bifurcation

      Полгода назад       Обычный невзрачный серый чердак. Судя по пыли и потрепанности, раньше тут был домашний склад старой мебели, которую жалко выкинуть.       Осмотреть весь чердак было сложно: смеркалось, а кроме желтоватых фонарей с улицы других источников света не было.       Где-то сбоку от окна стоял старый и потертый каркас односпальной кровати, на который попадало немного света. Матраса не было, а несколько ламелей посередине были разломаны, из них торчали острые щепки. Двери или люка с этого чердака не было, но возле дальней стены была заколоченная досками дырка — бывший выход в жилую часть; Ледибаг смогла это понять, только обойдя чердак по периметру, будь у нее зрение Кота Нуара, она бы скорее всего увидела гораздо больше в этой темноте. Слой пыли на чердаке был толстым, словно снег за окном; при каждом неосторожном шаге пыль поднималась вверх и Ледибаг судорожно откашливалась от нее.       Сам дом был старый, двухэтажный, в нем около трех квартир: так как они доскакались за акумой до части старого Парижа, то гадать не приходилось.       Ледибаг нашла этот чердак абсолютно случайно, подыскивая место для обработки ран Коту, который от боли был без сознания. На улице зима, а потому прятаться от людей в переулке (как они это делали в другие времена года) весьма опасно для жизни, — плотная ткань костюма, конечно, греет, но лишь когда ты двигаешься, а если ты в отключке, то так недолго и трупом стать.       Подходящее место, вход есть только один, — отметила про себя Ледибаг и довольно улыбнулась. — Стоит притащить сюда какой-нибудь матрас, и будет вообще шикарное место на зиму.       Температура на чердаке была не самая лучшая, но хотя бы градусов пять, а не ноль, как на улице.       — Где мы, моя Леди? — Кот попытался подняться, но удар виском о кирпичную стену дал о себе знать. Если бы не талисман чудес, то ему бы так не повезло. Нуар шлепнулся назад, придавливая собственный хвост. — Тс, черт.       — На чердаке в старой части Парижа, — она опустила голову к полу, прислушиваясь, и продолжила уже шепотом, — Нам стоит быть потише, Котенок, тут живут люди, и они могут не понять, что здесь не привидения и не грабители, а два парижских героя.       Ледибаг поднялась и подошла к окну. В лицо ударил ледяной поток воздуха. Потянув на себя раму с грязным стеклом, она прикрыла окно — закрыть плотно не получилось, но это все же больше защищало от холода, чем окно, открытое нараспашку. Погода разбушевалась, что было нехарактерно для Парижа: за окном начиналась метель, видимо, они здесь надолго.        В этот раз Коту особенно повезло с ранениями. Если под костюмом уже начала заживать сломанная ключица, то кровь из глубокой царапины на челюсти даже не остановилась. Кот насильно тянул улыбку, хотя после стольких ударов, которые он словил на голову, это выглядело неубедительно.       — Как твои раны? — Ледибаг перевела на него взгляд, наклонив вбок голову в недоверчивом жесте.       — Все хорошо, моя Леди! Когда метель немного затихнет, думаю, сможем уйти.       Хоть бы метель подольше не заканчивалась.       — Сам доберешься до своего дома? — громко выдохнув, она перевела на него холодный взгляд. — Я бы предложила помочь, но мне не стоит знать, где ты живешь.       — Моя Леди, это не причина: я же знаю, где живешь ты.       — Но ты вынужден знать, кто я без костюма. А я не должна знать, кто ты, — она мягко приземлилась рядом с ним, обняв свои колени. Кот слегка приобнял ее за плечи, сдерживая шипение из-за еще не сросшихся костей. — Подожди, давай сначала остановим кровь.       — Хорошо, моя Леди.       Она ловко выудила из компактного йо-йо небольшой кусок ватки, баночку с какой-то жидкостью и достаточно длинный пластырь. Сев перед Нуаром на колени, Ледибаг стала аккуратно дотрагиваться до глубокой царапины на челюсти. Кот терпеливо наблюдал за эмоциями на ее лице: криво изогнутые черные редкие и тонкие брови, сосредоточено прикушенная губа, глаза чуть ли не косящие от концентрации — «Моя Леди всегда красива». Закончив, она с улыбкой победителя наклеила пластырь на челюсть Кота.       Он нежно коснулся губами ее щеки, пока она еще не пересела как-нибудь иначе и не отвернулась. От усталости Ледибаг проигнорировала этот жест и прильнула затылком на его плечо.       Наше время       Яркое солнце нагло забиралось в темный чердак через круглое окно, освещая его часть. На ранее пустом корпусе кровати лежал новехонький матрасик, — несколько месяцев назад его принес Адриан (конечно же, в костюме Кота), проще было заказать новый от имени отца, чем искать где-нибудь ненужный, — с потертой простыней полинявшего персикового цвета. На кровати валялись ошметки бело-желтой штукатурки, но с этим ничего нельзя было сделать. Потолок чердака был под наклоном с двух сторон, сходясь в одной линии. Кто вообще придумал покрыть своды штукатуркой? Из-за дырок в крыше все равно она размокала. Старые желтоватые обои с бледно-розовыми цветами в некоторых местах отклеивались, а в некоторых были подклеены малярным скотчем.        Ледибаг охватывало смятение и отторжение своих действий. Она воровала у самой себя? Таскала скотч, простыню, ткани... Ради долбанного чердака. Замечала ли это Маринетт? Или думала, что вещи пропадали просто так?        Матрас на кровати проминался под весом Ледибаг. Она не знала простит ли ее Маринетт, если «Ледибаг» однажды просто не станет. Простит ли ее... Кот?        Ответственность Леди не позволяла ей зайти дальше. Сделать то, о чем Маринетт может пожалеть. Все-таки это ее тело...        Горячие поцелуи — горящие красные щеки; сбившееся дыхание — неловкое молчание; нежные касания — страх и осторожность.       Казалось, уши более чувствительны, чем любая часть тела, особенно когда их обжигало дыхание и касались сухие обветренные губы; руки с небольшими когтями, вшитыми в черный спандекс, едва дотрагивались до обнаженной части ее шеи.       Пористый спандекс не пропускал раскаленного воздуха, повисшего между ними, но пропускал смазку с избытком. Благо костюмы снимались только при отключении талисмана чудес, в противном случае Ледибаг бы не хватило ее природной ответственности и тактичности к своему второму (или первому?) «я».        Кот молчал. Не навязывался. Не пытался ее сломить или переубедить. Если она снимет трансформацию, то подобные действия над Маринетт будут считаться изнасилованием. Он не хочет видеть испуганных глаз, дрожащего маленького тельца семнадцатилетней девчушки и громко колотящегося от страха сердца.       Через костюм мало что можно было почувствовать, но это лучше чем ничего.       Глубокий огненный вдох — словно ледяной выдох.       Маринетт просыпается в холодном поту. Сердце готово выскочить из груди то ли от нахлынувшего возбуждения, то ли страха, то ли от ужасного смущения. Почему ей, черт возьми, снится, как она занимается петтингом с Котом?       Снова ссылаться на «разбушевавшиеся подростковые гормоны»? Или может на наличие привлекательного парня в ближайшем кругу знакомых? Чем там еще оправдывают это взрослые люди?        На электронных часах в ее комнате половина второго ночи.        На балконе, словно давая знак, слышатся шаги — снова Кот.        Но Маринетт не желает выходить.