5.20

      Он всегда приезжал рано утром — тогда, когда у Билли было светлое настроение. И хотя в последнее время она часто грустила и с клокочущим криком в горле не желала Финна видеть, старший О'Коннелл все же навещал сестру как можно чаще и как можно не навязчивее напоминал ей о ярких моментах из их далёкого детства, которые она с трепетом хранила у сердца и никогда не переставала забывать.       Сегодня он купил ей нежно-персиковые пионы. В прошлый раз Финн отметил, что в комнате Айлиш слишком серо и пусто, отчего, в надежде на ее светлую улыбку, которая та дарила ему теперь очень редко и с неохотой, решил заскочить в цветочный, где милая девушка-флорист Элизабет, с любовью оглаживая лепестки, с трепетом собрала ему заветный букет.       — Господин О'Коннелл, доброе утро! Не ожидали сегодня увидеть Вас так рано.       Финнеас встрепенулся. Стоя спиной к двери кабинета, не заметил, как в комнату тихо вошли.       — Доброе утро! Да вот, — О'Коннелл вертит неловко в руках пышный букет, что средь белых стен слишком вызывающе кричит радостью, — решил порадовать. Как она?       — Молодая госпожа О'Коннелл последние несколько дней пребывает в отличном расположении духа.              — Вот как? — Финнеас облегчённо улыбается и, наконец, присаживается в кресло напротив широкого окна.       Уже май — мир утопает в цвету и жарких лучах лос-анджелесского солнца; идеальное время ехать на пляж — «не предложить ли идею поездки к океану Билли?»              — Да. В последнее время госпожа радует нас своим примерным поведением.       — Доктор Кан...       — Ему повезло меньше. Мисс О'Коннелл удивительно ловко управляется скальпелем.       Старший О'Коннелл ужаснулся. Его лицо тут же побледнело, а ком страха застрял в горле. Нетерпеливо ослабляя узлы галстука, Финнеас пытался стратегически продумать план, как вновь неожиданный порыв агрессии сестрёнки прикрыть.       — Какой ужас! Если я...       — Не стоит, господин О'Коннелл. Не стоит. Доктор Кан понимает, насколько пагубно на госпоже О'Коннелл отразилась болезнь, посему не имеет абсолютно ничего против поступка девочки. Тем более, из-за подобных случаев доктор Кан имеет страховку.       — Если нужны дополнительные расходы...       — Господин О'Коннелл, успокойтесь. Все в порядке.       — А в целом...       — Мы толком не поняли, в чем состояла беда госпожи, из-за чего она и находилась в таком подавленном состоянии. Одна из личностей, что представлялась коротко Билли Айлиш, состояла в отношениях со своим личным... ассистентом, если не изменяет мне память.       — Да, Билли рассказывала мне про нее. Ее звали Венера Реслер и она была русской. Откуда она?       — Практикантка. По обмену заканчивала третий курс психологии в Калифорнийском университете. Практику проходила у нас. Честно говоря, я и подумать не мог, что госпожа ее запомнит. Мисс Реслер была в ее палате лишь раз.       — Так, что произошло?       — Господин О'Коннелл, это нормально, если одна из личностей, что ярко проявляет себя на первых этапах своего развития, вдруг резко затухает. На это даже причины не нужно.       — И все же, доктор...       — Малковец. Александр Малковец.       — И все же, доктор Малковец, Билли не пыталась еще что-то рассказать? Про то, что, возможно, поспособствовало ее разрыву с той личностью и тем образом девушки?       — Нет. Госпожа О'Коннелл после и до вчерашнего дня молчала, но...       Финнеас удивлённо округлил глаза, ожидая продолжения. Доктор Малковец, откинувшись на спинку кресла, с позволения господина О'Коннелла закурил. Работа заведующим отделения не была лёгкой; напротив, таких, как Финн, Александр за день принимал у себя десятки, а посему волнение каждого из посетителей теперь казались ему чем-то обыденным и нормальным — так, рабочая рутина. И, несмотря на мягкую улыбку на молодом лице, глаза доктора Малковеца оставались всегда холодными и отрешенными; пустыми.       — Вчера Билли проявила необычайный для себя поступок: она впервые не кричала. Каждое наше с ней утро начинается с разбора снов и эмоций, которые они ей показывали. В целом, ответ госпожи всегда один и тот же: «я не вижу их, посему ничего не чувствую». И упрекать, собственно, мисс О'Коннелл мне не за что: шизофрения и паранойя вкупе дают удивительный эффект памяти, а именно ее забывчивость и сбивчивость, а расстройство идентичности, соответственно, спутанность сознания. Билли, возможно, и сказала бы что-то, поделилась, но из-за круговорота мыслей, в который затягивают Пайрет ее же выдуманные персонажи, она не может; боится, что слова эти не ее. Боязнь госпожи О'Коннелл ясна, отчего мы более и не трогаем ее, когда видим, что она начинает закипать или ей хочется уже кричать от безысходности.       — А вчера...       Александр развел руками и широко улыбнулся — так добро и светло, словно отец, у которого его дорогое дитя издало свой первый в жизни звук.       — Билли поздоровалась со мной (самая редкая за мою с ней практику редкость) и сказала, что ей приснился чудный сон. Когда я спросил, в чем его сущность, госпожа ответила, что, наконец, впервые и бесповоротно влюбилась. Конечно же (было логично подобное предвидеть), на имя Венеры Реслер мисс не откликнулась, удивлённо спросив, о ком я веду речь.       — Самая яркая галлюцинация...       Доктор Малковец тяжело вздохнул. Несмотря на то, что мужчина прекрасно понимал, как сии действия душевнобольных рассматривают обыватели, все же не любил, когда их именовали галлюцинациями, бреднями или, ещё хуже, сказками. Потому что, собственно, подобное поведение не могло считаться ими: личности Билли не жили сами по себе, а, дивно переплетаясь, роднились с ней настоящей, срастались корнями, чтобы, в конечном итоге, показать миру ту форму Пайрет, в какую она деформировалась после смерти родителей, — отчего, слегка сморщившись и явно негодуя, доктор Малковец прервал господина О'Коннелла:       — Да, образ Венеры находился с госпожой достаточно продолжительное время. С ней были и горести, и самый светлые улыбки, и самые яркие воспоминания. Билли в то время вышла из плена своего собственного сознания и, казалось, жила счастливой и настоящей жизнью. Но у людей с F20 неустойчивая психика и восприятие — личность юной мировой звезды Билли Айлиш пропала, а вместе с ней и ее личный ассистент Венера Реслер. Теперь же госпожа О'Коннелл просит именовать ее неким председателем О'Коннелл — главой клана могущественной наркоторговой семьи О'Коннелл.       Финнеас устало прикрыл глаза и нервно засмеялся. С каждым днём сестрёнка приносила ему все больше и больше поводов для того, чтобы, бросив бизнес и уйдя в отставку с поста генерального директора, посвятить всю свою оставшуюся жизнь ее лечению. Он не мог быть более вдали от Билли, и даже короткие свидания два раза в неделю уже не приносили ту порцию спокойствия, которой хватало Финну для нормального функционирования его нервной системы. Ему казалось, что и сам он тихо и медленно сходит с ума, и ничего уже не может и его кукушку в гнезде разума удержать.       — Господин О'Коннелл...       — Любопытно, что же моя дорогая сестрица придумает завтра? Станет супергероем, переродится в животное или вовсе улетит на луну?       — Господин О'Коннелл...       — Боже! — Крупная слеза не успела сорваться с ресниц, как была уничтожена грубой ладонью мужчины. Он устал; слишком сильно ему хотелось, наконец, закончить муки сестры и свои собственные.       — Господин О'Коннелл, позвольте задать Вам пару вопросов, касающиеся Вас и Вашей семьи.       Финнеас махнул рукой и печально уставился в окно. «Да, вода океана сейчас холодная, но песок на пляже горячий. А та флористка ничего такая была».       — В чем заключался бизнес Вашей семьи?       — Бизнес? Мой отец владел двумя автосалонами, а мама являлась директором художественной галереи в Сан-Франциско. Сейчас я больше занят тем, что мне заведовал покойный мистер О'Коннелл, но в свободное время организую выставки современных художников.       — А Вы никогда не имели...       Финнеас хмыкнул. Он был не глуп, и хоть в кабинете было жарко и рубашка липла к телу, но мозги работали ещё исправно.       — Нет, ни я, ни мой отец не имели дела с наркотиками. Более того, господин О'Коннелл занимался благотворительностью — в банке открыт крупный счёт на фонд, что занимается помощью нуждающимся, вне зависимости от их сферы проблемы. В том числе, в программу входят и наркоманы.       Александр хмыкнул. Лечению более госпожа О'Коннелл не поддавалась, но ее мышление, ее мир и рассуждения влекли доктора Малковеца с каждым днём сильнее и, честно говоря, слегка завидуя доктору Кану, которому досталась сия пациентка, теперь в глубине души радовался, что тот ушел на вынужденный больничный.       — Удивительно...       — Кто она?       Александр пригляделся. Господин О'Коннелл осунулся сильнее и выглядел бледнее, чем обычно — видно бизнес и больная сестрёнка на попечении давали о себе знать недосыпом и сильными нервными срывами.       — Привлекательная девушка с коротким каре и темно-зелеными глазами, которые меняют свой цвет в зависимости от ее настроения. Она является главой второго по старшинству величия клана, поэтому сильно влияет на ведение общей политики всех кланов. По рассказам Билли, ее семью убили, оставив в живых лишь ее. Пайрет очень злилась, что та слишком много пьет. Кажется, бурбон и виски; но, впрочем, не все ли равно? Госпожа очень много времени уделяла рассказам из их совместного детства: оказалось, что те были подобием лучших подруг, которых, к сожалению, развела судьба. После, как я догадался, они все же встретились, но причины долгожданной встречи мне совсем неизвестны.       — Молчит?       — Злится. Говорит, что не имеет права трепать про дела клана.       — И кто же эта незнакомка?       Александр нервно хмыкнул и достал сигарету. Затянулся. Через мгновение из какой-то папки достал чёрно-белое полароидное фото, которое, повертев указательным и большим пальцами за край, передал Финнеасу.       Короткое каре. И хоть зелёный глаз не виден, но Финн так и ощущает через снимок их свежесть и яркость, что они несли сквозь туман Нью-Йорка. Скинни брюки и поверх хлопковая длинная рубашка, не застегнутая на двух верхних пуговицах; сверху черная кожаная куртка. Девушка на фотографии, неловко прикрывая рот рукой, улыбалась, и Финнеас невольно и сам ответил ей грустной ухмылкой — ему явственно не хватало счастья в этой жизни.       — Так вот она какая...       — Да. Зовут девушку Кейс Ирен Мерфи и по рассказу Билли сейчас та являлась ее законной женой. После смерти очередного председателя крупного клана они заключили с ней брачный договор.       — Неужели ее чувства так сильны к... — Финнеас указывает коротким взором на снимок неизвестной девушки и вновь смотрит на Александра, — госпоже Мерфи?       Доктор Малковец пожимает плечами.       — Мне неизвестно. Но знаю лишь одно: Билли вновь вспомнила, что значит улыбаться.       Финн, отдав фото обратно в руки Александра, грубо стал массировать виски. Отпуск... ему срочно нужно в отпуск!       — Ладно. Ладно... в любом случае, если Айлиш сейчас счастлива, если не пребывает в апатии и не кричит, то... возможно, это к лучшему, да? — Финнеас молящими глазами смотрит на доктора Малковеца, а тот холодно посылает стандартный «медицинский» ответ:       — Все возможно.       Господин О'Коннелл кивает согласно головой и, прихватив букет пионов, который сейчас казался ему глупым и без причины ярким, собирается на выход.       — Доктор Малковец, можно вопрос?       