You wouldn't stay.

I knew it was wrong, but I thought about you still. Чангюн свернувшись на полу тяжело дышит, поджимает ноги под себя и упираясь лбом в пол пытается судорожно хватать воздух губами. Все внутри сковывает, тело перестает слушаться. Та самая любовь, что разрывает остатки человечности и нежности в тебе. Та самая любовь, о которой говорят «Либо он станет твоим навсегда, либо это будет самым болезненным расставанием». Да, Ли все еще с ним в одной кампании, все еще рядом, все еще наставник и главный помощник. Но у Гюна что-то падает с грохотом и разбивается. И как бы быстро он ни пытался схватить — слишком поздно. Все это — поздно. Он сжимает губы, сводит дрожащие брови и мечтает просто закрыв глаза оказаться в чужих объятиях. Хочет, чтобы все это, было лишь неудавшейся шуткой. Внутри трепещат, так же как и Чангюн, задыхающиеся бабочки. И когда каждая умирает — все тело пронзает боль. Нет, Чангюн совсем ничего не чувствует физически, только медленно накрывающую головную боль, но лучше бы его сейчас забросали камнями, заживо закопали, утопили. Тихий вой давно стих, и всхлипов тоже не слышно. Он отчаянно пытается прийти в себя, но голова неумолимо сильно кружится от недостатка воздуха. Замолкает полностью, прислушивается к звукам, опираясь на руки пытается немного приподнять. В общежитии полная тишина, и от этого еще хуже. Неужели Чжухон мог просто так оставить его? После всех этих громких слов о любви? После всех этих обещаний всегда быть рядом, всегда держать его за руку? Неужели все это было ложью, но для чего? Это мучает младшего. Так долго болезненно мучает, пока он не вырубается на этом же грязном холодном полу. Зашедший в комнату Минхёк с самого начала все знал, и ему было жаль, что сейчас все, абсолютно все, даже он сам, будет ему врать насчет Чжухона и всей ситуации в общем. Парни говорят «Так будет лучше», но Минхёк смотрит на буквально умирающего внутри Чангюна и понимает — лучше будет всем, кроме него самого. — Хэй, малыш, — аккуратно поднимает, держа под подмышки и пересаживая на кровати, — Ты в порядке? Что произошло? — он смотрит, снизу вверх, в чужие пустые глаза, видит, как лицо его лучшего друга искажается, и как из глаз на колени капают слезы. Мотает головой, закрывает лицо руками, отказываясь говорить. «Что произошло? Боже, не спрашивай, умоляю тебя, не заставляй меня вспоминать это сейчас.» Минхёк не знает, что ему делать, он просто поднимается и обнимает младшего, утыкая его лицо себе в живот, гладит по волосам и говорит это глупое «Все будет хорошо», чем Чангюн совсем не верит. Даже на секундочку, даже на 10 процентов — не верит. — Мы с Шону купили наш любимый вонючий тофу, м? — тот всхлипывает и мотает головой, — Пойдем покушаем? — гладит по волосам, а тот снова мотает головой, — А еще мама Шону передала нам ее фирменный кимчи. Будешь? — снова мотает головой, — Пойдем-пойдем, умоемся, — поднимает его, — Покушаем, — вытирает его щеки и улыбается взяв его лицо в свои руки, — Послушай меня, на нем твоя жизнь не заканчивается, слышишь? Не за-кан-чи-ва-ет-ся. — Я не могу, — шепчет, снова захлёбываясь в слезах, — Я не могу, слышишь? Прости меня, — прикрывает глаза и просто падает головой на чужое плечо, — Я так сильно не хотел этого, — всхлипывает, — И так боялся, что останусь один. — Но у тебя всегда есть я, слышишь? Я всегда буду рядом, — Им мотает головой. — Это другое, ты ведь и сам понимаешь, о чем я, — «Я просто хочу тебя успокоить.» — Понимаю, но и ты пойми, мы все взрослые люди, мы должны идти дальше с гордо поднятой