Всё включено

— Как ты можешь это делать? Голос Даши звучит словно откуда-то издалека. Медленно пробирается сквозь плотную дымку, плавно обволакивает сознание, не теряя по пути ни капли издёвки наравне с искренним недоумением. Даже поворачиваться не нужно, чтобы знать, что в этот момент она гневно поджимает губы, а глаза опасно прищуриваются. Но её пальцы скользят по спине Полины в прежнем неторопливом темпе, разнося мазь вдоль краснеющих полос, местами уходящих в насыщенный фиолетовый. Движения почти ласковые, убаюкивающие, и брюнетка крепко смыкает веки, обхватывая подушку ладонями и вытягиваясь сильнее. Ей не стоит задавать уточняющие вопросы, чтобы понять, о чём идёт речь. Беспокойство Тарасовой исходит от неё отчётливыми, вполне осязаемыми волнами. Достигает кожи Павлиной, образуя на ней мурашки. Потому что ответа нет. По крайней мере такого, какой устроил бы подругу. Полина давно уже перешла все грани разумного. В происходящем слишком тяжело и страшно копаться, признавать какие-то факты для себя ещё труднее, поэтому она предпочитает этого не делать, трусливо плывя по течению и принимая всё за норму. Обманывать себя легко, особенно когда рядом находится Глеб, с которым они делают это вместе. Клубок чувств, который возникает внутри при мысли об этом блондине, слишком запутан. Когда она только появилась в клубе, он жутко её пугал. Дурная слава окутывала его таким ореолом, что мороз по коже бежал при осознании того, к скольким преступлениям был причастен Голубин. Девушке казалось, что забыть об этом и смириться с подобным не получится никогда. Но тёплые взгляды и нежные улыбки подкупали. Сама давно погрязшая в криминальной деятельности из-за помощи Артёму, она достаточно легко по итогу приняла тот разврат, что творился в месте, которое ей отныне пришлось называть домом. В какой-то момент пришло чёткое понимание — Павлиной не удастся отделаться просто так, ограничиться парой недель, и тогда она закрыла на всё глаза и адаптировалась. Невозможно было изменить обстоятельства, но зато существовал шанс изменить Глеба и повлиять на него, извлечь выгоду для себя из того, что он и правда хотел её. Хотел не только для факта обладания или возможности получить секс в любой удобный для себя момент. Дело было не в обычном способе покрасоваться и потешить собственное эго наличием красивой самодостаточной девочки рядом. Блондину нужно было всё это, естественно, но помимо этого существовало и что-то ещё. Легко было сыграть на его чувстве гордости и напыщенном самомнении. Говорить то, что он хотел слышать. Выглядеть так, чтобы за доли секунды при одном взгляде в нём рождалось желание сорвать с Полины всю одежду прочь. Целовать его и опускаться на колени, игриво дёргая за пряжку ремня в те моменты, когда он кипел от злости, чтобы подарить ему немного спокойствия. Она подстроилась так удачно, что уже через месяц всё это перестало ощущаться как полноценное заточение против её же воли. Появилась отдача и инициатива, заставляющие прибегать к парню посреди рабочей встречи, чтобы вытащить его в коридор на минуту и втянуть в крепкое объятие. Просто чтобы почувствовать тепло и защиту, напомнить себе о них. Страшно было признавать, что Павлина действительно привязывается к нему. Как извращённая версия стокгольмского синдрома. Но чувства и эмоции казались предельно настоящими, и в очень короткие сроки она перестала видеть разницу между тем, что делает по воле Глеба, а что — по своей собственной. И именно это сделало её такой уязвимой и беззащитной перед обидными словами о заключённом соглашении. Ведь в этом случае существовал вполне конкретный вариант того, что пройдёт ещё пара месяцев, и Фара просто наиграется и вернёт её в прежнюю жизнь, забудет про всё, что было, перейдя черту и никогда не оглянувшись за неё вновь. Брюнетка знала, что в этом случае останется лишь с разбитым сердцем. Не сможет собрать себя по кускам заново, уже запредельно привыкшая, намертво приклеенная к Глебу, несмотря на весь тот ужас, что он творит, на все косяки, отвратительный характер и патологический садизм в отношении всех окружающих. Неясно, что творилось у него в голове, потому что никогда и не обсуждали ничего толком. Просто жили в одном доме, делили спальню на чердаке на двоих, хранили шмотки в пределах общего шкафа. Но что было между? В тонком подтексте между строк, в тяжёлом шёпоте на ухо в момент сладкой истомы за минуту до яркого оргазма, во всех пожеланиях и комплиментах? Разум Глеба — как прочный сейф с самой лучшей системой защиты. Иногда девушка гадает, способен ли он сам справиться во всеми хитросплетениями этих замков и разобраться с тем, что хранится на изнанке. Потому что там — целый склад, где явно не наводили порядок в последнее десятилетие.  