Пустырник

Pater noster qui in celis es, sanctificetur nomen tuum, veniat regnum tuum, fiat voluntas tua sicut in cello et in terra. Cod.Sang. 17, IX* I Случилось барону Иахиму Келетти возвращаться домой, в Легницкий замок, по старой Корновской дороге. По мрачной нелюдимости своей, в последние годы столь сильно отличавшей палача Варны, взял в дальний путь лишь похожего на волка, косматого и свирепого, как сам дьявол, пса Тогдраша. Про этого-то пса в окрестностях Валенсы сказывали такие страсти, что у иных легковерных волосы на головах вставали дыбом. И будто бы в стоянии под крепостью Захином кидался Тогдраш на осажденные стены, сбивал закованных в латы лучников с ног, вгрызался им в горла под забралами, вырывая трахейные трубки и тотчас те пожирая. И будто бы под самой Варной поедал дымившийся прах грудных младенцев, которых поднимали на раскаленные пики и бросали в вихри пожарищ бравшие крепость штурмом всадники османца Телегди. Говорили еще, что там же, под черными от копоти стенами Варны, христозаступный барон Эльбат изловил исчадие ада в овраге, одним взмахом двуручного меча разрубил ото лба до хвоста, рассек каждую из сторон на четыре куска и столкнул те куски в полную трупов Тису. Потому как зверь Иахима нагонял необоримого страху даже на унгарцев и по общей молве был и не псом вовсе, а перевертышем, волкодлаком. Жил он долго и не гибнул от стрел и пронзавших ему бока османских копий. На глазах у бесчисленных свидетелей неведомой силой не раз и не два валил тяжелых рыцарских коней, вцепившись клыками им снизу в горло и с легкостью разрывая когтями железные попоны. Какой же суеверный ужас поднялся в сердцах вальденцев, когда, знавшие о жестокой казни Тогдраша Эльбатом, увидали они дитя преисподней на следующее утро. В липком тумане красного рассвета, словно египетский сфинкс или шумерский песьеголовый демон, лежал бурый волк на примятой траве у входа в шатер Келлети и, поводя разорванным ухом, зловеще смотрел на валенсийцев своими желтыми стеклянными глазами. Какой же сильный страх наводила на унгарцев после этого будто рожденная в смрадном чреве самой геенны, неистребимая тварь! Живший на содержании у котонского мельника Пепела и много знавший про легницких господ старый хромой Ян Бочарок сказывал мне про пса Иахима вот какую историю. Что правда в ней, а что неправда, выдуманная в желании всему странному и пугающему придать сокровенный смысл, решительно не знаю. Но лет за шестнадцать до того, как выехал Иахим на осеннюю Корновскую дорогу, когда Барбра, урожденная Глогова, а в браке баронесса Келетти понесла, повадилась ходить на ночное подворье замка огромная белая волчица. Тогда кершинские волки боялись людей, потому как, найдя в том нещадную забаву, охотились на них беспрестанно. Под грохот летевших в облаве коней, под пронзительный вой заливистых труб и сердитое тяфканье медных рожков загоняли их поджарыми борзыми в вереск и топь, и каждый барон Валенсы за особую доблесть почитал заколоть зверя своим собственным кинжалом. Эта же никакого страха не знала. Оскаливала острые клыки, щетинила серебристую шерсть на загривке и глухо рычала. Ни разу не уходила без добычи, загоняя перепуганных дворовых Легница в клети и на заграды. Жирных кур убивала лапой, телят душила, но когда не трогали ее, на люд не кидалась. Приходила из морозной тьмы, уходила в морозную тьму, оставляя по себе только страх и недобрую память. А зима та была лютая. Такой лютой зимы не помнили сами желтые от пыли и времени хроники Валенсы. Гиблая топь промерзла до дна. Реки застеклянели. Вальденский лес стоял белый от инея. Треск в нем шел страшнейший. Стоило морозу окрепнуть, а закату померкнуть, и казалось, что все ведьмы и все черти Унгара собрались там на шабаш и устроили среди вековых деревьев свои исступленные пляски. Призрачные огни зеленых костров метались в просветах между стволов. Иным суеверным слышались дьявольский хохот, крики черных петухов и пение усопших. Но чему здесь удивляться, когда не было в ту зиму семьи без мертвеца и двора без плача. Многие покинули тогда свои дома и в короткую оттепель перебрались со скарбом в подворье замка под теплое и хлебное крыло баронской опеки. Был в ту пору Иахим еще очень молод. Принимал под своды Легница всякого, о том просившего, щедро раздавал зерно, не скупился на меха и даже, случилось, носил на закорках бочарковского сына, пожаловав ему со своей стриженной головы пушистую песцовую шапку. По вечерам в большой зале замка садился Келетти у полыхавшего цельной смолистой сосной очага, ласково удерживал бледную Барбру за худое запястье и любил послушать волшебные сказки, которые во множестве, сплетая дороги и расплетая увлекательные сюжеты, рассказывал ему Ян. Смеялся в голос, когда у бывшего трубадура и бродяги выходило похоже показать подобного жирному гусю колонского епископа и учиненный им в пасхальное воскресенье крестный ход. В такие вечера непримиримый