bifurcation

      Голова у Адриана тяжелая и пустая. Ни одной целостной мысли.       Под ним лежит Маринетт, смущенно улыбаясь и обнимая за шею. Он утыкается в ее ключицу, шумно вдыхая специфичный запах ее тела и каких-то приторных цветочных духов.       Не важно. Он все равно невыносимо возбуждающий.       Такие знакомые изгибы, которые оказались не столь идеальными, как он их видел раньше. Но его не смущали ни неровный пресс ни тонкие беловатые растяжки на ее бедрах, хоть ранее это и было обтянуто плотным красным костюмом.       Адриан целует ее мокро: захватывает верхнюю губу, ощущая как сильно и страстно Маринетт затягивает его нижнюю, касается языком; слюны выделяется много, словно он голоден. Светлые волосы, переливаясь в лунном свете, спадают на ее закрытые глаза. Маринетт сжимает рукой подушку, когда он скользит языком по верхнему ряду ее зубов.       Медленно.       Когда он касается тонкой кожи под ее коленями, Маринетт вскидывает голову, открывая шею. Артерии на шее ощутимо выделяются, ямки у ключиц становятся глубже. Темнота комнаты обволакивает ее напряженные плечи, лунный свет падает на все выпирающие кости и выделяющиеся вены. Адриан аккуратно проходится ладонью по бедру к талии, нежно царапая обветренными губами белоснежно-серую шею и касаясь кончиком носа сонной артерии.       Грудь высоко вздымается от глубоких напряженных вдохов. Рука, сплетенная с ним пальцами, непроизвольно подрагивает, отчего он, словно пытаясь удержать на месте, крепко сжимает ее.       Пальцы правой руки  очерчивают круг вокруг нежной кожи входа во влагалище, пачкаются в прозрачной смазке и медленно проникают внутрь, едва касаясь верхней стенки.       Маринетт бьет холодная дрожь, но ей жарко. Сердце громко стучит в ушах, пальцы на ногах сжимаются от нахлынувшего тепла, переходящего от живота вверх до шеи.       Уши закладывает, когда он нежно растягивает стенки, раздвигая пальцы внутри ее. Не очень приятно, но от возбуждения она не обращает внимания на это, подаваясь к нему ближе и прижимаясь оголенной грудью к его, затвердевшими сосками касаясь разгоряченной чувствительной кожи.       Адриан чувствует, как воздух обжигает холодом легкие. Руку сводит от нежестких фрикций. Но его это мало волнует: важнее слышать ее громкое дыхание, чувствовать впивающиеся в его плечи короткие ногти, видеть зажмуренные глаза и растрепанные черные волосы.       Он не торопит события.       Адриану кажется, словно на ней промелькнула красная маска, отчего он почти что останавливается. Подсознание нахально шутит над ним, заставляя буквально видеть в ней Ледибаг. Он больше не рассматривает ее лицо, боясь вновь увидеть свой собственный кошмар, но когда Маринетт втягивает его в поцелуй со вкусом малинового бальзама для губ, он не может закрыть глаза, удивляясь резкости, открывает их еще шире, исследуя взглядом каждую ресницу. Она кусает его губы в грубоватой нетерпеливой манере, порой перебарщивая, отчего Адриан непроизвольно сжимает губы и отводит голову назад. Маринетт не планирует отпускать его, обхватывая руками его голову, и затягивает его губу, приоткрывая рот, чтобы глотнуть больше воздуха.       Адриана пробивает током, когда неожиданно для него Маринетт касается его эрекции через ткань боксеров, как-то нерешительно, проходится подушечками пальцев по резинке его трусов. Она едва дергается, но вида не подает. Не от омерзения, а от чего-то другого, словно рефлекса, и быстро приходит в себя.       Беловатый латекс плотно сидит на члене, не сползая и не утягивая (да Адриан отдал три дня, чтобы научиться максимально правильно и комфортно надевать это изделие). Смазка казалось ему обязательной, и в таких количествах, чтобы можно было утонуть. Он медленно входит в нее, настолько медленно, что Маринетт это раздражает. Она впивается в его спину, обхватывает его бедра ногами и кусает в плечо.       — Все в порядке?       — Нет, ты слишком острожничаешь       Маринетт не острожничает и не медлит, буквально переворачивает его на спину.       