головой, с тем, что преодолели всю боль. Тебе плохо, — младший кивает, — И я понимаю, что тебе больно, но и ты пойми — нужно идти да-ль-ше, — ведет рукой по чужой спине и обнимая прижимает к себе, — Я никому не дам тебя в обиду, — шепчет, — Слышишь меня, Чангюн? Я больше не дам тебя в обиду. А Чангюну это больше не надо. Чангюну тепло только в его руках, только в его объятиях, только от его губ, его прикосновений, его дыхания. — Я не хочу, — шепчет, — Чтобы мне было плохо. — Потерпи, все пройдет, черная полоса всегда сменится на белую, — продолжает гладить по спине, в надежде этим хоть как-то успокоить. Минхёк тащит Гюна за руку на кухню и улыбается парням, что разбирают пакеты с едой после магазина. — А мы купили твою любимую газировку, — Хёк быстро рыскает по пакетам и вытаскивает любимый напиток Чангюна, протягивая ему прохладную железную баночку. Тот улыбчиво кивает и чуть кивнув говорит всем «Спасибо» оглядывая красным взглядом. Кихен кивает на младшего, а Шону лишь мотает головой и глазами показывает, что объяснит все позже. — А где Чжухон? — Кихён обращается к Чангюну, а Минхёк злобно сводит брови и несколько раз стукает указательным пальцем. Ю поднимает брови и кивает. — Сейчас посмотрю, — быстро спохватился Ли и немного погладив младшего по плечам, мол, держись, убегает к комнатам. Чангюн хочет закрыт уши и не слышать. Только бы не слышать чужой голос, хохот, стараться выдавливать этот хохот в ответ и делать вид что все нормально. А Чжухону, видимо, совсем все равно. На его лице ни единая морщинка не дрогнула, когда он встретился с разбитым взглядом младшего. Ничего в чужих глазах Им не нашел. Только холод. И это заставило внутри все сжаться, сидеть молча, утыкаться в телефон, поддакивать и просто делать вид, что он в другом мире, но он ест, и за хрустом где-то между зубов все равно слышит разговоры. Он хочет просто встать и уйти, закричать, спросить «Почему?». Ему хочется рыдать, и на чужие коленочки, когда они вместе сидели в студии, когда Чжухон нежно держал его на руках, когда целовал в лоб… Это было недавно, но для Чангюна все это такое далекое, такое прошлое. Аж легкие сводит в желании задохнуться от этой розовой поеботы. У Чангюна, кажется, за душой ничего не осталось, а все что могло остаться — медленно тлело. И он не хотел умирать намеренно, просто с чужой улыбкой что-то медленно трескалось. Раньше трескались уголки губ, ведь они улыбались вместе, а теперь трескается что-то под названием доверие? Или лучше сказать чувства? Чангюн сам не знал, он ужасно запутался, но все, что хотел — продолжать видеть чужую улыбку. И пускай, что не с ним, пускай. Главное, чтобы она никогда не пропадала с чужого лица, и больше ничего не нужно было для внушённого себе счастья. — Я, наверно, пойду, — Чангюн поднимается из-за стола, и берет тарелку, с недоеденным рисом. Кусок в глотку не лез. — Давай я доем, — просит Чжухон, взявшись за другой край тарелки. Им замер. — Бери, — отпускает и поклонившись Кихёну вышел из комнаты. Старшие сразу уставились на Ли. — Что вам? — жует чужой рис изредка поднимая взгляд. — Что между вами случилось? — Чжухон усмехнулся, будто безразлично, — Отвечай, Чжухон, — он переглядывается с Шону и тот кивает, мол, говори как есть. — Мы расстались. — Чёртов ты подонок! — ему сразу влетает от Минхёка, но младший даже не пытался увернуться, — Выбрал карьеру вместо него? — повышает голос, из-за чего Кихёну приходится вступится. — Будь тише, — кивает в сторону комнат. — Отвечай, — более тише шипит на него Хёк. — Да, и что? — снова поднимает тот