам. А может, и стоило бы связать. Чтобы не сбежал и не нарушил слово, а впрочем… Отчего-то в душе Сюэ Яна зрела уверенность, что ему повстречался человек, для которого любое обещание — не пустое сотрясание воздуха, а настоящая правда, и сдержать его надо любой ценой. Такой глупец… Такие глупцы встречаются редко, и отчего-то Сюэ Ян заулыбался при мысли об этом. Сюэ Ян приблизился к даочжану и погладил его по щеке. Кожа теплая, почти горит… Разве таким должен быть мрамор? — Располагайся, даочжан, — усмехнувшись, сказал он, отдергивая руку как от огня — и сам не понимая, что его так… смутило. — Будешь тут жить теперь со мной. *** Даочжан Сяо Синчэнь сам не ожидал, что там быстро освоится в темноте, которая сопровождала нынче каждую минуту его существования. Чудовище запретило ему снимать повязку даже на секунду, потому что Сяо Синчэнь не мог знать, где он в этот момент находится. Почему-то монстр не стремился обратить его в камень, а наоборот — пытался предостеречь. Сяо Синчэню казалось странным то, что происходило с ним. Собираясь на ночную охоту в темный мертвый лес, он меньше всего ожидал, что окажется в плену у чудовища, и что плен этот более будет похож на встречу со старым другом-отшельником. Но монстр вел себя именно так. Он был приветлив и ласков, каждый день приносил еду и следил, чтобы Сяо Синчэнь обязательно позавтракал и пообедал. Сначала он приносил убитых им зверей и птиц, но после того, как Сяо Синчэнь пару раз повторил, что не ест мясо, послушался и стал приносить травы и ягоды. Удивился. Но все-таки послушался. Монстр назвал себя Сюэ Яном. Сяо Синчэню показалось, что это имя подходит ему как никому. Океан полыни… Одним своим присутствием он отравлял все вокруг себя, умерщвлял, оборачивал в камень, обрывал стремительный полет жизни… И при том был красив, как бываю красивыми хищные, опасные звери. У Сюэ Яна — когда он не охотился иди не отлучался из домика — было не так много досуга. Он практиковался с мечом и ножами, вырезал зайчиков из яблок и давал Сяо Синченю потрогать или рассказывал истории о людских пороках. Иногда он уходил — надолго, и не отчитывался о своих намерениях. В такие минуты у Сяо Синченя все сжималось внутри. Он понимал, что Сюэ Ян снова вершит кровавые злодеяния, а сил остановить его — не находилось, потому что страх за Сун Ланя, доброго друга, чью жизнь и свободу Сяо Синчэнь выкупил своей, был сильнее справедливости. Возвращался Сюэ Ян всегда с новой историей, и от каждой из них кровь стыла в жилах. Однажды пришел день, когда Сяо Синчэнь устал от кровопролитных и жестоких сказок чудовища. — Хочешь, я тоже расскажу тебе сказку? — дождавшись, когда Сюэ Ян закончит, не желая быть невежливым, перебивая его на полуслове, спросил он. — Только это будет другая сказка. Не такая, к какой ты привык. — Ну, — в голосе Сюэ Яна он слышал усмешку. — Что за историю мне расскажет добрый даочжан? Сяо Синчэнь улыбнулся и заговорил. От наставницы своей он слышал много историй и легенд старины, и выбрал из них самую добрую — о человеке, который поднимался из самых низов, который был простым лапшичником, а обрел особую силу. И сила это заключалась не в древнем свитке, за которым охотились лучшие воины всех времен, живые и мертвые, но в нем самом. Он поверил в себя и смог совершить невозможное… — И что же? Он убил всех врагов? — в голосе Сюэ Яна слышалось жадное любопытство. — Ну, когда обрел силу? — Нет, — покачал головой Сяо Синчэнь. — Зачем бы ему? Ему уже было это не надо. Он простил своих врагов и отпустил их восвояси. У него были уже другие цели, он совершенствовался и познавал истинную гармонию… — Что за глупая история! — возмутился Сюэ Ян. — И воин твой глупый! Лучше бы и дальше торговал своей лапшой! Не хочу