Ей плевать, чего он там боится.       На односпальной кровати тяжело спать вдвоем, поэтому он почти не спал. Светать начало в половину пятого, да и задерживаться Адриан не собирался — фотосессию никто не отменял. Он сел на край кровати и закурил, планируя ее не будить, но Маринетт мягко приобняла его за плечи и забрала из рук зажженную сигарету, затягиваясь.       — Нуар такие же курит, — раздраженно сказала она и отдала ему сигарету обратно.       — Бывают же совпадения, — Какая ирония.       Маринетт кивнула и оперлась подбородком на его плечо.       — Уходишь уже?       — Утренняя фотосессия, — он выдохнул синеватый дым и коснулся пальцами ее челюсти. — Можем встретиться вечером, если хочешь.       Они не пересекаются ни вечером, ни завтра, ни через неделю. Адриана пускают к ней в палату только тогда, когда впускают ее одноклассников, знакомых и прочих не слишком близких личностей. Адриан винит себя — «не уследил». С другой же стороны он ведь не знал, что кому-то придет в голову нападать на девочку среди белого дня на глазах у всех? Преступника уже успели заключить под стражу и, насколько Адриану известно, у того были обнаружены какие-то психологические болячки. Но то, что под раздачу попала именно Маринетт, напрягало.       Когда на город напала очередная акума, Нуар думал, что Ледибаг не настолько уж безбашенная, чтобы сбегать из больницы в крайне плохом состоянии навстречу Бражнику. Но она выбежала. И была в крайне плохой форме, несмотря на то, что костюм начал ее лечить, — у нее было мало сил даже в геройском обличье. Нуар не мог коснуться ее, когда Ледибаг прижала его за шею к стене, сыпля ругательствами и обвинениями.       — Я правда присматривал за ней! — Кот старался вырваться хотя бы для того, чтобы остановить акуму, до которой Леди не дала ему даже добежать.       — Не ври мне! — хвостики Ледибаг резко дернулись, когда она, сжимая зубы, мотнула головой, отрицая все его оправдания. — Я вижу ее глазами!       — Я был с ней! Клянусь! — его когти сдавливали алый материал ее костюма — Нуар старался хоть немного ослабить ее руку, дабы вдохнуть больше воздуха. — Я был рядом с ней! Только не в таком виде!       Леди ослабила хватку, и Кот начал порывисто дышать, уже надеясь на свободу, как вдруг она сжала его шею с новой силой.       — Ну ты и мудак!       — Че-чего? — хрипя и сжимая от боли зубы, выдохнул он.       — Мудак, который настолько хотел меня трахнуть, что обесчестил ее! А я ведь думала, что с Адрианом она счастлива! Надеялась, что хоть ей в чем-то будет хорошо! А он оказывается тот еще…!       — А-акума! — визги стали слышны совсем рядом, и Леди наконец отпустила его, побежав к акуманизированному.       На языке вертелось нечто вроде «Я люблю ее» или «полюбил» или… «Я люблю обе твои личности»? Звучало глупо и. поздно: акуманизированный уже пробил ее насквозь черным наростом на плече.       Кот не помнит, как уничтожил его и акуму, — то ли со злости бил катаклизмом наотмашь, то ли вгрызался в него зубами и кошачьими когтями, то ли сам бражник отпустил акуму: он наугад ломал все что есть на акуманизированном, от гнева и страха скорость движения увеличилась в разы, от чего тот даже не успевал сопротивляться. Катаклизм сжег бабочку, не оставив даже горстки пепла.       Нуар надеялся, молился всем возможным богам, чтобы костюм спас ее, чтобы она осталась жива. Ледибаг бездвижным телом висела на его руках, не подавая признаков жизни; через костюм не ощущалось ни дыхания, ни биения пульса, а сережки размеренно пищали, ощущаясь в голове Кота как звонкие удары по медной тарелке.       Когда он прыгнул в один из переулков, зияющая дыра на ней затянулась, но это вряд ли означало бы, что все внутренние органы целы. Как только трансформация спала, Нуар впервые в жизни увидел квами божьей коровки, сначала не совсем понимая кто это — ведь у Маринетт не было квами!       