Полина готова признать, что любит и терпит, готова закрыть глаза на весь произошедший кошмар, ведь странного рода привязанность не оставляет выбора. Заставляет задыхаться при одной мысли, что всё может враз оборваться. Глеб искренне сожалеет, и это даёт ей слабую надежду на то, что у них ещё есть шанс что-то построить. Сейчас прошли уже сутки с момента его последнего появления. Невинные объятия и сон — было только это, как и всегда. Но утром она проснулась одна, разочарованно скользнув ладонью по пустой половине широкой постели. И это — тоже знак. Парень бежит от ответственности, от себя, от неё, и чем дольше проходит времени, тем тяжелее. Нельзя тянуть это дальше. Обстановка этой тишины давит, истязает нервы, от которых и так остались уже лишь тонкие ниточки последнего витка выдержки. Брюнетка решает поговорить с ним сегодня, честно и откровенно, так, как следовало сделать уже давно. Но мгновенно обламывается, потому что Глеб не приходит. Его нет ни в полночь, ни в час, и даже в районе трёх — словно забыл или испарился. Она несмело выглядывает за дверь, натыкаясь на бритый затылок какого-то бугая. Выспрашивает о блондине, получая лишь молчаливый кивок о том, что тот находится в клубе. Это странно. Тогда почему его нет здесь? Павлина погружается в паранойю, выкуривая пол пачки за два часа в приоткрытое окно, но даже свежесть с улицы и ударная доза никотина не в состоянии её успокоить. Накручивает себя вновь, накручивает до того, что в пять утра накидывает тёплый халат поверх короткой пижамы из шорт и майки и спускается на этаж ниже, замирая возле двери в конце коридора. Глеб жил здесь в течение её первых недель пребывания в клубе. И если он и остался в родном стрипушнике, чтобы переночевать, то сейчас может быть только в этой комнате. Она аккуратно поворачивает ручку, тихо попадая внутрь. Взгляд сам собой обращается к светлой макушке — парень курит у окна, спиной к ней, но уходит в размышления настолько, что ничего не слышит.  Девушка незаметно приближается, пользуясь полумраком и мягким ворсом ковра, скрадывающим её шаги. Осторожно льнет к нему, просовывая ладони вперед, складывая в замок на чужом животе. Щекой упирается в лопатку, ощущая жар кожи даже сквозь тонкую чёрную рубашку, и прикрывает глаза, задерживая дыхание, не зная, оттолкнёт ли или позволит случайную ласку. Голубин вздрагивает мгновенно, всем телом сразу, едва только чувствует странное тепло и движение. Голову опускает, всматриваясь в руки девичьи на себе, словно это всё — сплошное наваждение, игры его воспалённого нетрезвого подсознания. Медлит буквально секунду, но всё же опускает одну из своих сверху, слабо сжимая. Его тут же отпускает. Комок болезненного напряжения развязывается, и он уже не контролирует тот шумный выдох, что срывается с его губ. Новая затяжка горчит на языке, и привкус табака кажется тяжёлым и слишком навязчивым. Смешивается с осязаемым недоумением и робкой радостью. — Ты не пришёл, — это первые слова от Полины, которые он слышит за всю неделю, благо, без намёка на обиду, просто факт. — Не смог себя заставить. Чувствую себя лишним там, — блондин ведёт головой к плечу, негромко слова собирая в цельные фразы, хоть смысл и ускользает сейчас куда-то. — Это ведь твоя спальня. Ты никогда не будешь там лишним. — Она была нашей, — в голосе машинально сквозит резкость, и он запоздало морщится, давно потерявший контроль над своими эмоциями в её присутствии. — И всё ещё может быть нашей, если ты этого захочешь. Если мы сможем к чему-то прийти, — Полина отзывается мягко и неспеша, словно боится спугнуть его. — Нужно поговорить, Глеб. Я знаю, что ты не хочешь, но уже нужно, я не могу больше так. Он молчаливо кивает, и девушка сразу чувствует, как каменеет его тело. Будто обнимает сейчас бездушный