Пустырник

II Как одно горе в иной раз ведет за собой на веревке другое. Не знает жалости судьба. Вот что сказывал мне бывший при том старый Ян Бочарок. Когда наперсница почившей баронессы Эмилия Блатек поднесла младенца поднявшемуся в темную залу отцу, на своего новорожденного сына Иахим едва ли взглянул. Пламя свечей колебалось на ледяных сквозняках. Гобелены колыхались. Алый свет факелов в колодце двора озарял бойницы кровавыми отблесками. Лежавший на кружевной пелеринке ребенок был полужив и уродлив. С восковой кожей висков на большой, покрытой черным пухом голове, с тщедушным тельцем и птичьими руками-лапками, он казался отпрыском хромого черта, а не красивого барона. Еще не омывший волчьей крови с ладоней Иахим кончиками пальцев прикоснулся к матовому лбу, оставил на нем смазанный багряный отпечаток, единожды, безо всякой радости, посмотрел в маленькое, сморщенное лицо и больше о сыне не вспоминал. Через три траурных дня отец Бернал, опасаясь скорой кончины едва дышавшего младенца, спешно нарек его Томашем, наследным бароном Келетти, и в ледяной воде купели в замковой часовне торопливо окрестил, чтобы невинная душа не остановилась в нерешительности на пороге Лимба, но по праву всех безгрешных прошествовала дальше, в безоблачный рай. Мальчик не плакал, не заходился истошным криком, как заходятся требовательным криком все здоровые дети. Свет зеленых витражей часовни отражался в его широко распахнутых глазах. Сложенные из цветных стекол златокудрые ангелы в белых одеждах простирали над ним свои черные крылья. Голубой дым ладана обвивал ледяной мрамор распятий. Хрусталинками звонко падала в лодку купели прозрачная вода. И Христос склонял свою утомленную голову в терновом венце, и Мария Магдалена каялась, припав к его ногам, и горячее, хмельное вино пахло вереском и клевером, и над каменными башнями Легница плыли и плыли, рассыпая колкий снег туманной оттепели, седые, молчаливые облака. Как призрачные ладьи над застывшими волнами белых равнин Унгара, они скользили дальше и дальше, и горький ветер Кершинской топи наполнял сухой пыльцой серебряной полыни их вздутые паруса. Но долго еще перешептывались под еловыми ветками у камельков Валенсы, что из двух смертей предпочел бы барон Келетти смерть сына и, когда был бы у него выбор, кого оставить в живых, оставил бы Барбру, а не дитя. Свою баронессу он любил той алчной, всепоглощающей любовью, которой любят и в наш суматошный век бесстрашные сердцем и гордые духом люди, и о которой много красивых легенд слагалось в далекие от нас времена. Была кроткая Глогова для Келетти тем солнечным лучом, что озарял прохладными днями ранней весны унылые и блеклые долины Унгара. Была юная Барбра для Иахима тем храмом и той последней обителью, куда нес он знамена своей веры, где преклонял колена перед алтарем и молитвенником, чувствуя холодный трепет полотен и ангельских перьев на загорелом лице. Его крепость, его имя розы, краеугольный камень, начало начал, в венке из ромашек и трав, с гранатовыми четками, легкая и пленительная, робкая и стремительная, сбегала она по винтовым лестницам башен Легница, чтобы встретить своего барона на подъемном мосту. В ее венах текла звонкая весенняя вода, тысячи говорливых ручьев, пронизанных ослепительными лучами апрельского солнца. В ее глазах отражалось бирюзовое небо мая. Вся она была, как северная весна. Нет, не лгал мне старый хромой Ян Бочарок. Во всем Унгаре не нашел бы я женщины красивее Барбры Келетти. Во всем Унгаре не нашел бы дитя, чище ее. И да, верно: будь на то воля барона, его единственный сын родился бы мертвым, а Глогова – осталась жива. По старому обычаю владетелей Валенсы Барбру погребли под барельефом каменной плиты в фамильном склепе за стенами Легницкого замка. Ради этого в оранжерее срезали все белые лилии, густым ковром устелившие мраморный пол. Бронзовый ангел с поникшей головой скорбно молился над последней постелью баронессы. Кружево желтело и плавилось в душном чаду тысячи высоких свечей. Белая вуаль на лице, белый мрамор, белые цветы – призрачный аромат лилий, словно сорвавшийся с цепи пес, преследовал барона Келетти много лет. Говорили, что с тех пор Иахим не мог его терпеть. Говорили, что он сжег платья, веретена и пяльцы Барбры. Шептали еще, что барон сошел с ума. По неистовому духу во многом похожий на Морица Сартмара Иахим Келетти в отличие от жестокого князя Ваальда не припал губами к окровавленному распятию. Охваченный религиозным экстазом, он не отправился биться за хоругви и деревянные кресты против полчищ, озаренных османским полумесяцем. Напротив, и до того мало подверженный мистическому дурману, он окончательно отвернулся от церкви, рассудив, что позволивший безвинному ангелу умереть в муках безумия Бог отнюдь не справедлив. Иступленная вера Петра и Павла, святыни и таинства, звезда Вифлеема и притчи царя Соломона не трогали сердца барона. Он грубо обошелся с недолго остававшимся в Легнице отцом Бернаром, и старых монах вскоре покинул негостеприимный кров. С тех пор и до самого дня, когда в Валенсу прибыл аббат Стефанского монастыря, ни один служитель веры не переступал порога замка, и не один крест не отражался в его пыльных зеркалах. Что бы ни нашептывали люди в Вальдене, какими бы пересудами они ни скрашивали себе тоскливые зимние вечера, но Ян Бочарок сказывал мне, что