тебя больше слушать, глупый даочжан! Сам дурак и истории дурацкие! Сказал так — и ушел, оставив Сяо Синчэня в одиночестве у догорающего костра. Сяо Синчэнь печально вздохнул — в тот момент ему показалось, что он совсем рассердил Сюэ Яна и тот будет гневаться и может сделать что-то плохое с Сун Ланем в отместку… А что до его души, то она настолько черная, что добрым словом до нее не дотянуться… Однако на следующий вечер Сюэ Ян пришел вновь. И вновь потребовал рассказать ему сказку. *** Так и повелось, что по вечерам они рассказывали друг другу истории и делили скудный ужин на двоих. Даочжан ел очень мало, и Сюэ Ян порой негодовал — неужели вздумал уморить себя голодом? Но, видать, ему и правда хватало… Смешной! Мяса не ест, все твердит о каких-то добродетелях… Кому нужны добродетели в лесу? Сюэ Ян был убежден, что уж ему-то многое не нужно. Пока его не трогали — он никого не трогал, и пусть даочжан твердил без остановки о его кровожадности и бессмысленной жестокости… Ничего-то этот даочжан не понимал. Сюэ Ян настигал лишь тех, кто сделал ему зло или плохо обошелся. Только вот у людишек была слишком короткая память, и они успевали позабыть, кого обидели на пути. А Сюэ Ян помнил… У него хорошая память была. Первое время он все норовил рассказать даочжану о своих обидчиках и о том, как расправился с ними, но быстро понял, что тот не расположен к подобным сказкам — расстраивался, отворачивал лицо, и даже иногда начинал плакать, и повязка мгновенно намокала. Отчего-то видеть его плачущим было… неприятно. Возможно, впервые судьба столкнула Сюэ Яна с существом, которое ему не хотелось замучить до смерти, запытать, заставить плакать от боли и умолять сохранить дешевую жизнь… Но даочжан не вызывал таких желаний. Мучить и заставлять его страдать Сюэ Яну не хотелось. Отчего-то эта мысль, новая, не приходившая ранее, свербила странным ощущением в животе… И оттого он чувствовал еще большую досаду — на белого даочжана и на себя самого. Видеть даочжана улыбающегося, рассказывающего глупые истории или смеющегося его шуткам ему нравилось намного сильнее. Потому он нарочно начал выбирать такие истории, от которых даочжан снова засмеялся бы. В такие моменты хотелось сорвать с него повязку и посмотреть, как довольно щурятся лучистые глаза, но было нельзя, нельзя… Обратить его в камень Сюэ Ян всегда успеет, но сейчас было рано. Даочжан здесь, чтобы скрашивать его скуку и рассказывать истории, а не стоять каменным истуканом. И спать с ним стало веселее. Сюэ Ян заставлял его ложиться рядом в гроб и спал сном младенца до рассвета, согреваясь о чужое тепло, и совсем не замечал, как ранним утром даочжан ищет какое-нибудь укрытие, чтобы восполнить часы, проведенные без сна. Ему было хорошо спать рядом с даочжаном — разве даочжану могло быть плохо рядом с ним? — Даочжан, тебе со мной плохо? — отправляя в рот кусок яблока, спросил Сюэ Ян. Тот ничего не ответил, только руки, перебирающие струны простенького гуциня из дерева и шелковых жил, замерли над инструментом. Этот гуцинь даочжан смастерил себе сам при помощи Сюэ Яна — сказал, что ему это нужно, чтобы освоиться вслепую. Сюэ Ян посмеялся над ним, конечно, но в помощи не отказал. И вот теперь вместо благодарности упрямый даочжан молчал, поджимал губы и отворачивал лицо! — Даочжан! — повторил Сюэ Ян, и в голосе его звучала угроза и какие-то незнакомые ему самому растерянные нотки. — Тебе со мной плохо? *** Сяо Синчэнь не хотел позволять чудовищу забывать хотя бы на миг, по какой причине он здесь с ним. Ведь стоит Сюэ Яну позабыть о том, что своей свободой и жизнью Сяо Синчэнь выкупает жизнь и свободу Сун Ланя, так следом и об обещании будет просто забыть. Нет, Сяо Синчэнь не доверял ему. Но отчего-то странная