самый холодный взгляд. Даже ХёнУ от него морщится. — Как ты вообще мог говорить, что любишь? — Минхёку больно. Больно просто знать, что такое существует не в книжках, что такое произошло в реальной жизни, что это случилось с его лучшим другом, с его группой. Он ведь с ними 5 лет, а оказывается столького не знал… — Еще раз ты подойдешь к нему — и я сломаю тебе все, что только можно, — резко поднимается, из-за чего стол двинулся, — Спасибо, — злобно, и выходит с кухни. — Чжухон, — Кихён пытается поговорит с ним, — Ты правда…? Ты врешь сейчас? — надеется, что все это просто игра, — Скажи ведь…ты врешь? — он не может поверить в то, что Чжухон так безразличен. Он ведь знает, с какими горящими глазами он смотрела на Има. С каким трепетом выбирал фото в твиттер, для поздравления. Он видел своими глазами, как Ли нежно целовал Чангюна, и это просто не могло быть враньем. Он не верит в это, он, может, слишком наивен. Он мог и ошибаться, всегда мог, и во взятых нотах, и в рецептах своей бабушки, когда они готовили мясо или лапшу, но ошибаться в искренности, которую было видно невооружённым глазом? Как? — Почему я должен оправдываться перед тобой? — проглатывает остатки пережёванной еды. — Потому что ты, беспричинно, обижаешь самого дорогого тебе человека, Чжухон. Прекрати отмахиваться, что это не так, и просто сделай что-нибудь. — Не маленький, — поднимается с тарелкой, — Справится сам, — запихивает остатки себе в рот и ставит посуду в раковину, — Спасибо за ужин. Этот разговор оставляет осадок, наверно, у всех, кто при нем присутствовал. Хёнвон сейчас по фотосессии для журнала, может в студии или гуляет. Парни не знают этого. Да и, наверно, хорошо, что он ничего не слышал. Парень был слегка вспыльчивым, хоть и казался тихоней. Кихён просто правда не понимал Чжухона, даже пытаясь разговаривать с рассудительным Шону, что ни разу не влез в разговор, а просто наблюдал. Минхёк, не сказать, что ненавидит Чжухона сейчас, просто испытывает неприязнь, личных стычек у них не было, не за что было зацепится заявив о «войне» между ними. Ли хорошо относились друг к другу, напрямую не ругались, только заступаясь, каждый за свою сторону. И сейчас они снова встали по разную сторону баррикад. Чжухон предпочитал отмалчиваться, видимо, а Чангюн мотал головой и просил не говорить Хёка гадости про любимого хёна. — Я просто даже, — хватается за голову, — Понять, черт тебя подери, не могу, почему ты все еще его защищаешь, Чангюн? — Не понимаешь, потому что никогда не любил, — опирается спиной о стену и капается в телефоне, — Зачем тебе меня понимать? — Потому что я твой друг, нет? — Принимай меня таким, какой я есть, с моими тараканами и чувствами. Не нужно меня понимать, просто прими как есть. Я люблю его. — Да ты просто делаешь себе хуже, — повышает голос. Чангюн убирает телефон в сторону резким движением. — И что? И что, Минхёк, и что? — кричит. Их слышно в соседней комнате, из-за чего Кихён явно напрягся. Чжухон тоже навострил уши, но этого было не видно, — И что с того, что мне плохо? Какая тебе, черт возьми, разница? Я отношусь к тебе хуже? Я делаю что-то, что приносит тебе боль? Что я делаю по отношению к тебе, чтобы тебя заботило мое состояние, объясни мне, почему ты заботишься обо мне лучше, чем я о себе? — пару раз стукает рукой себе по груди. Минхёк просто очень переживает за друга, просто хочет ему помочь, он даже не знает как, но он готов разорваться, чтобы Чангюн улыбался. Садится перед ни на колени и берет в свои руки его. — Послушай меня, — шепчет, смотря как чужие слезы стекают