bifurcation

      Каждую неделю он приходил к ней на балкон. Иногда в пятницу, иногда в субботу. Своим хвостом он часто задевал стены дома, царапал пряжкой краску. От звука Маринетт просыпалась и, закутавшись в флисовый малиновый плед, медленно взбиралась по маленькой лестнице, недоуменно пересекалась со взглядом Кота, который закуривал ротманс в золотой упаковке, размеренно покачивая хвостом в такт ее неторопливых шагов. Маринетт всегда отмечала, что Кот — весьма музыкальная натура.       В Париже не было холодно, но спросонья Маринетт мерзла даже в самый знойный вечер. По маленьким серебряным часикам с квадратным циферблатом без цифр было час-тридцать восемь ночи; тонкий поношенный ремешок с устарелым змеиным рельефом плотно обхватывал ее запястье — она не любила снимать часы на ночь, потому что потом забывала надеть. Приторное темное небо было чистым в этот раз, но звезд было мало. Луны тоже не было видно — новолуние. Парижские шарообразные и мутные фонари озаряли каменную кладку улиц мягким светом.       Она не знала его настоящей причины нахождения здесь, лишь слышала от него: «Ледибаг просила присмотреть за тобой». Но ведь она даже ни разу не пересекалась с Ледибаг… Откуда та могла знать ее?       Впрочем, ни одна адекватная девушка не выгонит со своего балкона накаченного курящего героя.       Маринетт при встрече сначала медленно, дрожа, вставала за его спиной и приобнимала за плечи, не нарушая тишины и его не видимых глазу границ. Через некоторое время она тянулась к выцветшей бежевой тумбе, где были запрятаны собственные сигареты. Она курила редко, лишь когда тот приходил. Впрочем, редко ли это курить несколько раз на неделе?       Он никогда не терроризировал ее лишними вопросами. Спокойный, уравновешенный — совсем не такой как на каналах СМИ. Еще поговаривают, что у него роман с Ледибаг, но имеет ли смысл верить слухам? А также он просто обожает весенний капучино с ароматом лаванды, поэтому она ему выносит этот нежный напиток даже глубокой осенью. Он мог лишь изредка саркастично шутить, едва заметно ухмыляться и выпускать изо рта клубок едкого дыма. В его взгляде будто бы отображалась отдельная вселенная, где нет месту других эмоциям кроме тоски.       Впрочем, в этом не было ничего такого, что могло бы особенно ее смущать. Два человека всего лишь молча курили вместе, разглядывая парижские округленные черепичные крыши, — в этом ведь нет ничего такого, верно?       Он смотрел, как падает пепел между ее тонкими изящными пальцами на парапет из этого холодного мрамора. Это не руки его Леди. Не те руки, что обнимают его после битвы; не те руки, которые касаются его челюсти, обрабатывая раны на незакрытой костюмом шее.       Кот ненавидит Маринетт. Ненавидит то, что она Ледибаг, и в то же время ненавидит, что она и не Ледибаг. Он не хотел верить в это все до последнего, но… если бы хотя бы она сама знала, что она Ледибаг. Вот скажешь ей это так и не поверит даже. Не поверит, что единственный вариант это конфликт между талисманом и Маринетт, который закончится смертью. Смертью двух людей. Маринетт и Ледибаг.       Он обещал ей не врать. Как верный напарник; как преданный друг, поэтому он молчал. Проще взирать на небо, чем в ее ясные ледяные глаза. И все-таки она не Ледибаг. Не столь сильная, не столь уверенная, и не столь заботливая, как она. Возможно, Ледибаг вовсе не существует. То, что квами внезапно оказалась в теле хозяйки талисмана, застряла там и создала вторую личность, не первый случай в истории. Но все они без исключения заканчивались не слишком радужно. Он это знал, но молчал. Он должен молчать, присматривать, оберегать ее ничтожное тельце, чтобы жила его Леди. Нуар был готов каждый раз ломать пачку своих драгоценных сигарет, без которых он не представлял себе жизни, от злости и ненависти к ней... и к себе.       Раздвоение личности из-за талисмана чудес... Это хрупкое юное тело, которое принадлежит Маринетт, которым она не управляет. Ее дремлющее сознание внутри этого чертового костюма в черную точку.       Маринетт хорошая; Маринетт уютная; Маринетт... нежная. Но она другая. И это убивает его изнутри, словно «крокодил» разъедал его вены, мышцы, обнажая гладкую глянцевую кость. Почему она так ведет себя?.. Он ее боится; боится, как передоза сигаретами, во время которого его рвет желчью.       Глаза медленно мутнеют. Яркая ранее весенняя зелень его глаз становится изумрудной, летней. Легкие наполняются губительными вязкими смолами, но сейчас это последнее что его волнует: мышцы расслабляются, — он и не думает выпускать дыма изо рта, хотя дыхательный центр уже сходит с ума от углекислого газа и молит его сделать это. Нуар тянет время. В таком состоянии секунда кажется часом. В глазах начинает слегка темнеть, голова словно холодеет изнутри, в ней раздаются пугающие маленькие электро разряды.       Он выдыхает тягучий дым и резко вдыхает свежий парижский воздух, облокачиваясь на ледяной парапет, заляпанный пеплом, оказывается в легком трансе. Дым дурманит, расслабляет, умиротворяет... Вокруг все немного плывет, а сигарета выпадает из рук на влажную кладку возле входа в пекарню. Несмотря на то, что Адриан считается золотым мальчиком, он знает цену деньгам, поэтому с грустью и жалостью смотрит, как тлеет его сигарета в двух с половиной метрах от него, красиво окутывая покрывалом дыма немного кладки и истоптанную клумбу. В любом случае ему стало легче: дым — обезболивающее для его гнилой души.       Как ее можно любить как «настоящую» Ледибаг? Эта… Маринетт заберет ее у него.       Грязный парапет марал руки пеплом. Запутанные немытые волосы Маринетт лежали прядями на ее плечах, поджатых к острой челюсти. Ее босые синеватые ноги стояли на холодной балконной плитке с непонятными узорами и трещинами; руки тряслись от холода и никотина, в них тлела почти докуренная сигарета.       Последнее время ее мучают кошмары. Там она умирает на руках кота. В ее страшном сне облупившаяся штукатурка домов и цветастое граффити, поломанная каменная кладка под ее ногами и густая, липкая, как смола, темнота. Смертельная темнота, которая скрывает от нее слезы Кота и его большие мутно-зеленые глаза, смотрящие на нее с невыносимой тоской и горечью.       Ей казалось, что это лишь ее больная фантазия. Наверное, она просто хочет увидеть, как он переживает за нее, а не этот его равнодушный взгляд. Но в одну из ночей ей снятся свои руки. Красные, в черный горох перчатки. Не ее руки. Руки Ледибаг.       Небо становилось лазурным — светало. Раннее парижское утро начинало озарять улицы ровно в половину четвертого. Это был знак, что Кот уходит, не прощаясь, не оборачиваясь напоследок, лишь задев хвостом парапет. А Маринетт оставалась. По крайней мере так казалось ей.       Ледибаг никогда не стояла на ее балконе, не любовалась рассветом, не взирала меланхолично на кирпичные дома впереди. Она бежала за Нуаром, который вновь покидал балкон, сдерживая слезы. . . . (1)«крокодил» в данном контексте — наркотик кустарного производства, вызывающий разложение мягких тканей (в данном фанфикшене не подразумевается употребление наркотических веществ; это лишь элемент описания!)