симпатия зарождалась в сердце. Когда он общался с Сюэ Яном, слушал его страшные истории, слишком походившие на правду, и когда сам рассказывал свои — добродетельные и чистые сказки — он словно бы начинал лучше понимать чудовище. Наставница говорила — нет такого монстра, который бы таким родился. Все зло рождается из добра. Что есть зло, как не вывернутое наизнанку, искалеченное, изувеченное добро? И ему хотелось узнать правду. Хотелось нитка за ниткой распустить сеть души Сюэ Яна и добраться до истины — что сделало его таким? Кто сделал? Ведь даже если родился ребенок со столь страшным даром — сколько их таких было, до сих пор ходят по миру истории про Сжигающего Ядра и про Старейшину Илина с чутьем к Темной энергии — сам по себе дар его не был оружием. Как и не был злом. В орудие убийства превращают этот дар люди. И эта горькая правда отравляла душу Сяо Синчэню едва ли не больше, чем все рассказы Сюэ Яна. Но он хотел знать — кто поступил с Сюэ Яном так, что превратил его в бессердечного монстра, кто не протянул вовремя руку, не помог? Сяо Синчэнь спрашивал и спрашивал, и добился в конце концов ответа — Чан Цыань… И ведь он был прав — действительно оказался в прошлом Сюэ Яна ужасный человек без души и сердца. И пусть он и не заслужил такой ужасной кары, на которую Сюэ Ян, разыскав его после многих лет, обрек его — и уж точно не заслужил весь его клан, — но в то же время оправдать или сочувствовать ему Сяо Синчэнь не мог. Не тогда, когда всем своим существом ощущал, как дрожит от бессильной злости и горечи Сюэ Ян в шаге от него. Не тогда, когда взял его руку и крепко сжал в своих. *** Даже одаренные дети не сразу могут овладеть своим даром. Так вышло и с Сюэ Яном — до того, как он научился убивать или калечить, он всего-то и мог, что остановить преследователя или драчуна, и сбежать. Сюэ Ян остался сиротой очень рано, ему не исполнилось и трех лет. И со своим даром — или проклятием — ему пришлось справляться так же, как и с прочими бедами. И голод, и холод, и побои, и нищету он встречал один, и не было ни единого человека, который бы заметил его среди прочих нищих и пожелал бы помочь. Когда Сюэ Яну исполнилось семь лет, он кое-как обуздал свой дар — научился смотреть на собеседника искоса, снизу вверх, не встречаясь напрямую взглядом, все время изучал землю под ногами и приучал себя слушать и кивать молча, не вступая в спор… Получалось у него неплохо — ведь только так и должны ходить нищие, по мнению знати. Но гордость брала над ним верх. Он сам хотел жить в достатке. Все, чего он желал — выбраться из нищеты. Ведь когда ты богат и знатен, никто и не подумает укорять тебя в твоем даре. Он слышал, что есть один клан, у которых кровожадные сабли питаются кровью невинных — всех, кого только воины того клана встречают на пути. Если им такое позволено, то отчего нельзя Сюэ Яну? Но у него не было денег даже на миску риса. Ночами он мечтал о богатой привольной жизни, где будет вдосталь еды и теплых одеял, а днями шнырял из чайной на постоялый двор и обратно в надежде, что сыщется в Куйчжоу какой-нибудь богатей, который не пожалеет монету-другую за услугу. Или — что казалось верхом любых мечтаний — даст конфету. И поначалу все получалось. А потом случился тот человек, Чан Цыань, и больше всего на свете Сюэ Ян сожалел теперь, что не обратил его в камень уже тогда. Слишком привык клонить голову… После того происшествия он остался без пальца — и в убеждении, что никогда не позволит больше никому избежать его взгляда. Никто больше не унизит его, не изобьет и не обманет — он успеет раньше. Сюэ Ян создал собственное королевство и был счастлив здесь — среди гробов и костей, и каменных статуй. — Вот как все и произошло, даочжан, — почти ласково