Гниль космоса

Тропический зной и базарный гул скоро встанут поперек горла, и Антон умрет. Стрекот цикад виртуозно играет собственные партии, пока какофония уличных звуков набирает обороты. Раскручиваются ноты в ломаный рев ржавых машин, и палочкой дирижера взмывают в душащее лазурью небо обрывки слов. Антон собирает рукавом футболки (с тремя заплатками не в цвет) градом скатывающийся пот на висках. Два часа под прямыми лучами циррозного солнца, и Антон с готовностью сейчас вздернется на лиане, что спиралью окутывает раскрошившиеся, отслоившиеся металлические пластины водосточных труб. Хотя, уверенности в том, что труба выдержит вес парня, уже практически не осталось, впрочем, как и терпения. — Следующий! Один гидрант на три квартала. Антон разминает затекшие плечи и перекладывает бутылки, теша себя мыслью о том, что перед ним только один человек. Сдаваться и умереть от обезвоживания он еще не готов. — Следующий! Сидевший около водоразборной колонки мужчина взглядом уже заламывает руки и достает ножи из заднего кармана, у Антона рефлексы отменные, а память на наркоторговцев еще лучше, но не ему конституцию чтить и уважать, уж точно не здесь. Мужчина весь резкий, квадратный, с перекатывающимися мышцами под обгоревшей мозолистой кожей и с сияющей лысиной. Забитый рукав от оплетающих запястья змей и тривиальных сердец с кувшинами, до черепов и «мотивирующих» цитат — Антон старается не кривиться и просто отдает ему бутылки. Пока шум работающего гидранта деструктирует слаженный уличный ансамбль, Антон пересчитывает монетки — на шоколадный батончик не хватит, зато в качестве утешения можно обойтись выторгованными сухариками со скидкой в три рубля. (Конечно же, с пометкой — вернуть долг. И конечно же, Антон этого делать не будет). Не успел Антон поразиться своему коварству и развратному отношению к закону, как ему всучили в руки бутылки и развернули на сто восемьдесят из очереди. Парень закатывает глаза и снова вспоминает пресловутое правило трех «ме». Не мешаться, не мешкать, не мечтать. Так все и живут. Так все привыкли. Это Москва, естественный отбор во всем своем величии, Антон уже даже не надеется пройти минимальный порог. Плотным слоем перекатываются пыль и жгуче-режущие песчинки на изнанке легких, контраст ледяных бутылок с водой и нагретой груди будоражит. Антон придерживается правой стороны и смотрит под ноги, все равно впереди ничего интересного нет, все равно впереди лишь треклятая параллель горизонта, из который ввысь стремится футбольный корт, где люди умирают на тренировках. Потому что всеми любимый Космобол — не игра. Потому что дрожащий на устах и в каждом гнилом закоулке гетто Космобол — это гребанная война, где невозможно взять реванш. Щелчок ключа в замочной скважине подобен выстрелу в висок. Антон заходит в собственный дом, как в газовую камеру, ставит бутылки на местами прогнившую столешницу, давит пузырьки взбухшего ламината и осматривает руки, вдруг вся гниль с улицы впиталась в кожу и теперь гноится там, вдруг сейчас язвой выйдет наружу — будет некрасиво. Антон тихо проходит в свою комнату, говорить пресловутое «ма, я дома» бессмысленно, его не услышат. Его уже шестнадцать лет как не слышат, сидят за дверью и что-то шепчут-смеются-говорят-кричат. Редкие проблески сознания Антону кажутся подарком судьбы, благословением, новым рождением Христа, но эффект временный. Все, в принципе, в жизни Антона временно. Даже сам Антон в собственной жизни — вещь нескольких оборотов вокруг ржавого солнца, вещь старая, побитая и никому ненужная, заброшенная под диван и задохнувшаяся под слоем пыли. У Антона не очень-то интересная жизнь: куча пустых столбиков, пропусков и минимум информации, только самое важное, только то, что будет константой в любой реальности. И в последнее время функция синхронизации сознания с телом западает и дает сбои. Дешевые стеклопакеты почти трещат под давлением уличного дисбаланса, а внутри полуразваленной квартирки в каждой расщелине полнейший вакуум и отголоски смерти. Антон редко кого приводит к себе домой: или сломаются под реющей по воздуху меланхолией или просто испугаются сумасшедшей матери. Чаще второе. Антон, вроде как, привык. Пылится на полочке протертая фотография: там цветы, там мутная зелень и счастливые улыбки, там его еще здоровая мама с еле заметными веснушками и сломы на второй половине, где должен быть отец. Там боль, смерть и Космобол. Там, где должен быть отец, обрывок, огрызок бумаги и засохшие слезы. У матери от отца только Антон и съехавшая крыша. У Антона от отца проклятая кровь и будущее на корте, там же его и смерть. Антону, вроде как, уже все равно.