безбожник, надменный владетель земель и высокомерный барон Иохим бывал прост, как ребенок. Набожная баронесса над церковью смеяться не решалась, но завлекательные истории про странствия отчаянных смельчаков по рудным горам и таинственным лесам нравились ей не меньше, поэтому она всегда первая робко просила Бочарка что-нибудь рассказать. Была Глогова чистым ангелом, снизошедшим со светлых небес на грешную унгарскую землю. Кротким нравом своим и неизменной добротой смягчала она жестокого барона. Когда заносил Келетти над чужой спиной тяжелую плеть, удерживала его за руку. Когда готов был наказать неугодного слугу, останавливала. Часто вспоминавший ее Бочарок всегда говорил о ней с благоговейным почтением и даже брался биться со мной об заклад, что во всем Унгаре не было женщины добрее, ревностнее в вере и красивее. Однако же, услыхав о страшной волчице, с которой никак не могли сладить в Легнице, потеряла Барбра покой. По всему, к теплу и хлевам замкового подворья выгнала из вальденского леса кошмарную тварь лютая стужа, и не было другой причины для творимых ею бесчинств, кроме голода. Но носившая под сердцем сына баронесса Келетти безумно уверилась в том, что волчица пришла забрать у нее ребенка, и никакие уговоры, и никакие молитвы не могли развеять этот горячечный бред. Вызванный из Берговинского скита, чтобы окрестить и наречь новорожденного младенца, отец Бернар тщетно пытался ее успокоить. Словно белая горлинка металась она от окна к окну, падала на колени перед мраморным распятием и зелеными витражами часовни, заламывала в молитве хрупкие пальцы, но черная паутина безумия все сильнее опутывала ее лихорадочные мысли и набрасывала на них сотканную из нитей тьмы, непроницаемую вуаль. Волчицу решили убить. Лунной ночью, когда снег мерцал и искрил, а на сугробах косо лежали глубокие синие тени, десять храбрецов приготовили ей засаду. Но когда напали они на нее с палками и кольями, волчица разъярилась. Смяла одного, другого разорвала в клочья и, как говорили, сожрала целиком его еще горячее сердце. Покрытая игольчатым инеем шерсть волчицы серебрилась. Кровь с нее черными горячими каплями падала на снег. Неподвижные глаза горели дьявольским зеленым пламенем. Из пасти призрачными клубами вырывался густой белый пар. И не удивительно, совсем не удивительно, что напуганные адским видением храбрецы с криками, всполошившими весь Легниц, разбежались. После этого Барбра слегла. В душном бреду металась она на смятых простынях, горячо и больно стискивала руки мрачного Иохима, со слезами на глазах умоляя не позволить Дьяволу отнять у нее ребенка. Влажные светлые волосы липли к ее огненному лбу. Под глазами проступила мертвенная синева. Тонкие черты лица высохли и заострились. Сидевшая с ней ночи напролет повитуха говорила мучившемуся Келетти, что уже скоро сойдет баронесса в фамильный склеп и унесет в своем чреве мертвую ветвь его древнего рода. Никогда не веровавший в заступного Христа, но привычный действовать решительно и немедля Иохим не отправился по совету отца Бернара в Берговинский скит – истово молиться у золотых рак с мощами святого покровителя Валенсы, мученика Ласло Кересшега. В морозной мгле ледяного рассвета он собрал облавную охоту. Бешеную волчицу, была ли она связана с Дьяволом или нет, следовало убить, ибо, отведавшая вкус человечьей крови, стала бы она теперь собирать свою мрачную дань с легницких людей. Сказывавший мне про это Ян Бочарок всегда мало приятного и веселого находил в любом убийстве, будь то зверь, человек или чужая воля. В ледяное утро, когда разъяренный двор Легница черной волной бросился на облавную охоту, бывший трубадур остался в замке. Он первым узнал, сколь тщетным для разбитого счастья Келетти было это убийство. В третьем часу пополудни баронесса преждевременно разрешилась от бремени живым мальчиком, последний раз глубоко вздохнула и навсегда закрыла глаза. В шестом часу, когда снежные сумерки накрыли Легниц синим саваном, еще не знавший о смерти Барбры и рождении сына, окровавленный Иохим бросил на снег в красный свет факелов замкового двора огромную волчицу. Она была мертва. Да, не веря, скажете вы, все могло случиться так, а могло иначе. Да, скажете вы, пусть случилось так, но причем же здесь Тогдраш? И какое отношение к горьким событиям шестнадцатилетней давности имеет старая Корновская дорога? И почему, спросите вы, нахмурившись, нужно начинать издалека? Не лучше ли сразу рассказать о монастыре, ведь я обещал вам сказку о башне из слоновой кости, и о слабости, злой и бесстрашной, и, и… Но подождите, не спешите, ведь каждое событие в моей истории имеет свое значение. И если мы поторопимся, то никогда не узнаем, причем здесь пес Иохима и пыльная осенняя дорога на Корнову. Как зловеще свистит на ней зябкий ветер, развевая черные кудри скачущего в Легниц борона Келетти! Как настороженно и мрачно смотрят вслед его быстрому иноходцу вороны на узловатых ветвях столетних дубов!