в первые недели после смерти Барбры Иахим и впрямь потерял рассудок. Примешав к суеверию непоколебимую волю, он приказал истребить всех вальденских волков. Мрачный и онемевший, с желтым лицом и спутанными черными волосами, сам охотился на них с раннего утра и до поздней ночи. Поднимал по морозным льдам топи. Травил сворами. Душил, колол и ударом сапога перебивал им хребты. Неудержимый в своей дикой охоте, он мучился от единственной жажды – жажды крови. Волчья шерсть седыми нитями блестела в его сбитых колтуном волосах. Пальцы орлиной хваткой сжимали рукоять изогнутого кинжала. В черных глазах барона отражалась мертвая болотная вода. Замок и дела замка мало беспокоили Иахима. Еще менее беспокоил Келетти его новорожденный сын. Только тайными стараниями Эмилии Блатек нашли для Томаша кормилицу. Без ее заботы он вскоре бы и умер так, как предрекал ему много тревожившийся о его несчастной судьбе, но изгнанный из Легница отец Бернар. Страшное говорили в те недели о Иахиме в Валенсе. Блуждающий взгляд, забрызганное волчьей кровью лицо и тяжелая плеть искали барону дурную славу. Встречи с ним боялся и пес, и зверь, и человек. Но вот что слышал я от Яна Бочарка. Будто бы в один из солнечных дней бродивший по Вальденскому лесу в поисках волчьих следов Келетти был остановлен тонким, надсадным скулением, почти плачем, далеко слышным в завороженном безмолвии среди исполинских дубов. Барон снял песцовую шапку. Прислушался. Стянул с руки тяжелую перчатку с железными загнутыми когтями, прикоснулся голой ладонью к шершавому стволу. Застуженное молчание царило в лесу. Летучий иней серебрился меж черных стволов. Блистал розовым, синим, зеленым. Снежная пыль бахромой осыпалась с огромных ветвей. Рядом стеклянно звенел не замерзший ручей. Невнятно лепетал черной студеной водой, унося осколки льда и омывая древние корни. И плач повторился. Голодный, злой, застыл на тоскливой ноте. Словно потерянный ребенок плакал в снегу. Иохим сделал шаг. И еще один. И еще. Скользя и проваливаясь, взобрался на снежную гору преградившего ему путь бурелома. И плач стал слышнее. Точно шел из нутра этой белой горы. Ноздри Келетти раздулись. Барон снова сошел к подножию. Опустился на колени в рыхлый снег. Предвкушая свирепое рычание и ярость захваченной врасплох матери, принялся разгребать сугроб. Руки его покраснели. Схваченные хрустальной слюдой мороза ветви обжигали ему ладони. Лезвия ледяных прозрачных стекол обрезали пальцы. Под ногтями черной каймой выступила багряная кровь. Но в скрытой под завалом лома, углубленной в песок норе не было матери. Среди грязного пуха и перьев, обглоданных до желтизны костей и клочьев шерсти, в зловонном смраде собачьего логова и звериной могилы лежали волчата: двое мертвых и один – живой. Тощий, словно плеть, с выступившими дугами ребер, с вытянутыми в агонии лапами, он взглянул на Келетти желтыми стеклянными глазами и снова заскулил. Кто скажет, была ли это мало свойственная духу барона жалость, острый, болезненный укол иглы красного шиповника прямо в сердце? Но Келетти за лапы вытянул умиравшего от голода волчонка, завернул в полу шубы, поближе к телу, согрел теплом. Многие в Вальдене говорили после, что тот самый щенок, прозванный бароном Тогдрашем, родился от страшной матери, доведшей до смертельной горячки безумия Барбру Глогову. Правда это или нет, я не знаю. Но верно, что с тех пор Келетти с волком не расставался. Выходил, выкормил и вырастил покорного жестокой руке, свирепого пса. Повсюду был Тогдраш с Иохимом: на охоте бежал впереди его коня, в тихие вечера клубком сворачивался у сапог, прятал голову в лапы, беспокойно дремал, в любой миг готовый растерзать всякого, словом или делом посягнувшего на баронскую жизнь. Вот, что еще сказывал мне хромой Ян Бочарок про бурого волка. Случилось Лешко Тшебницу привезти в свой замок под Черсом из путешествия по Заморью гибкую кошку с красной шерстью и черными полосами затейливого узора по бокам и спине. И была та кошка столь сильна, что разрывала державшие ее стальные цепи, словно это были не цепи, а тонкие нитки шелкового полотна. Прибыл посмотреть на чудесного зверя и соседствовавший с Тшебницем Келетти. Взглянул и, обижая Лешко, засмеялся: - Что это за дьявол, если его без труда сможет одолеть и малый ребенок? С ним легко справится и мой Тогдраш. Уязвленный Тшебниц тотчас предложил Иохиму биться об заклад, зная, сколь выносливы и неустрашимы дикие волки Вальдены. Келетти согласился, видя, что только чудо поможет его псу победить. Но обоими баронами завладел алчный азарт спора, не раз и не два сшибавший их на поле междоусобной брани и много горя приносивший Кершинской земле. Как бы то ни было, но зверей стравили. Кошка тут же подмяла под себя Тогдраша и едва его не задавила, но вальденский волк намертво вцепился ей снизу в горло, стиснул клыки на белом пятне шерсти и не разжимал до тех пор, пока в его пасть не засочилась горячая кровь. К торжеству Иохима и яростной злобе Лешко он еще долго рвал бездыханного зверя, и никто из дворовых не мог его оттащить. Но что говорить - неразумен пес, и жизнь его ничего не стоит. С яростью и преданностью бросается он по приказу хозяина в последний бой. За скудную ласку холодной руки рвет противника в клочья. За мимолетный взгляд и право коснуться носом ладони готов отдать и тело, и кровь, и жизнь.