монумент, которому нет дела до её мыслей и чувств, и двух сотен аргументов и доводов. Всегда один, сам себе на уме. Эгоист до мозга костей. Боже, и что она только рассчитывает получить здесь? Делает шаг назад и мягко тянет его за плечо, чтобы развернуть к себе. Вынимает недокуренную сигарету из длинных пальцев и тушит в пепельнице переполненной. Сколько он пробыл в этой комнате? О чём переживал? Что между ними вообще происходит и ради чего всё это? Её буквально трясёт уже от желания выговориться и его услышать в ответ. Чужой взгляд опаляет, проходится по лицу Полины вполне ощутимыми невидимыми прикосновениями. Она пялится упорно лишь на чужие ладони, что тянутся сейчас к её волосам, пропуская кончики сквозь пальцы в тщетной попытке успокоить своего обладателя. — О чём ты думал тогда? После того, как… После всего, ты вышел за дверь и я сутки тебя не видела. О чём ты думал? — слова даются тяжело, но нужда получить хоть каплю понимания сильнее. — Ты никогда не была глупой. Так что ты и сама можешь догадаться. Неплохо меня изучила за это время, разве нет? — Глеб старается избежать этого, но всё равно тонет в этих флешбеках, возвращаясь мысленно в печальные события роковой ночи. — Думала, что изучила. Но не ожидала, что ты сможешь пойти на такое. Даже после всего, что между нами уже было, не считала, что осмелишься. Ему больно. Вдох застревает в глотке, вызывая немедленный спазм и желание прокашляться так, что в глазах на секунду темнеет. Он справляется с этим и аккуратно цепляет девичий подбородок, чтобы на себя приподнять и столкнуться, наконец, взглядами, считывая в чужом всё, что хотел бы услышать или узнать. — Мне очень жаль. Я уже говорил это, но мне действительно жаль и я готов повторить это ещё сотню раз, лишь бы ты поверила, — шепчет тихо, с трудом размыкая губы, и ласково ведёт костяшками вдоль тёплой щеки. — Никто не ведёт себя так с девушкой, которую любит. Но я смог и буду виноват в этом целую вечность. Тут наступает её очередь предательски вздрогнуть. Серые глаза распахиваются чуть шире, и Павлина внимательно вслушивается в каждое слово, уже зная, что это признание засядет в голове, пройдёт сквозь неё рефреном, блядской красной нитью, навсегда отрезая возможность выпутаться из этих сетей и жить спокойно, без него. — А ты любишь? — женский голосок выдаёт всю степень удивления, отчаянно смешанного с надеждой. — Ты сказала это однажды. Сколько прошло, месяц? Мы трахались на том столе на заводе перед собранием, и ты шепнула, что любишь меня. Это было правдой? Сердце стучит вдвое быстрее положенного, шумит в висках где-то, и Голубин весь цепенеет в ожидании её ответа, отдавая себе полный отчёт в том, что никогда ещё не хотел ничего сильнее, чем этой взаимности сейчас. За ним слишком много грехов, слишком хорошо знает свою дерьмовую натуру и оттого всерьёз сомневается, что кто-то может его принять вот так. — Я сказала то, что чувствовала тогда. Блять, Глеб… — брюнетка тяжело вздыхает и отступает, прерывая затянувшееся прикосновение, которое пьянит её хлеще любого алкоголя. — У тебя миллион проблем с головой. И я не шучу. Ты — образец того, как должен выглядеть человек, по которому плачет психотерапия. Даже у твоих дружков здесь нет таких заскоков, хоть вы и варитесь в одном котле. Всё это — сущая правда. Даже у Джимбо, который вскрывает неугодным горло по пять штук за месяц, не моргнув и глазом, нет такого хаоса в сознании и такого разлада с самим собой. Но в этот момент блондин отмахивается от всего, готовый столкнуться с любым потоком её осуждения, лишь бы услышать заветное. — Скажи, что ты всё ещё чувствуешь что-то ко мне. Пожалуйста. Скажи, и я сделаю, что угодно, — он сокращает расстояние и сгребает девушку в свои объятия, путая пальцы в копне волос, и нетерпеливо бормочет ей на ухо, в шаге от того, чтобы на колени встать. — Я стану любым, изменюсь так, как ты захочешь. Никогда больше не буду грубым по отношению к тебе, не подниму руку, не обижу взглядом или словом. Брошу клуб и увезу тебя к океану, как мы и хотели, и сделаю самой счастливой. Только скажи, что ты всё ещё меня любишь. Голос у парня наполнен такой отчётливой мольбой, что это добивает Полину, толкая за грань окончательно. Она задирает голову выше и тянется всем телом, мелко