5.20

      Янтарный превосходно переливается в атмосфере черных оттенков клуба, куда вновь и вновь продолжает приводить ее память и вечная скука, ставшая навсегда ей единственным и верным другом. Алкоголь кипятком обжигает остатки мягких тканей горла, обволакивая сознание туманом и одновременно извращая тощие остатки понимания понятия жизни и ее сакральных смыслов. И хоть известно, что все теряет рано или поздно всякое свое значение, но девушка, чьи бесподобно оливкового цвета глаза лениво и мертвенно безразлично бродили по криво испещренным узорам на ковре ее вип-номера, свой путь и его конечную цель потеряла давно; единственным, что все ещё продолжало питать ее маленькое пламя в тесной душе, оставался долг перед почившим мир отцом и кланом, с кончиной своего предводителя который стал молодой особе ценной золотой клеткой, что за маской блестящей изящности таила беспросветное безнадежье и бездонную несвободу.       Кейс не винила семью за судьбу, что те невольно ей уготовили; ну кто ж знал, что в очередной перестрелке, смешивая густую кровь на мраморном полу их семейного гнезда, полягут и ее отец, и мать, и двое братьев-близнецов, недавно споривших с родителями о торговых точках, что должны были достаться им в наследство; что закроют глаза все те, кто некогда были ей опорой и визитной карточкой на каждой ковровой дорожке Ежегодных собраний — клан Мерфи был и остается по сей день одним из самых могущественных и глубоко почитаемых семей мира сего. И заимел он столь высокий и серьезный статус в обществе не столько благодаря обширной карте наркоторговых точек (хотя львиная доля была и на них), сколько значительному своему влиянию на власть имущих: иметь дело с кланом Мерфи решались далеко немногие, ибо сия семья что пороховая бочка — взорвется или нет узнаешь уже взлетев.       Кейс нравилось быть в центре внимания. С детства ее приучили держать голову прямо и смотреть на всех вокруг с той высоты, откуда и полагалось смотреть одной из наследниц наркоимперии двадцать первого века; и хотя бизнес отца ее интересовал в самую последнюю очередь (в отличие от приемов, куда их милостиво приглашали каждую неделю), но мысль, отчего именно ей и ее семье кланяются в ноги, не покидала ее, и вместе с радостью приносила неизбежное разочарование — вскоре на правах владелицы вместе с братьями она разделит трон его основателя.       Громко пробило полночь. Кейс отвлеклась от янтаря в стакане и посмотрела на две стрелки под бронзу, что сошлись в одной точке. Впереди ещё один бездарный день, который сменит не менее бесполезная и больная воспоминаниями ночь, и так будет на протяжении... а какого времени? Девушка не хотела думать о будущем, ибо даже настоящего у нее не было. Одна лишь бессмысленность и пустота.       Ее не бросали. Хотя нет... самый сильный удар нанесла ей ее же семья. А Кейс лишь пожалели; пожалели, потому что не видели опасности в маленькой девочке в платьице на фижме и с двумя милыми бантиками по бокам ее крохотной головки; пожалели как наставление будущим поколениям — высоко взлетать есть низко и больно падать; падать настолько низко, что Кейс до сих пор так и не оправилась, так и не встала с колен и праха ее дорогих родителей и горячо любимых братьев. Данный урок, прошедший без недели десять лет назад, усвоили все, и даже те кланы, что наркоточек не имели и торговали преимущественно контрабандным оружием. И пускай господин Мерфи давно почил памятью темной весь бандитский мир, но молва о его дочери и ее не безбедном (хотя и бестолковом) существовании ходит до сих пор. Каждый клан пытался урвать кусочек чужого, долгие годы наживаемого, «счастья», но Кейс — та самая маленькая глупенькая Кейс без будущего, но с блестящим семейным прошлым — долгие годы вместе с доверенным лицом отца защищала свою территорию и свое право на дальнейшее существование; и, выиграв