по щекам быстро, — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, м? — одной рукой вытирает его щеки, — Не плачь, все будет хорошо, со временем боль пройдет, ты отпустишь, — Им кивает, в надежде на то, что так и будет. Что-то внутри него постепенно ломается, но младший искренне верит, что он сможет это «что-то» внутри себя рано или поздно восстановить. Хёк аккуратно обнимает его, прижимая к себе, и дает время поплакать. Он не пытается успокоить, лишь гладит по волосам. Внутри от чужого рыдающего крика так все больно сжимается, но что он может? Ничего. Только быть рядом, только быть опорой. ему поможет только Чжухон, и старший совсем не винит себя. Он винит того, кто сейчас даже пальцем пошевелить не может, чтобы просто сделать «любимому» человеку лучше. Хотя бы на немного лучше, хотя бы успокоить одну, из тысячных, истерику. Через полчаса Чангюн более менее успокаивается. Старший отводит его умыться, после дает попить водички и просит поспать, ведь завтра будет еще одна тренировка. Тренировка, после которой Чангюн в одиночестве пойдет работать над новым микстейпом, даже забыв о том, что текст был отредактировал Чжухоном. Младший не может закрыть глаза, он лежит, смотрит в черный потолок, слышит тихие разговоры за дверью и не может закрыть глаза: настолько плохо. Как только веки опускаются перед глазами бегают моменты с хёном. Ему первое «Я не хотел с тобой разговаривать», а потом нежные поцелуи, неловкие касания губами. Как Чжухон целует его бедра, как ласково шепчет на ушко «Доброе утро» и чмокает в переносицу. И, о боже, какой же у него вкусный омлет. Вроде, ничего особенного, просто обжаренные с молоком яйца, но это было так чертовски вкусно. Чангюн обожал чжухонов омлет. Внутри все тосковало. Он не мог уснуть, долго ворочался. Хёнвон придя в комнату уже к поздней ночи, тихо включил ночник, чтобы был хоть какой-то свет. Чангюн тут же, без затруднений, открывает глаза. — Ты чего так поздно? — Хёнвон хватается за сердце и матерится шепотом. — Боже, не пугай так. Ты чего не спишь? — ласково, немного улыбнувшись он садится на стул и поправляет волосы. — Да все никак уснуть не могу, — они все еще перешептываются, ведь на верхней койке, прям над Имом, спит Минхёк, — А ты чего так поздно? — улыбается. — С парнями из JYP в кафе засиделись, — улыбается, — Ничего такого, выпили пару стопок да разошлись. — Оу, тогда, не буду задерживать, — поворачивается на спину, — Ложись скорее, — после чего Че начал быстро переодеваться и вскоре выключил свет. Гюну снова стало слишком плохо и одиноко. Он обнимал одеяло, представляя вместо нее чужую руку, и только так, обманув самого себя, он смог успокоит свое сердце и уснуть. Тренировка, тяжелые вздохи, крики Шону о «руки держи». Чангюну было тяжело, сегодня было тяжелее всего. Он забыл свою воду или скорее не взял по привычке. А Ли по привычке протягивает ему свою бутылку, как только открывает ее. Он понимает, что предложил воды только спустя секунды, но отойти от своих слов уже не мог, уже было поздно. — Да, — грустно, — Спасибо, — он аккуратно берет бутылку, чтобы не касаться своей рукой чужой, делает несколько маленьких глотков и отдает бутылку. Старший понимает, что натворил полную хрень сейчас, ведь первое время им не стоит даже разговаривать друг с другом, а тут он так знатно проебался… Минхек видя это лишь скалится, Шону с трудом останавливает его, а Хёнвон даже понять не может, что за атмосфера между ними… Между ними всеми. — Может, тебя проводить до студии? — Хёк гладит его по спине, — М? — улыбается нежно. — Не