***

Чей-то голос звоном миллионов колокольчиков, которые продаются на базаре, зовёт Антона на улицу, говорит, что Пеле и Фан уже ждут за заброшкой, говорит, что нужно поторопиться, потому что Пеле снова где-то отрыл пачку сигарет, и Антон неосознанно улыбается, выглядывая в окно. Закат розовым целует в светлую макушку Наташи, серое кружевное платье, четыре зеленые, одна темно-синяя заплатка — Антон думает, что это очень красиво. Наташа покрепче перехватывает лямки лоснившегося рюкзачка, заправляет выпавшую прядь и шире улыбается. У Антона скулы по швам расходятся, глаза застилают лучи кровавого солнца, выжигают на сетчатке Наташину улыбку и ломают коленные чашечки. Антон занавешивается, накидывает куртку и поглядывает на мать, склонившуюся в кухне над столом. Сегодня ей вроде лучше, взгляд менее расфокусирован и действия более осознаны, но ножи Антон все же прячет от нее, целует в щеку, прямо в центр цикличного лабиринта, что воспалёнными бороздами вчера проявился на коже, и просит не ждать. Мать что-то говорит, но ее голос прижимает дверь и возня тропической Москвы. Врываясь в пучину уличного гула, суеты и полнейшей анархии, всегда нужно идти ближе к домам и стараться не смотреть глаза в глаза, в этой части города все давно проиграли конституцию в покер, а книгами подпирают прикроватные тумбочки. Если бы Антону сказали, что в выдвижных ящиках прячут наркоту, он бы не удивился. Лучше не искушать судьбу или она отыграется на скорых тестах в школе, подсчитает все твои грехи, найдет производную гнили, и, если будешь паинькой и смиренно доживешь свой остаток дней в этой дыре, возможно, над тобой сжалится, и реинкарнация так и останется неотмеченным абзацем в списке. Антон уверен, что в Аду будет всяко лучше, чем тут. Правил в пустоте никто не соблюдает, чистая анархия и грязь. Москва — эпицентр хаоса и извращений над душами людей. Антон уже свыкся с подобной вселенской иерархией. Наташин голос рядом словно не с этой планеты, словно он не видел продающих за углом наркотики, не видел гнили и голода, не знал ничего о боли. Наташа совершенно из параллельного мира, Антона не покидает чувство, что еще секунда на душной улице, и она загнется и сломается. Наташа слишком наивная, а у Антона мать сошла с ума и совершенно его не замечает. Не ему говорить о невменяемости и несправедливости в этом мире. Не Антону было чтить мораль, пока ночью он крал в аптеках таблетки и силой запихивал их матери в рот. Но почему-то рядом с Наташей хочется быть лучше. Пока по улицам идешь, можно наткнуться на пару инопланетян. Антон их раньше видел только по огромному монитору, транслирующего матчи, а тут вживую и так близко. Они все выглядят потрепано и изможденно. Антон тихо отмечает следы от цепей и кандалов на запястьях и шее, отмечает небольшие борозды кровавых корок на спине и руках и думает, что их мир все же прогнил окончательно и безвозвратно. Ни для кого не секрет, что проигравшую в матче команду ждет рабство, а галактическую империю — откуп еще большими рабами или другими ресурсами — деньги, полезные ископаемые, что угодно отдашь, если существовать захочешь. Но даже у попыток отсрочить неизбежное есть лимит — тысяча проигрышей и сдохнешь в вечных путах, где-нибудь в подвале у разбухшего богача. Инопланетяне уже давно скрылись в переулке, и только в голове Антона они возвращаются к своему хозяину и склоняются перед ним в ожидании новых указаний. Не успел Антон дальше додумать им наказание, как Наташа недовольно потянула за рукава и снова закидала градом вопросов о самочувствии. Спросила, все ли в порядке, спросила, нет ли температуры, даже ко лбу прикоснулась. Теплые руки Наташи на коже ощущаются тривиальными