время от нападок со стороны власть имущих (что яро активизировали свои силы, которые долгое время подавлялись господином Мерфи) и множества других мелких шавок (Кейс поморщилась — то ли горький виски уж очень сильно дал по горлу, то ли неприятные воспоминания о прошлых неприятелях ударили в голову), а также получив возможность вернуть былое могущество, пролетели мимо незамеченными. Все старания Кейс и теперь ее помощника, обернулись крахом: трещина одиночества и несправедливости мира очень глубоко врезалась и в сердце, и в разум девушки, отчего та последние года два, оккупировав вниманием небольшой ночной клуб в бескрайних далях огней Лос-Анджелеса, прожигала время и организм алкоголем и беспорядочными утехами. Принося короткое наслаждения, те затухали также быстро, как и рождались, Кейс ощущала себя горящей свечой, чей фитиль постоянно кто-то подрезал (то ли сама она, то ли судьба — девушка сама себе врала, что пытается найти ответ на этот вопрос), не давая разжечься ему полностью.       — Бельгийские вафли.       И в третий раз за вечер Кейс отвлеклась. В дверях, с обычным уже и приевшимся осуждающим взглядом темно-серых с пятнами голубого глаз, стоял поверенный отца — человек, которому девушка доверяла больше, чем самой себе (разве можно доверять тому, кто предал?), и который приносил ту малую каплю защиты и облегчения, которые ранее с лихвой приносили Кейс ее семья.       — Что?       — Бельгийские вафли остыли.       Кейс посмотрела на стол, на тарелку и только в конце на две одинокие вафельки, чьи бока, пропитавшиеся горьким, некогда горячим жидким шоколадом, теперь уже покрылись твердой коркой.       — Похожи на кирпич... но я ведь не буду есть кирпич, верно?       Александр со временем привык к глупым вопросам своей, теперь уже главной, спутницы жизни. Он и забыл наверное дуло пистолета у виска, ранение, полученное за отца Кейс, страх девочки напротив: ее слезы, ее крики, ее падение. Он забыл все, помня одно лишь: «не предам»; вот только что Александр не предаст — клан Мерфи или последнюю его наследницу — сам мужчина точно не знал и вряд ли когда-либо теперь осмелится ответить; ведь неважна причина, ибо в любом случае жизнь его и плоть его не так дороги стали, как преступный мир, который буквально прошлым вечером пытался он избежать.       — Принеси другие.       — Госпожа Мерфи, я не официант. Да и в рабы ваши не нанимался.       — Тогда кто же ты?       Кейс ненавидела, когда на ее пьяную голову Александр начинал спорить. Она прекрасно помнила день, когда приспешники отца, заламывая руки и выворачивая белоснежную тонкую шею, волокли по гостиной их особняка молодого, совсем не видевшего белый свет, парня лет девятнадцати с мохнатой русой шевелюрой и тонкими длинными пальцами, что в костяшках избиты были в кровь. Помнит, как тот из года в год противился службе отцу, хотя, волей или неволей — сама Кейс не знала — именно Алекс все задания выполнял блестяще и успешно двигался к самому дорогому месту главы клана — к его доверию. Помнит теплые руки, что успокаивали, и ледяной взгляд, что отрезвлял, когда рядом не стало самых близких Кейс людей. Она помнит все, кроме одного: момента, когда удачно саму себя потеряла.       — Я тот, кому не повезло в жизни. Не повезло раз и навсегда.       Александр врал. Но признаться в этом ни молодой госпоже, ни себе не собирался.       — Я здесь по другому вопросу.       Присев на корточки, мужчина выудил из мини-бара порционную бутылочку элитного коньяка и, уже заранее скорчив лицо, выпил содержимое до последней капли. Кейс молча наблюдала, ибо янтарный и горько-темно-шоколадный стали теперь ее любимыми завораживающими цветами.       — Господин Кан.       