Тикки изнеможённо рухнула на асфальт, едва подрагивая. Нуар аккуратно уложил квами в карман больничной одежды, что была на Маринетт, — ее нужно было доставить в палату до того как перестанет светиться кольцо.       Персонал, видимо, еще не успел заметить сбежавшую из палаты пациентку, поэтому Кот остался не при делах, и по крайней мере, не пришлось объяснять откуда на его руках девушка.       На следующий день Маринетт очнулась. Помня абсолютно все. Когда Адриан зашел в ее палату, неловко переминаясь, она даже не взглянула не него.       — Как такому подонку вообще дали камень…       — Я этого не просил.       — Бражник узнал о раздвоении и пытался вытащить камень, убив меня, — Маринетт сжимала белое больничное одеяло, глубоко дыша. — Наверное, стоит тебя все-таки поблагодарить, что я осталась жива, хотя после того как я разочаровалась в тебе, я предпочла бы…       — Чтобы у тебя не было такого напарника, как я? — Адриан сжал зубы. — Ну раз ты теперь «целая», то я тебе больше не нужен: забирай мой камень и я уйду.       — Вечно ты все сам додумываешь, я вовсе не это имела в виду, — она вздохнула, закатив глаза, — Я бы предпочла не быть живой.       — Я любил тебя всю, а не хотел использовать.       — Тогда бы ты и сейчас сказал бы «люблю», а не в прошедшем времени!       — Сейчас я просто люблю тебя.       — Я не могу забрать твой камень, кому как ни тебе понимать, что раз мою личность знает Бражник, то в одиночку не справиться.       — Я не помощник в этом, ведь ты знаешь мою личность, а значит он легко выпытает ее у тебя, в итоге оба попадем под удар. Тебе стоит найти другого человека.       — Я передам оба камня другим людям. Останусь также хранителем, а сережки и кольцо передадим другим. Но… ты ничего не вспомнишь. Ни меня, ни талисманов — совершенно ничего.       — Жить будешь проще, да. Выйдешь из больницы, я помогу найти следующих носителей и отдам свой камень тебе.       Кот готовится забыть последние три года. Буквально в последний раз он находится в геройской форме, далеко от дома, чтобы не быть под вечным надзором. Нуар сидит на черепице крыши, зажигая любимые сигареты, которые он курит последний раз — впрочем о своей никотиновой зависимости ему тоже суждено забыть, ведь у «Адриана-вечно-дома-с-охраной» зависимости нет. Он не плачет, но напиться хочется.       Когда они нашли новых носителей, Адриан снял кольцо передавая Маринетт.       — Я отказываюсь от силы, — четко произнес он. Плагг, летающий возле его лица, ушел в кольцо нечленораздельно бубня что-то и хныча. Маринетт смотрела на него едва ли не плача. Неужели он чувствовал то же самое, когда она была не собой? Вот, несколько секунд и Адриан спросит: «Что за костюм?» или «О, тебя показывали по телевизору!». Она ждет этих вопросов, ждет своих ответов на них.       — О, Маринетт, что ты здесь делаешь? — Адриан мягко улыбнулся и обнял ее за плечи. — Очень странно, что мы здесь увиделись, я ведь еще не сказал отцу, что мы встречаемся, он не мог меня отпустить.       Он осмотрел переулок, не понимая, что он здесь делает тоже. И он не видел на ней красного спандекса, словно смотрел сквозь него.       — А… Я… Эм… Я прошла через охрану и вытянула тебя… погулять! Да, погулять, вот, — ее пухлые щеки покрылись румянцем. — Мы здесь спрятались о-от… от папарацци. А потом тебе позвонил отец, и ты направился домой, ты что, не помнишь?       — Н-нет, я помню только что люблю тебя.       Маринетт стремительно краснела. Он не должен был помнить абсолютно ничего и этого — тоже. И Маринетт не ожидала что ей придется решать новую проблему: если Адриан помнит все кусками, то это может привести к недопониманию как минимум.       Камни были благополучно переданы. Маринетт удостоверилась, что ни у кого не возникло проблем с целостностью личности.       Маринетт 17 лет, и она официально перестала быть Ледибаг, как только новую показали в новостях.       Адриану 18, и он ничего не знает о героях.       — А знаешь, еще я помню что ты была в каком-то красном костюме когда-то, такая красивая, только куда он делся…?