произнес он, но даже за лаской слышалась дрожь горечи и слезы непрощенной обиды. — Так что ты не снимай повязку. Крепко ее привяжи к глазам. Чтобы не взглянул я на тебя ненароком. — А если я тебя не обижу? — спросил даочжан, и Сюэ Ян растерянно усмехнулся — вот уж вправду дурак. — Тогда и я тебя не обижу, — пожав плечами, все-таки ответил он. — У меня простая жизнь, даочжан. Кто ко мне добр, к тому добр я. Даочжан вдруг потянулся и прикоснулся рукой к его щеке. Сюэ Ян прикосновения не ожидал, оттого оторопел и позволил ему лишнего. — Это ты зачем, даочжан? — спросил он. — Ты не чудовище, — с грустью ответил Сяо Синчэнь. — Мне жаль тебя. Жаль, что ты все это сотворил. Если бы только можно было вернуться в прошлое... Сюэ Ян открыл рот, чтобы ответить, что наверняка поступил бы так же — о, ему нравилось быть тем, кем он был — но отчего-то он счел за лучшее промолчать. *** Сяо Синчэнь не знал, как так случилось, что его сердце начало сочувствовать Сюэ Яну. И, что ужаснее, начало биться в унисон с ним. Он ни на минуту не забывал о своем друге Сун Лане и о несчастных жертвах в городке Юэян, и все же было в Сюэ Яне что-то такое, что заставляло желать ему лучшей доли. Не от хорошей жизни забираются в мертвую чащу, будь ты хоть трижды чудовищем… — Почему ты решил поселиться здесь? — спросил он однажды, когда они вечером сидели у разведенного Сюэ Яном костра. Сюэ Ян — Сяо Синчэнь явственно улавливал звуки — выстругивал что-то из деревяшки и не сразу отозвался. Сяо Синчэнь услышал, как легли на землю деревянный брусок и короткий нож. Сюэ Ян завозился, подсаживаясь поближе. — Да как сказать, даочжан. Разве здесь худо? — Мертвый лес вокруг… Похоронный дом… Здесь был когда-то город, да? — Да, был, — Сюэ Ян хмыкнул. — И задолго до меня. Это не я здесь всех умертвил. Когда я нашел это место, здесь уже так и было. — Неужели тебе в самом деле нравится здесь? Я прошел здесь, я видел это место, и сейчас… легко могу себе представить все остальное… — А ты не представляй, даочжан. Ты не представляй, — усмехнулся Сюэ Ян. — Что-то ты много думаешь, да все получается не о том. — А… О чем ты хочешь, чтобы я думал? — осторожно спросил Сяо Синчэнь. Сюэ Ян явно замялся. Кажется, Сяо Синчэнь невинным своим вопросом загнал его в тупик. А потом — и этого Сяо Синчэнь не мог ожидать — Сюэ Ян качнулся вперед и жадно поцеловал его в губы. *** Они занялись любовью прямо на деревянном досчатом полу похоронного дома. Как бы ни хотелось Сюэ Яну смотреть в лицо даочжана, он заставил его повернуться и опереться об пол локтями и коленями. Вдруг повязка сползет в неудачное время… Тогда у Сюэ Яна будет возможность вовремя отвернуться. Ему не хотелось бы… обратить даочжана в камень. Ему точно не этого хотелось. Нет… не этого. Совсем не этого. Что камень? Холодный и неподвижный, разве может камень так поддаваться под горячие ладони? Разве кожа у камня может благоухать свежестью и мускусом? Даочжан под его руками выгибался, вздрагивал, его плечи и спину покрывала россыпь солоноватых капелек испарины, по которым легко скользил язык Сюэ Яна, присваивая каждый цунь его тела, не желая даже и помыслить о том, чтобы отпустить. Хотя бы на миг. Хотя бы на вздох. Стон, сорвавшийся с губ даочжана, лишил Сюэ Яна рассудка. Он брал его — яростно, жадно, и в то же время со всей нежностью, на которую только был способен. И получал в ответ: благодарные сладкие стоны, и горячую дрожь удовольствия, и кроткие поцелуи пальцев... Даочжан был податливым и горячим, и весь в его власти — такой беззащитный и раскрытый, что можно было что угодно с ним сделать. Что угодно. И Сюэ Ян раз за разом выбирал поцелуи, ни за что не желая причинить боль. Поздно ночью, лежа рядом с даочжаном, он думал, что никогда