финалами из детских книжек, и Антон не хочет перелистывать страничку с «долго и счастливо». — У тебя в глазах словно все звёзды умерли. Наташа улыбается и в уголках глаз скапливается звёздная пыль и детская невинность. Антону почему-то хочется сцеловать все это, но страшно как-то. Вдруг сухие, убитые тропическим зноем губы оцарапают ее, вдруг осквернят, испачкают, убьют? — У меня в глазах нет звёзд. — Есть! Вечером, когда ты на небо смотришь, они очень ярко горят. Это красиво. У Антона сверхновая вышибает пару ребер и сворачиваются лёгкие, даже телефона нет, чтобы в скорую позвонить, да и не факт, что успеет. Наташа не имеет права говорить такие слова так просто и легко. Это бесчеловечно и жестоко. — Это просто отражение, преломление света, хватит прогуливать физику. — Когда знаешь законы, уже не так интересно наблюдать за миром. Какой смысл в фокусах, если ты знаешь их секрет? — Невеждой и неучем тоже не круто быть. Наташа хмыкает, а Антон благодарит звёзды, что она снова не начала душить лекциями о вреде курения, потому что однажды Наташа всё-таки увидела, как Пеле делился самокруткой. — Ты слышал? Процесс обработки и материализации ответа еще не завершен, а Наташа уже схватила Антона за руку и завела в узкий, дышащий в спину смертью, переулок, и склонилась над помятой коробкой из-под какой-то дешевой обуви. Антон смутно припоминает лекции о безопасности и бомбах в таких подозрительных вещах, но вместо размеренного тиканья механизма слышится совсем тихое, выдавленное, ломанное мяуканье. Наташа копошится руками в коробке и, что-то ласково тихо приговаривая, достает оттуда дрожащий рыжий комок. Сжатый писк заведенным ржавым мотором режет уши, у Антона сворачивается сердце. — Давай возьмем его к себе! — У тебя же аллергия. Наташа надула губу и, собрав в себе все остатки людской нежности и милосердия, посмотрела на Антона. Была бы сейчас здесь Фан, обязательно припомнила бы несколько библейских мотивов о доброте и сочувствии, от одного упоминания которых Антона выворачивает. Нет здесь никакого Бога, он бы обязательно помешал созданию десятого круга Ада. Котенок ластится под теплые ладони Наташи, жалобными мяуканьями точит о сердце когти, и Антону кажется, что животное плачет, кажется, что они чем-то похожи — оба выброшены, сломаны, убогие и жалкие, оба обречены на смерть, но отчаянно не хотят умирать. Антон сжимает губы в тонкую линию, выдыхает и: — Хорошо. Я возьму его, моей маме как-то плевать на живность в доме, так что не думаю, что она будет возражать. Антон не знает, почему оказался первым на очереди помощи обреченным. Возможно, это банальная жалость к живому существу, возможно, это эфемерная проекция собственной жизни и попытка обеспечить счастливую жизнь хотя бы коту, а может, Антону просто захотелось снова увидеть в глазах Наташи рождение новых звезд, когда кот будет мирно посапывать в теплом коконе антоновых рук. Наташа, спрятанным в глазах солнцем, плавит Антону ноги, греет окоченевшие конечности и улыбкой закрывает серые монотонные пейзажи. Антон думает, что портреты Наташи нужно вешать в Московских Галереях и ставить рядом табличку «не продается». — Как назовешь? — Как звали того парня из книжки? Мугли? Наташа сначала хмуриться, а после заливисто смеется, аккуратно перекладывая дрожащего котенка в руки Антону. Коготки цепляются, впиваются в куртку, крохотное тельце льнет к груди и отчаянно пищит, наверное, просит больше не оставлять, просит обогреть, просит полюбить и защитить. Антон неосознанно улыбается. — Маугли. Его звали Маугли. — А мне, кажется, Мугли лучше звучит. — Значит, будет Мугли. Кот теплый, живой, Антону хочется верить, что хотя бы у него все будет хорошо.