Очередь морщиться девушке. Несмотря на то, что саму себя отдала в вещные отношения два года назад, утверждая, что станет легче, малейшее упоминание господина Кана в разговоре — главы второй, а теперь уже первой, главенствующей на континентальной карте, семьи — заставляет сердце невольно и противно сжиматься в тугой комок и громко-громко биться о стенки грудины. Трещина в душе дала о себе знать и в рассудке — сдавшись, Кейс добровольно передала в руки господина Кана на неопределенный срок пользования все наркоточки и человеческие, преданные ей, жизни в обмен на свое спокойствие и благополучие. И если под спокойствием считать мертвый образ жизни, то его она получила сполна; в отличие от благополучия, которое сменилось бесконтрольным давлением («только ли моральным?») со стороны не столь господина Кана, сколько его клана. Отчего сейчас девушка, допивая третий стакан и с громким стуком отставляя его на край дубового стола, с усталостью смотрела в дальний угол комнаты и пыталась сосредоточиться. «И что ему вновь нужно?»       — И?       — Если бы знал, что после «и».       Кейс давно не носила платьев, но привычка оправлять его полы и складки осталась: встав с лёгким вздохом с дивана, стряхнула с джинс невидимую пыль и, не услышав привычного с далёкого детства шороха тяжёлой ткани, нелепо уставилась на Александра, что уже в ожидании приоткрывал перед ней дверь.       — Ну, что ж... вот сейчас и узнаем.       Огни Лос-Анджелеса проносились в вихре мимо через толстое стекло Майбаха, которые со светлой грустью встречала и будто обнимала ледяными глазами Кейс. Месяц, проведенный в Сеуле, ничего, кроме дыр в груди, после себя не оставил: шикарные приемы более не приносили наслаждения, а низкие поклоны, оставшиеся у всех как отдаленная привычка (словно те множественные платья в шкафу девушки), были мерзки и встречались госпожой Мерфи чёрствым сердцем. И быть может дело совершенно не в месте на карте, не в приемах и бликах бриллиантовых колье в шикарных гостиных, а в человеке; но сейчас, полностью опустошенная и разбитая, Кейс чувствовала с лёгким океаническим ветром, залетающим в салон, если не счастье, то хотя бы что-то, схожее с умиротворением. Девушке казалось, что вот сейчас, именно в момент, когда резина подмяла под себя мелкий гравий, а в болотных глазах вновь нежно, но отстранено, мелькнула улыбка статуи Венеры, отчего-то все встало на свои места: привычные речи, обыденные жесты, холодность взглядов. То, отчего Кейс убегала, теперь приносит ей некое спокойствие и ощущение земли под ногами, хотя сама девушка уже давно оторвана от этой реальности.       — Добро пожаловать, госпожа Мерфи. Господин Кан ожидает Вас в своем кабинете. Мистер Малковец, прошу остаться...       — Теперь ты решаешь, кому остаться здесь, а кому пройти?       Дворецкий неловко потупил взгляд. Кейс удовлетворительно хмыкнула и, оставляя после себя лишь пустоту, прошла к широкой лестнице, с задумчивостью остановившись на первой ступени. Александр же, холодно пройдясь глазами по бронзовой макушке, двинулся к девушке, что с неохотой и диким желанием сбежать из этого золота и гобеленов медленно поднималась наверх.       — Волнуетесь?       Кейс ответила молчанием. «Я уже ничего не чувствую. Хотя порой хочется».       Она никогда не стучалась. Зачем, если ее уже ожидали? Для чего, если именно она была нужна миру, а не ей хоть что-то или кто-то в жизни?       Кейс ненавидела этот кабинет; как минимум, за глаза напротив, что встречали каждый раз ее с ноткой раздражения и брезгливости. Господин Кан терпеть девушку не мог; что, впрочем, встречалось аналогичной ответной волной: Кейс автоматически становилась выше, сильнее и будто решимее в своих словах и действиях; она не хотела своим бессилием позорить славу великой семьи.       — Здравствуйте, Кейс.       — Здравствуйте, господин Кан. И к чему же такая срочность?       — Отвлек от важного дела?       