еще его мертвый лес не ощущался таким живым. *** Сяо Синчэнь, конечно же, не позабыл о своем друге Сун Лане — но мысли о том, что он жив и свободен, было ему довольно. Мысль эта утешала его и дарила душевный покой. Сун Лань жив и свободен — а значит, не придет снова в лесную чащу. А Сяо Синчэнь обрел здесь покой и радость, о которых не мог и предположить — потому что неоткуда было ему знать, что чудовище может оказаться таким человеком. И надежда на то, что это теплое, ласковое чувство сменит в сердце Сюэ Яна желание мести и крови, давала Сяо Синчэню силы и желание просыпаться каждое утро в его руках. *** И все же Сун Лань пришел. Сюэ Ян знал, что это случится — и все же оказался не готов. Не к тому, что Сун Лань явится спасать своего друга, но к тому, как быстро это случиться. Они с даочжаном так хорошо жили. Сюэ Ян уже начал забывать о том, сколько вокруг грязи и мерзости, сколько двуногих тварей только и ждут, чтобы стать украшением каменного сада. Проводить время с даочжаном оказалось намного увлекательнее. И вот — Сун Лань пришел, чтобы разрушить маленькое личное счастье Сюэ Яна. Как всегда. Как все. Как только у Сюэ Яна появлялось что-то, сразу находились желающие это отобрать. Неважно, что это было — конфета, или монета, или вот как сейчас — красивый и ласковый даочжан — всё норовили забрать, как будто не было у Сюэ Яна даже и права что-то иметь. А здесь… Здесь были его владения! Его мертвый лес, его каменные статуи и высокий трон, на котором он полюбил сидеть, слушая рассказы даочжана о наивных глупцах, надеющихся одолеть все зло мира. Его похоронный дом, его развалины старого города. Все здесь было его, и белый даочжан теперь — тоже. Сун Лань пришел забрать даочжана, а значит, Сюэ Ян должен опередить его. Перехватить на самой опушке леса, дождаться, пока жадно рыщущие глаза не встретятся с его собственными… Так быстро. Так легко. Даже скучно — но устрой Сюэ Ян поединок, даочжан мог бы услышать. А ему так не хотелось огорчать даочжана… *** Сяо Синчэнь не знал, не понимал, что изменилось. Но в сердце его словно что-то оборвалось, какая-то светлая, чистая струна вдруг перестала звенеть, и душа его наполнилась печалью и скорбью. Отчего-то теперь при мысли о Сун Лане накатывала такая тоска, что сердце не выдерживало. Такие минуты отчаяния, смутной тревоги и неясного чувства потери накатывали все чаще. Все чаще сердце проливалось слезами, и Сяо Синчэнь, вопреки наставлениями Сюэ Яна, отходил поглубже в лес и, сняв повязку, рыдал, давая выход неизвестному горю. И все же он верил Сюэ Яну. Верил, что тот не причинил бы зла Сун Ланю, пока он, Сяо Синчэнь, держит свое слово и остается с ним — уже не как пленник, а по доброй воле, но все же выкупая своей свободой и жизнью жизни и свободу других людей. Да и разве не узнал бы он Сун Ланя, пусть и был временно слеп из-за повязки? Разве не почувствовал бы его духовную энергию, не узнал бы его голос, вздумай Сун Лань явиться сюда, в самую чащу мертвого леса? Но все же тоска крепко держала его за сердце. Все чаще и чаще накатывала непонятная печаль, все чаще Сяо Синчэнь выбирал одиночество — несмотря на недовольство и возражения Сюэ Яна. И однажды Сяо Синчэнь еще не успел далеко уйти, как услышал пение птицы. То был соловей — наверняка соловей, — нежно поющий о любви. Сяо Синчэнь улыбнулся, услышав светлые трели, звук которых успел позабыть, и сделал шаг туда, где пела птица… Но пение оборвалось. Осталась только пустота. — Друг мой? — спросил Сяо Синчэнь и не услышал в ответ ни слова. — Друг мой, что стало с птицей?.. Сюэ Ян ничего не ответил ему, и в сердце Сяо Синченя закрался ужас. Не сознавая, что делает, он поднял руки и распустил тугой узел повязки. Ткань упала к его ногам, и Сяо