***

Горизонт ломает солнце на части, выбитые окна косо преломляют лучи, склонившиеся в своей печали и забытье великаны-многоэтажки убито провожают очередной закат перекошенными, обвитыми плющом оконницами. С заходящим солнцем ранее сухой и колючий ветер остужается, арктическими льдами мажет по щиколоткам и лопаткам. Антон проклинает погоду и расколотую на части луну. Кот под сердцем, кажется, заснул. Кот под сердцем теплый, Антону кажется, что вставшие давно механизмы отогреваются и приходят в действие. Антону, несмотря на позднее время, тепло. Наташа рядом выдыхает облако пара, зябко прячет руки в карманы и ускоряет шаг. Знакомые восторженные перешёптывания и крики, скрип железной двери с кучей вмятин и по-доброму сощуренные окна-глазницы старого, Богом забытого, полуразворованного магазинчика. Пеле, облокотившись об покосившиеся железные перила затягивает сигарету, бегающая рядом девчушка прячет от холода нос в ворот куртки и что-то старательно вычитывает в книжке. Наташа окрикивает ребят, машет рукой — Пеле быстро выбрасывает сигарету в ведро, а Фан, радостно крича, бросается в объятья Наташи. — Смотри, кто у нас есть! Наташа гордо гладит Фан по волосам и дергает Антона за рукав куртки, тот аккуратно ее снимает и протягивает девчушке рыжего кота. В глазах Фан фейерверками играют калейдоскопы цветов, в глазах Фан горят бенгальские огни, и она самозабвенно тянет руки к животному, ласково гладит его, целует в пушистый лоб и пищит вместе с ним. — Вы тут зоопарк решили развести? Пеле в своей грубой манере сплевывает под ноги, но все же ухмыляется, почесывая кота за ушком. — Все же у тебя очень добрый характер, Пеле. Наташа улыбается, а на смуглой, запачканной пылью коже Пеле проступает легкий румянец. — Иди ты. Фан заливисто смеется, перехватывает кота и окружает его любовью, снова открывает книгу и начинает читать ему вслух. Пеле достает из рюкзака пару бутылок дешевой газировки и еще одну пачку сигарет. — Ты где их взял? — Украл. И самодовольно ухмыляется. — Я про сигареты. — И их тоже. Очередные возбужденные рассказы Фан о школе лимонной газировкой растекаются по затылку, предварительно громко шикнув, и ядреными пузырьками оседают на языке. У Фан кометы в глазах, на которые нужно загадывать желания, у Фан маленький серебряный крестик, болтающийся под растянутой футболкой и вера. Антон грустно улыбается. Пеле выкуривает по две-три сигареты и жутко матерится, Наташа дает ему подзатыльники и проводит лекции об этике, а Антон не понимает, как попал в эту компанию, но здесь ему хорошо. Лучше, чем дома. Антону нравится считать, что этот заброшенный магазинчик их личный Эдем на четверых плюс кот с ворованными газировками и детскими мечтами о лучшей жизни. По крайней мере, здесь они имеют право быть.