Кейс демонстративно закинула ногу на ногу и выудила из кармана последнюю сигарету. Обычно девушка не курит — дым больно обжигает горло, но щекотку в груди можно потерпеть ради гнева и красных бликов в черных зорких глазах — господин Кан терпеть не мог запах табака.       — Какие уж важные дела... так... мелочи жизни.       — Позвольте тогда немного дополнить Ваши мелочи своими.       Кейс вальяжно махнула рукой, позволяя. Девушка знала, что, несмотря на добровольную временную передачу теперь уже ее владений и полномочий, по статусу она оставалась и будет оставаться до самой своей смерти выше всей семьи Кан, отчего вела себя раскованно и смело. И плевать девушка хотела на злобный ненавистный взгляд — пока в рукаве ее пиджака есть козырь, никто и слова наперекор ее сказать ей не посмеет.       — Клан О'Коннелл. Слышали о таком?       Кейс пожала плечами. Ей была знакома эта фамилия ещё с детства, ибо господин Мерфи довольно часто имел возможность лицезреть ещё некогда живого и в здравии господина О'Коннелла и всю его небольшую чету; но после преждевременной и внезапной кончины главы и его прелестной жены Мэгги, чей светлый лик навсегда отпечатался в памяти Кейс, более девушка о клане не слышала: ни о приемном сыне Финнеасе, ни о милой дочурке Билли, которую та видела мимолётно лет двенадцать назад на очередном Ежегодном собрании кланов, ни о торговых точках, которых, на ряду с точками клана Мерфи, было немало; ничего.       — Сейчас очень на слуху. Клан набирает обороты, верно?       — Да, новая глава клана резко активизировала свои силы, — господин Кан нахмурился, — которых оказалось очень даже достаточно. Настолько достаточно, чтобы поравняться с моим кланом силой.       Кейс в лёгком недоумении приподняла брови, и господин Кан опомнился.       — С нашими кланами. Но, в любом случае, дело не в этом.       — Тогда в чем, господин Кан? Клан О'Коннелл двигает Ваши точки на карте, но не мои. Да, не удивляйтесь, господин Кан, я все также продолжаю интересоваться делами клана. Александр верно предоставляет мне всю нужную информацию, отчего дезориентировать меня у Вас не получится.       Господин Кан поправил галстук и нервно прошёлся кончиками пальцев по лежащим перед ним бумагам. С каждым разом эта девчонка бесила его все больше и больше, но ресурсы и главная большая загадка клана Мерфи, которую те хранили как зеницу ока, стояли для мужчины в большем приоритете, нежели общая неприязнь его и клана в целом к особе на диване. Господин Кан быстро оправился, невозмутимо поднял на миг опущенные глаза к Кейс и продолжил.       — Верно. Но никто не знает, на что способен клан О'Коннелл. Сегодня он яро забирает мою территорию на карте, а завтра Вашу и Вашей семьи.       Кейс еле заметно поморщилась. Господин Кан очень ловко задел ее самую больную точку, отчего девушка неволей стала слегка сама волноваться; а ведь и правда, что мешает О'Коннеллам после территории Кана покуситься на карту Мерфи?       — И что Вы предлагаете?       Мужчина радостно улыбнулся. Девочка как кукла повиновалась ловким манипуляциям хорошего кукловода.       — Глава О'Коннелл желает подписать с нами мировую.       — Перейти под Ваше покровительство?       Господин Кан грустно ухмыльнулся. Кейс, живя много лет под одной крышей с членами самой могущественной преступной семьи (одновременно являясь одной из них), знала наизусть мечту любого главы абсолютно каждого клана — завладеть всем миром. Ее отец был не исключением; бывший глава О'Коннелл был не исключением; и господин Кан им не будет. Оттого то и грустно ему, и больно ему, что ещё не все преклонили колени перед его темным ликом; даже наоборот: неизвестный, но видимо уже сошедший с рельс ума председатель клана О'Коннелл покусился на золотые его территории.       — К сожалению, но нет. Глава О'Коннелл предложил иную идею, а именно создать некую систему сдержек и противовесов.       — Как показывает практика, коррупция подминает под себя все. Даже в реальной власти данная система имеет малый вес; что в прошлом, что в настоящем и, видимо, в будущем тоже. Что уж говорить о мире преступности и бандитизма?       Кейс с каждой минутой становилось тревожно. Ей не нравился тон, с каким ей преподносил информацию глава Кан, не нравилась в принципе затея, связанная с подписанием договора с семьёй О'Коннелл. Да и вообще она уже очень сильно жалела, что пошла два года назад на мировую: спокойствия не прибавилось, а страх за клан усиливался с каждым днём.       Да, господин Кан был прав. Как бы не хотела и не противилась этой мысли, но утверждать, что клан О'Коннелл завтра не накинется, как стая голодных собак, на ее торговые точки, не могла. Совместные дела ее отца и господина О'Коннелла давно канули в лету; теперь жестокое настоящее, где плевать кто хотел на прошлые договоры и мирные подписания.       Кейс нервно посмотрела на Александра. Тому тоже не нравилась идея мировой, отчего он с трепетом и неизвестной ему ненавистью ждал продолжения речи господина Кана. Еле сдерживая пальцы, чтобы те не пустились в перебирание рукавов пиджака, верный слуга Мерфи выжидающе поглядывал то на госпожу, что, нетерпеливо подойдя к мини-бару в другом конце кабинета, рассматривала горячительные, то на господина Кана, не менее волнительно смотревший на Кейс.       — И, тем не менее, данная мировая нужна обоим нашим кланам. Ибо...       — Как так получилось, что, несмотря на прибавление в отрядах Ваших моими людьми, Вы все же допустили расширение сил семьи О'Коннелл? Почему моему клану угрожает опасность? В последнее время я не вижу защиты с Вашей стороны. К чему мне Вы, господин Кан, если Вы бесполезны?       Кейс была зла. Впервые за долгое время ее душу обуревает что-то, похожее на человеческие чувства; плевать, что злость — эмоция негативная, но девушка была рада и ей — верный знак, что она ещё не мертва и способна производить на свет что-то мирское.       Господин Кан тяжело вздохнул. Черные глаза наполнились кровью. Его эго и чувство собственного достоинства были глубоко и резко задеты, отчего, сдерживая в глотке крик и глок в сейфе, глава клана бархатно отвечал.       — Я понимаю Ваше раздражение...       — Раздражение? Да я в бешенстве!       Кейс повернулась и из открытой бутылки скотча на ковер вылилось приличное количество жидкости. С элегантной небрежностью девушка облизала пальцы, куда попал напиток, и, слегка угомонившись вместе с попавшей в организм каплей, более спокойно и женственно прошла к окну.       — Я не менее зол. Даже больше, ибо были затронуты мои территории...       — Но пострадали и мои люди. Вы понимаете, что значит быть председателем клана — это не только расширять свои владения и власть, но и защищать всех тех, кто присягнул на верность тебе. Мои люди обещали защищать меня, а я в ответ оберегать их и их семьи. Получается, что я не выполнила своего обещания. Верно?       Господин Кан нетерпеливо встал со стола и со спины подошел к девушке. Несмотря на то, что Кейс, как и любой нормальный человек (ещё один повод думать, что она может причислять себя к человеческому роду) ненавидела, когда даже на сантиметр урезали ее личное пространство, но тем не менее привычно и без лишнего трепета сердца отреагировала на тяжёлое дыхание в затылок и оголенный участок шеи под короткой стрижкой. Александр же, в отличие от своей госпожи, нервно стал постукивать по ковру носком каблука и нетерпеливо вертеть головой из стороны в сторону — от волнения чесался абсолютно каждый участок кожи.       — Это обещание не выполнил я, госпожа Мерфи. Признаю. Отчего сейчас, наверстывая упущенное, так сказать, пытаюсь исправить всю сложившуюся ситуацию. Глава клана О'Коннелл предложил очень занимательную идею.       — И какую же?       — Система сдержек и противовесов работает только в том случае, если субъекты равны в правах и обязанностях. Мы должны поравняться с кланом О'Коннелл также, как и они должны нам уступить долю своих действий. В таком случае, глава клана О'Коннелл предлагает породниться.       — В каком плане?       Кейс всматривалась в глубокую непроглядную ночь за окном, на верхушки девственных елей, что за множество лет невмешательства в их жизнь добрались до самых туч. Девушке хотелось бы нервничать, хотелось бы переживать (лишь маленький комок нервов трепетал при мысли, сколько своих людей она не смогла уберечь), хотелось бы быть заинтересованной. Но... все уже отошло на второй план; осталась только полбутылка скотча, горячее ожидание и три с половиной часа до очередного рассвета.       — Финнеас — приемный сын господина О'Коннелла. И вы, госпожа Мерфи.       Кейс медленно перевела взгляд с огней в саду и улыбки Венеры на серьезные, острые, черные глаза господина Кана.       — И?       — Брачный договор.       — Не бывать этому, — с бархатной злобой в голосе проговорил Александр.       Кейс пронзительно изо плеча посмотрела на верного помощника, что, собрав все силы и негатив в кулак, пытался сдержать себя.       — Капхп, забавно. Ничего глупее ещё не слышала.       — Просто подумайте: мы сможем влиять на политику О'Коннелл изнутри, не силовыми методами и не проливая кровь. Путь к нашему могуществу открыла сама глава О'Коннелл.       — Вы прекрасно знаете, господин Кан, — Кейс отставила бутылку на стол и жестом указала Александру взять ее брошенную на кресло у двери косуху, — что меня давно уже не интересует величие. Я хочу спокойствия для себя и для своего клана. Я доверила Вам все; в ответ Вы дали мне ничего.       — Прошу подумать Вас о предложенной главой О'Коннелл идее.       — О'Коннеллы — Ваша проблема. Теперь уже только Ваша. Подготовьте на понедельник договор об отмене нашего с Вами соглашения. Я выхожу из коалиции.       — В таком случае конец неминуем. Не только мой, но и Ваш. И все дело, что отстраивали Вы на протяжении десяти лет и Ваши предки, будет погублено только одним Вашим безрассудством.       И, несмотря на эйфорию, что получала Кейс от каждого вылетевшего злобного слова из уст господина Кана, она печально вздохнула. Семья... теперь балласт ее каждому шагу и действию.       — Я жертвую...       — Ради клана. Ради благого дела, госпожа Мерфи.       — Но чем же жертвуете Вы?       — Своим спокойствием. Этот шаг сплошной риск для меня тоже. С одной стороны Вы как возможность подобраться ближе к сердцу семьи О'Коннелл; с другой бомба, на которой могу подорваться я и дело моего клана в случае, если Вы решитесь предать меня.       — Вы настолько мне доверяете?       Кейс едко ухмыльнулась. Через отражение в окне она видела смущение и волнение господина Кана. А ведь на самом деле, кто пострадает больше от этого «брака»: Кейс ли или клан Кан? «Умно, глава О'Коннелл, умно. Посеять раздор и беспокойство, не марая при этом руки в крови. Превосходно!» И пока Кейс восхищалась, теперь глава Кан сомневался в надёжности договора, предложенном О'Коннелл. Терять льва в обмен на гиену? Кахп, разобраться бы, кто из них лев.       — Я доверяю Вам настолько, сколько сам себе позволяю.       Девушка решительно развернулась. При ее достаточно низком росте все равно казалось, что глаза ее смотрят с самых высших пиков гор. Александр настороженно посмотрел на хозяйку: ему совершенно не нравилась улыбка на ее лице. И, не успев вымолвить хоть какого-то отрезвляющего слова, услышал из уст госпожи:       — В таком случае, я согласна. Опасные времена требуют не менее рисковых и решительных мер.       Захватив в качестве награды виски, девушка помчалась вон из дома. Ей хотелось забыться.       «Какие приключения принесет завтрашний день?»