Александр, любовно держа фотографию, возвращает взор серых глаз с фотографии на парня и в удивлении ломает брови.       — Да?       — Если мисс Реслер была Билли временной сиделкой...       — Врачом, господин О'Коннелл.       — Хорошо, врачом. Если Венера Реслер была врачом, то вот эта Мерфи — она кто? Кто эта девушка на снимке?       — Госпожа залетела ко мне в кабинет неожиданно после сеанса с доктором Каном и, разбив в гневе очередную фоторамку на моем столе, вдруг неожиданно замерла. Видимо, увидев девушку на снимке, сразу же отобразила ее силуэт у себя в голове, который засел теперь на подкорке, прокручивается в миллионный раз и удачно подстраивается в ее новую дивную историю жизни. Собственно, поэтому-то я и убрал фото в стол; от греха подальше.       — Ее настоящее имя Кейс Ирен Мерфи?       — Да, было таковым, господин О'Коннелл. До недавнего времени.       — А теперь?       — Теперь ее имя Кейс Ирен Малковец. Она моя жена, господин О'Коннелл.       Финнеас, кивая головой, медленно, как в кино, ахает и, наконец осознав всю информацию, что вылилась на него ушатом, коротко прощается с доктором Малковецом и выходит в белый чистый коридор, из каждой стены которого доносился жалобный вой очередного пациента.       Финнеас не понимает откровенно, почему все происходит в его жизни так, как он бы меньше всего желал, чтобы происходило. И, идя до комнаты 383, что находилась в левом крыле больницы, размышлял, «а нахуя я притащил этот букет и почему не взял номер того флориста»?       Мысли его сбились, когда перед глазами предстала белая дверь с маленьким не оттертым пятнышком багровой крови у самого пола, и руки мелко задрожали. Страх вновь одолевает Финнеаса крупной волной, словно здесь он стоял первый раз, а не тысячный за восемь лет нахождения сестры в клинике. Единственное, что ему хотелось, в приоткрытую дверь входя — это вновь увидеть те родные океаны, что смотрят по-детски наивно и смеются без морщинок в уголках рта.       — Финнеас? Я думала, ты сегодня не придёшь.       Ее голос теплый, но с таинственным бархатом внутри груди. Мягкий больничный костюм на Билли вдруг представился Финну его собственным классическим костюмом, а галстук вокруг его шеи — его собственной петлей.       Айлиш перед ним... вновь не его Айлиш; и опять сердце в клочья от боли разрывая, Финн молча проходит в палату и кладет на постель к голым ногам сестры букет, что пахнет резко и совершенно в атмосфере душной комнаты неестественно.       — Ну... как видишь, пришел. Здравствуй.       Пайрет хищно улыбается. Задев кончиком носка пион, мотает головой. Резко злится.       — Ненавижу пионы. Финн, ты же прекрасно об этом знаешь. Даже в детстве маму просила их в саду не сажать.       «Солнышко, у мамы аллергия на цветы».       — Прости, я совсем забыл об этом. Запамятовал.       Финнеас грубо кидает букет на стул, что у входа стоит, и вновь возвращает все свое внимание на сестрёнку, что удивлённо и вопросительно на него таращится.       — Как дела в Куинсе? Председатель Браун ответил согласием на открытие нашего порта близ его земель?       — Да, Билли, ответил. Его устраивает наш с ним договор...       — Отлично. Кейс предполагала, что он не сможет нам отказать. Кто сейчас пойдет против нас, а?       И Пайрет дико захохотала. Некогда блестящие локоны, от природы густые и шелковистые, сейчас перьями торчат в разные стороны. Финн пытается их уложить, но сестра не дается — хмуро отстраняется и бьёт брата по руке.       — Не трогай. Знаешь же, что я не люблю прикосновений.       Финн ретируется. Облокачиваясь спиной о ближайшую к кровати Билли стенку, смотрит на сестру пронзительно, пытаясь изменения в характере Пайрет уловить. Пока выходит плохо — Айлиш все такая же смурная, как и неделю назад, когда ее альтер-эго разрушилось и вместе с ним канул в прах образ Реслер, и Билли опять потерялась в хаосе мыслей.       — Как... Кейс? — Осторожно спрашивает Финнеас и удивляется мгновенной реакции Билли: та мягко улыбается, точь-в-точь как в детстве, и, обнимая колени, сладко начинает ворковать.       — С ней все в порядке. Знаешь, Финн, я ее безумно люблю. Не верю, что смогла найти свою жизнь всего лишь за пять коротких встреч с ней. Это... настоящее чудо. Правда, чудо!       — Чего интересного она тебе рассказывает?       — Помнишь про слух о главном козыре клана Мерфи, на котором все их богатство, слава и мощь держатся?       Финнеас старается твердо кивать головой. Актер из него никудышный, но ради сестры готов и своей психикой пожертвовать.       — Кейс сказала, что этим козырем является любовь. Любовь, представляешь? Кахпхппх, сколько лет председатель Мерфи держал в дураках весь Совет, а после и его милая дочурка играла живо на струнах эгоизма Кана. Кахпхппх, боже, до истерики смешно, но до метафорически умно. Любовь... все оказалось гораздо проще, чем все думали.       — И одновременно сложнее.       Билли удивлённо вскидывает на него взор точеных голубых озёр и требует пояснения.       — Прелести любви не все могут познать. А значит, и не все могут добиться той власти, какой добилась председатель Мерфи и, собственно, ты, Пайрет.       Айлиш тепло улыбается. С ноткой безумия, но все же мягко и пронзительно глубоко.       — Ты прав, Финнеас. Прав. Кстати, мы сегодня с Кейс устраиваем праздничный ужин. Вы приедете? Ирен жаждет лицезреть пред собой твою молодую избранницу. Да и я не прочь понять, в какие руки сие чудо отдаю.       Финнеас горько улыбается.       — Конечно приедем. Безусловно.       Взор старшего О'Коннелла вдруг резко падает на внутреннюю сторону безымянного пальца Билли, что ударял по серости комнаты своими яркими красными очертаниями. Хватает Пайрет за руку и вглядывается в рисунок: грубые и глубокие порезы трёх цифр, что своим кровавым цветом замыливались перед глазами Финна, превращаясь в одну сплошную багровую ленту.       — Что это?       — Пусти немедля, — тихо рычит Билли и, одновременно с твердым намерением вырвать ладонь из рук Финна, тянет ее на себя.       — Откуда это?              — Пусти, — скалится Пайрет и начинает медленно заводиться.       Финнеас приглядывается. 520.       — Что они значат? Что они значат, Билли? Зачем ты это сделала?!       Айлиш, ударив ногой брата по животу, улучает паузу, когда тот пытается прийти в себя: скатывается с кровати и, со всей дури ударяясь об угол комнаты, прячется в ее тени. Скалится и раз через раз рычит, приговаривая: «пошел прочь, псих, предатель».       На шум приходит медперсонал. Пытается Билли успокоить, но та с испугу жмется в угол комнаты сильнее и уже благим криком орет:       — Предатель! Предатель! Ты предал меня! Они теперь убьют меня. Они теперь убьют Кейс! Предатель!       Финнеас не хотел. Финнеас никогда не делал ничего плохого своей маленькой сестрёнке и даже в мыслях не желал причинить ей ещё большей боли, чем причиняет ей ее же сознание каждый день.       — Господин О'Коннелл, прошу, выйдите.       Финнеас бесится. Он и сам готов волком накинуться на доктора Малковеца, что с тихим шелестом подходит к Билли и берет всю ситуацию под свой контроль. Ему и самому плакать, как его сестрёнке, хочется — он просто заебался от всего, что с Пайрет и им творится. Кейс Ирен Мерфи... и почему она приносит ей счастье, а не его озорная улыбка и бешеный рыжий в волосах как в детстве?       520... цифры не выходят из головы и, сидя уже на заднем сиденье автомобиля, Финнеас вбивает число, которое трепет в душе Билли возрождает, в поисковую строку. А после, найдя значение, смеётся. Все оказалось гораздо проще, чем ему рисовал разум. Гораздо проще...       «520» как «я люблю тебя».       Люблю раз и в бесконечность.