всхлипывая со слезами на глазах. Цепляется за его плечи в поисках опоры и вслепую находит губы, втягивая в стремительный поцелуй, шепча обречённое «люблю» в него же. На неё мигом накатывает облегчение, и, пока Глеб влажно вылизывает её рот, стремясь вложить в каждое касание все эмоции, что так ярко горят в нём сейчас, девушка думает о том, насколько незначительным всё становится. Уже неважно ни то, чем он занимается, ни то, сколько людей страдают от его действий. Она любит, и это перекрывает все голоса разума, совести и адекватной логики. — Прости меня, — брюнетка отрывается чуть позже, рвано дыша, пытаясь вернуть хоть какую-то ясность ума после столь горячего поцелуя. — Я не хотела этого, не стремилась привести всё к такому. Просто злилась на тебя, но… Прости, что я переспала с кем-то другим. Я думала только о тебе, честно, это ничего не значило. Фара напрягается в ту же секунду, рефлекторно ладони сжимая в кулаки, стискивая челюсти так, что мышцы неметь начинают, а виски наливаются отголосками повторной мигрени. Всё было взаимосвязано. Она причинила ему боль, и он вернул её сторицей, заставив пожалеть, указав на законное место. — Только я, сладкая, — голос у него подрагивает от неприкрытой ревности. — Всегда буду только я. Но я не хочу думать об этом сейчас, не хочу даже помнить о том, что это было. Давай просто забудем, ладно? Обо всём том дне. Начнём заново, пожалуйста, — Глеб говорит чистую правду, не желая цепляться за ту агрессию и тонуть в ней вновь. — Только ты, — Полина негласно соглашается на эти условия, к своей же радости, и возобновляет глубокий поцелуй, стремясь перекрыть любые воспоминания о содеянной ошибке.

***

Путь оказывается довольно тревожным. Что такого узнала мама? Что могло её так расстроить, она ведь всю жизнь догадывалась, откуда эта роскошь в доме? Ежеквартальный отпуск в Европе, дорогие украшения и ужины в ресторанах не падают с неба просто так. Открыв дверь в родительский дом, Артём наблюдает тотальную разруху. Дорогие фарфоровые вазы, коллекционный хрусталь и, наверное, все мелкие безделушки — вверх дном. При этом мать сидела, казалось, в полном спокойствии, попивая вино из единственного уцелевшего бокала. — Ох, сынок, ты приехал, — безмятежно произносит она, скользнув по нему взглядом почти равнодушно. Даже сейчас она безупречна: чёрные волосы с идеальной укладкой, эти вечно короткие ногти с неизменным красным, напомаженные лоферы от Gucci и брючный костюм, вероятно, стоящий целое состояние. Сохраняет прежний лоск даже в разгар семейного кошмара. — Мам, — он срывается с порога, летя на всех порах, чтобы обнять её. Женщина бесчувственно отвечает на объятия, постукивая сына по плечу. — Что произошло? — Он изменил мне. Нагло и бессовестно. И все об этом знали. Наши друзья, его коллеги, соседи… все, кроме меня, — она смахивает слезу, отхлебнув ещё из бокала, чтобы предотвратить очередной приступ истерики. Шатохин слушает, накидывая удивлённый вид, и поглаживает мамину кисть, сдерживая ругань на языке. Ему искренне жаль её, ведь даже несмотря на то, что та закрывала глаза на многие вещи и косвенно была сама виновата в своём положении сейчас, она всё ещё лучшая женщина в его жизни. Ей некуда идти, она не может себе позволить жить одна, и всё, что у неё есть, — непутёвый сын, такой же наркоторговец, как и папаша. Весь свой путь она шла под руку с ним, всегда поддерживая и оставаясь рядом в любых ситуациях. Но в конце просто выдохлась и сдалась, вспомнив об остатках гордости и униженного самолюбия. — Поедешь сегодня ко мне? Я помогу собрать вещи, — осторожно предлагает Депо, не желающий оставлять мать одну посреди этого пепелища. — Я думала об отеле, не хотела… — Прекрати. Сегодня ты у меня, я привезу твои любимые устрицы из того ресторана в центре, и мы проведём вечер вместе. А о завтра поговорим завтра, ладно? — уговаривает ласково, поглаживая по плечу, метнув ещё один короткий взгляд вдоль разнесённой в пух и прах комнаты. Она сдержанно кивает, благодарно потрепав сына по щеке, и направляется в спальню за вещами. Артём устало вздыхает, проводя ладонью по лицу так, словно пытается снять вязкий морок и увидеть реальность яснее. По всем фронтам всё рушится, и, кажется, больше ничего уже не может остановить этот процесс.