нужно, — мотает головой, — Я сам, хён, спасибо, — он не хочет ходить в студию, или хотя бы до студии, с кем-то, кто не Чжухон. Пока что он просто не готов. — Позвони мне, если закончишь поздно, я встречу тебя, — Им кивает и старший снова улыбаясь обнимает его крепко, — Будь осторожен. — Я люблю тебя, — всхлипывает Чангюн зажимаясь в угол студии и держа руками голову, поджимая колени к груди, — люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя, — кричит, бьётся в истерике. Он даже работу начать не может, потому что видит чужое «Любимому Кукуни» в начале того самого исправленного Чжухоном текста. Он просто не может. Голос начинает хрипеть. — Так и не позвонил мне вчера! — возмущается Минхек на сонного Чангюна, что сидит на краю кровати и трет глаза, — Вот же засранец, а! — смеется, — Все хоть было в порядке? — Да, — прохрипел, после морщится попытавшись откашляться. — Ты чего? — хмурится Минхёк устремляя на него взгляд, — Что с голосом? Простыл? — Голос сорвал, — прокашливается, — Нальешь горячего чая? — Боже, какой же ты придурок. Сейчас налью, — убегает на кухню даже не представляя, как на будущем шоу, где Starship уже забили им место, они выступят без появившихся проблем.

***

Чангюн тяжело дышит держась за голову. Его состояние, точнее состояние его горла, оставляет желать лучшего. Он просто завалил всё выступление, как он считает. И ему, на деле, было бы все равно, если бы не пришлось снова и снова исполнять партии с Чжухоном рядом, смотреть так, будто все в порядке, будто между ними ничего нет. Ничего. — Все в порядке? — садится на корточки перед ним и гладит по плечу, — Ты хорошо справился, слышишь? — Ю пытается привести его в чувства, но Чангюна не заботит его выступление. — Я пойду воды попью, — со стеклянными глазами он заходит в гримёрную закрывая за собой дверь. Его лицо искажается гримасой боли, все внутри прожигает от чужого голоса, взгляда, от чужих мимолетных касаний, совершенно случайных во время выступления. Он скидывает вещи со столов, беспомощно молча кричит и сгибается пополам вплетая пальцы в свои же волосы. — Почему почему почему почему, — шепчет, в надежде найти хотя бы один ответ. — Иди проверь его, живо, — Кихён толкает Чжухона в спину, к гримёрной, заставляя сходить к Чангюну. — Да боже, он просто пошел попить воды, — старший поднимает бровь. — Ты реально подумал, что он пойдет пить? — Тогда зачем ты его отпустил? — Он бы так и так ушел, даже если бы я не пустил его одного. Чжухон стучится в дверь, что отрезвляюще стучит младшему по голове. — Чангюн-а, можно? — голос любимого хёна заставляет резко подскочить и поправить волосы на голове. Ли заходит сам, — Что у тебя ту… — он осматривается сглатывая, а после видит заплаканного Има, — Что случилось? — резко. — Всё в порядке, — обнимает себя за плечи. — Это из-за выступления? — Чангюн молчит. Просто нет сил говорить сейчас что-то. Его брови дрожат, а сам он не смотрит в глаза Чжухону, даже головы не поднимает, — Хэй, — он делает шаг навстречу, но Им делает два назад. — Уходи, — сжимает руки на своих плечах, — Уходи, — шепчет, чтобы старший не слышал ломающегося голоса. Но Чжухон и без того знал, что Чангюн на грани истерики. Он хотел обнять, но понимал, что будет только хуже, ведь Гюн дал понять, что трогать его не нужно. Старший молча выходит из гримёрной оставляя Чангюна заливаться в новой истерике. — Они глупые, — говорит Кихён Шону, после того как сел на свое место в автобусе обратно. Он отходил проверить состояние Чангюна, но тот, видимо, уже спал. — О чем ты? — поворачивает