Синчэнь замер. Мертвая птичка лежала на траве. А перед ней, у каменного трона, стоял даочжан Сун Лань — холодный, точно мрамор, не живой. Каменная статуя, чье сердце давно перестало биться... — Даочжан… — голос Сюэ Яна донесся до него словно бы сквозь плотный густой туман. — Даочжан… — Ты… убийца, чудовище… — прошептал Сяо Синчэнь, не в силах отвести взгляд от мертвого каменного лица. — Ты обещал, что не тронешь его. Обещал сохранить ему жизнь… — Но он пришел забрать тебя, даочжан… — тихо ответил Сюэ Ян. — Убийца… Осознание собственной ошибки и слепоты — душевной, той, что не позволила вовремя почувствовать беду — толкнуло его вперед. Он шагнул к Сюэ Яну, старательно отводившему лицо и, схватив его за запястье, с силой развернул на себя. Их взгляды встретились, а после… Осталась только тьма. *** О чудовище, обращающем в камень все, что только есть живого на земле, известно даже малым детям — оттого им строжайше запрещено даже смотреть в сторону мертвого леса. А если кому-то из деревенских или городских и приходится отправиться в те края, то стараются по возможности как можно быстрее мимо пройти, опустив глаза в землю, словно и нет там их. Только давно о чудовище ничего не слышно. Оно не появлялось в городах и деревнях с тех самых пор, как в темной чаще сгинули два бродячих заклинателя. Оттого вздохнули постепенно люди с облегчением — мол, жалко заклинателей, но все же чужие, пришлые, не свои, своих жальче, да и жить хочется без оглядки. Может, и умерло чудовище давно? Никто в лес не пойдет проверить… *** А над лесом давно не пролетали птицы — их окаменевшие тела раскинулись на траве жалкой насмешкой над садом камней. Трава проросла сквозь раскрытые каменные перышки, время шло — и все меньше становилось видно птичьих тел. Только трава оставалась, и требовалось много труда и внимания, чтобы отыскать бедных соловьев. Время шло. Никому не было дела до птиц. Каменный трон стоял заброшенный, покрываясь серым мхом. Трудолюбивые пауки оплетали его паутиной, ажурная вязь скрывала лица, навсегда застывшие в страхе перед чудовищем, прозрачной вуалью. Никому не было дела о них. Похоронный дом разваливался, доски прогнили, крыша протекала. Годы шли, и некому было заняться их починкой. Никому не было дела до дырявой крыши. Сюэ Яна волновало только одно: где найти лекарство от собственного проклятия, как вдохнуть жизнь в каменную статую, в которую превратился — только по ужасной случайности! — Сяо Синчэнь? Сюэ Яну казалось, что если он вернет даочжана, то они снова заживут той счастливой жизнью, о которой он никогда не мечтал, но, оказывается, всегда хотел. Даже чудовищам хочется таких простых вещей — свой дом, свой человек… Живой, настоящий, не обращенный в холодный бесстрастный камень! Сюэ Ян целовал холодные губы, отогревал неподвижные руки, вспоминал все, что только знал о возвращении мертвых и об исцелении от смертельных болезней, призывал темную энергию на помощь, только все было тщетно. Годы шли, время утекало сквозь пальцы, и не было такой силы, что повернула бы его вспять. Сюэ Ян знал теперь, что следовало делать — следовало вырвать себе глаза, чтобы не взглянуть даже случайно на даочжана. Если даочжан вернется — когда даочжан вернется — он так и сделает, так и сделает… Проклятие его не имело обратного хода. Ничего нельзя было сделать — только день за днем любоваться прекрасным лицом, только ночь за ночью звать, умоляя вернуться. Все было тщетно. Сюэ Ян опустился на колени и бессильно, громко, срывая голос до хрипоты, звал, и звал, и звал потерянного навсегда даочжана, и мертвый лес отвечал ему приглушенным эхом, оборачивающимся тишиной. Из сумрачной чащи не доносилось больше ни единого звука. Сюэ Ян был один. Некому было утешить его.