***

      Финнеас терпеть не мог этот дом. Несмотря на новые белоснежные ковры, шикарные гардины и восстановленную под прежнюю люстру в три этажа, парню все ещё мерещилась кровь на стенах и парадной лестнице, стоны, доносящиеся буквально из каждого уголка дома; жуткий смех сестры, чей разум помутился тем самым жутким вечером и слетает все чаще и чаще с катушек здравия и спокойствия.       — F60.3.       Последнее, что слышал Финнеас о Билли, отправляя в лечебницу девочку после самых страшных в ее жизни суток.       — F60.3 и F22.8.       Первое, что услышал Финнеас о Билли, забирая четыре года назад ее домой. И теперь вечным его спутником стала уже давно не безобидная сестрёнка, а та, что ночами не спит, балуется в приступе неконтролируемой агрессии "колумбийским" галстуком и чаще обычного смеётся, а после плачет, вновь и вновь видя перед собой галлюцинации того вечера, когда на некогда светлых океанических глазах жестоко убили ее родных. Нож у белой кожи девочки — не успевают перерезать, ибо верные люди клана оккупируют территорию особняка вовремя. И, как резко и высоко поднялась волна, так неожиданно и жестоко с плеском пала на мраморный пол; Билли спасена от врагов извне, но внутри ее душу до сих пор терзают недуги и порывы бессилия, смешиваясь с неконтролируемыми приступами злости, что успешно продолжают двигать клан на первые места власти и всемогущества. Но сейчас — Финнеас прекрасно слышит — его сестрёнка в кабинете разряжается диким смехом, круша уже третью вазу из китайского элитного фарфора (Финн обещает себе больше никогда их не покупать, но любовь Мэгги, что стала ему матерью, к дорогому интерьеру берет верх — завтра закажет у коллекционеров новую).       Без стука входит в кабинет в момент, когда резко все стихает и Билли обессиленная скатывается по стенке на пол. Перед ее глазами изящный фарфор складывается в испуганное и бледное лицо матери, что опадает на руки бандита, три раза пырнувшего ее под ребра. Обессиленный крик отца наполняет ушные раковины диким шумом; Билли скоро сойдёт с ума от картины, что прокручивается в голове снова и снова, снова и снова, снова и...       — Госпожа О'Коннелл?       Финнеас не может звать ее по-другому. И хоть в сердце он искренне продолжал любить некогда озорную и беспечную младшую сестренку, на деле же люто ненавидел ее за те методы, что Билли выдвинула как основные в ведении политики клана.       Билли откликается. Медленно вглядывается в успевшие потерять для нее ясность черты приемного брата и глупо улыбается.       — Финнеас. А я все ждала и ждала тебя. Наконец ты пришел.       Неловко девушка с колен встаёт на ноги, отряхивает брюки от мелкой фарфоровой крошки и проходит к креслу. Стоит ягодицам ощутить под собой теплоту слоновой кожи, как тут же выражение лица Билли меняется: одна личность приходит на смену другой. Черные, как уголь глаза, становятся злее, улыбка искажается, а все тело становится напряжённым и как заведенная пружина крепким. Финнеас пугается подобных перемен, ибо из маленькой хрупкой девочки выходит совершенно иной человек: сумасшедший, жаждущий крови, мстительный. Тонкий шрам на шее выглядит угрожающе, как и Билли, что, закинув ногу на ногу, с удовольствием затянулась тонкой сигареткой.       — Есть дело.       Она не любит заходить издалека; по крайней мере та из ее личностей, что сейчас, с упоением разглядывая брата с головы до ног, мерно курила, собираясь выговорить новую партию слов после дымка.       — Клан Кан.       — Никак не угомонится? Кажется, мы дали ему понять, что дела с нами плохи. Побережье Чемульпо не стало для него уроком?       Билли забавно поморщила носик и откинула назад спутавшиеся локоны. Финнеас раньше с любовью перебирал их и наслаждался запахом полевых цветов, что лепестками застревали в светло-русых волосах девочки; сейчас же они черные, как крыло ворона, только отталкивали, а присущая им генетикой густота добавляла некоего страха — словно сети паука затягивают жертв, откуда после им уже никогда не выбраться.       — Видимо, нет. Но я решила поступить в обход. Ты же ведь в курсе, что к клану Кан ещё два года назад примкнул клан Мерфи? Решили убежище себе найти.       — Ежегодное собрание в тот год бунтовало.       — Именно. Все были против их слияния, считая, что с подписанием соглашения между ними всем остальным кланам придет неминуемая гибель.       — Все, кроме тебя?       Билли разразилась смехом. За холодной маской Финна скрывались мурашки по спине, которые люто бегали волнами взад-вперед, стоило девушке подбавить хохота в голос.       — Они ненавидят друг друга, — смех сошел на «нет», а улыбка перешла в разряд оскала.       Финн невидимо вздохнул: маски на сестре сменялись слишком быстро, к этому бешеному темпу он никогда не мог и вряд ли сможет привыкнуть.       — Тогда...       — Разлад между предводителями двух сильнейших кланов... как тебе идея?       Финнеас молчал. Лезть в чужую политику он не хотел; да и в целом, быть правой рукой главы клана О'Коннелл не желал. Но родственные связи... глубоко в душе парень жалел, что он их с Билли имеет.       — Каким образом?       — Ты должен подписать это. С твоей подписью документ отправится на подписание в клан Кан. Дальше клану Мерфи. А после все будет решено.       Небрежно тонкий лист полетел по столу прямиком в ладони Финнеаса, что с любопытством и неким беспокойством стал вчитываться в буквы на бумаге. Волнение его оправдалось.       — Брак между предводителями клана О'Коннелл и Мерфи? То есть, меня и госпожи Кейс?       Билли стало скучно. На завтра запланирован поход на склады клана Брит, где девушка собиралась показать свое истинное личико, что давно не показывала свету; применять холодное оружие и силу ей нравилось больше, нежели все эти подписания, соглашения, договоры. Если бы не серьезность дела, то с лёгкой душой передала бы бразды правления своему юристу. Но сейчас... сие мирное соглашение, что ходьба по тонкому льду: дойдешь до противоположного берега или нет — не узнаешь до тех пор, пока нога не коснется земли.       — Ты имеешь что-то против?       — Нет, но...       — В таком случае отлично. Подписывай и собирай отряд в завтрашний поход. Я не хочу долго возиться с этой волокитой.       Накинув небрежно на плечи пиджак и поправив короткий галстук, шикарная и внушающая страх Билли направилась к выходу.       — Почему ты так беспечно относишься к моей жизни? Почему распоряжаешься ею так... жестоко? — Финн с грустью уставился в хрупкую спину сестры. — Тебе совсем плевать на меня и мои желания?       Билли тяжело вздохнула. Беспощадная улыбка и черная бахрома трепыхающих ресниц не вызывали доверия: в глазах не было жалости, не было возможности повернуть назад ее решения и слова, что принимались ею интуитивно.       — Потому что я Билли Айлиш Пайрет Берд О'Коннелл — глава клана О'Коннелл, дочь Патрика О'Коннелла и его жены Мэгги Берд. Все, что когда-либо было завоёвано и приобретено моим отцом, теперь с его кончиной стало моим. Все люди, что присягнули на верность, мои и подчиняются только мне. Потому что твоя жизнь в моих руках. Потому что я истинная наследница семьи О'Коннелл, а ты прислужник. Ты одна из немногих кукол, что я ещё бережно охраняю и с трепетом избираю ей учесть. Потому что я — госпожа О'Коннелл, и этим все сказано.       Билли твердо смотрела на трясущуюся руку брата, что нехотя подписывала договор, в корне меняющий его жизнь.       «Потому что я — госпожа О'Коннелл», — слова, за которые Финнеас готов был самолично Билли пристрелить.       Мягкая улыбка сотой личности Пайрет — причина, по которой его сердце до сих пор трепещет. Финнеас любит свою маленькую сестрёнку, отчего никогда ее не предаст.       С сегодняшнего вечера он официально помолвлен с госпожой Кейс Ирен Мерфи. Назад пути нет.