к нему голову. — Они ведь любят друг друга, тогда зачем страдают? — оба говорят довольно тихо, чтобы ни один, ни второй их не услышали. — Ты ведь знаешь, что это бизнес, — кладет руку на чужое колено, немного хлопнув. — Но… — Кихён, — смотрит в глаза и мотает головой, — Да, Чжухон врет, а Чангюн страдает, но что мы теперь сделаем, если они сами выбирали стать звездами? — Звёздами, а не птичками в клетке, Шону, ты ведь понимаешь это, — Ю больно слышать о том, что все это просто из-за тупого неравенства в мире. Из-за тупых правил. — Успокойся и тоже поспи, — убирает руку от младшего, — Тебе, как и им всем, нужен сон. Ты переживаешь за них слишком сильно. — Они моя семья, как я могу переживать меньше, чем сейчас? — Постарайся, ведь они тоже любят тебя, — Кихён вздыхает и положив голову на чужое плечо прикрывает глаза. Но уснуть, из-за лишних мыслей, у него так и не получается. Чжухон много раз думал о том, что сделал, множество раз жалел, но никогда не думал отступать от задуманной идеи. Лучше Чангюн его возненавидит. Ли просыпается в холодном поту и быстро ищет Чангюна рядом. Ему снова приснилось. Он опускает на подушку и закрывает лицо руками. Ему ужасно одиноко, ему ужасно не хватает этого «Доброй ночи, хён» и поцелуйчика в щеку. Не хватает крепких объятий, нежного взгляда, когда он снова и снова делает какую-то глупость. Ему не хватало одобрения, похвалы, именно от Чангюна. Ему никто не нужен был, и сейчас не нужен, он Землю готов остановить, лишь бы /его/ мальчик был рядом с ним. Его ли уже? Чжухон, как кажется, на самом деле не переносил все это так легко. Ему не было легко. Может, легче, чем Чангюну, конечно легче, ведь это не тебе сказали «Я тебя не люблю». Ли морщится от того, насколько это больно слышать даже представляя у себя в голове, что не он, а ему сказали такое. Он винит себя, что поступил именно так, но…почему-то все еще считает это правильным. Он считает себя полным идиотом, он хотел вернуться, но каждый раз закрывал на свое желание глаза, мол, перебьюсь. Слышит и видит чужие слезы, и так хочет помочь, но внутри всегда что-то останавливало. Он не мог уйти, но и остаться тоже. Наверно. — Спокойной ночи, малыш, — говорил шепотом в пустоту, и улыбался представляя, как Чангюн счастливо упрыгивает к себе в комнату от этого пожелания. — Два идиот, — все еще был при мнении Минхёк и Кихён, когда смотри, как эта парочка страдает. И неужели нельзя было найти нормальный выход из ситуации? Просто, наверно, сами по себе они тоже были вполне тяжелыми людьми. Чжухон вздрагивает от громкого «Хён», снова понимая, что это было лишь в его голову. И тот луг, приятный ветер и чужие нежные руки тоже были просто сном. Просто новым «показалось» пронесенным в чужой голове. И Ли устал от этого. Чертовски устал. Лишь бы утонуть в чужих объятиях и забыться. Ему не надо было больше ничего, просто вернуть все в спять, просто заткнуть себя в то момент и вместо всего этого просто улыбнуться «Я люблю тебя» и засмеяться. Он бы с удовольствием сделал так, но сейчас он лишь может корить себя этим.

Умоляю, подбеги ко мне и возьми меня за руку сделав вид, что ничего этого не было. Просто сделай вид, что я никогда не ломал тебе сердце, и никогда не ломался из-за этого сам.

Чангюна трясёт. Он смотрит на Ли и его буквально трясет от того, насколько ему сейчас плохо. Он снова обнимает себя за плечи, у него потрепанный вид, опухшие от слез глаза и, любимый чжухонвский, красный носик, которым он постоянно втягивает сопли в себя, чтобы они уродливо не скатывались к его рту. Он хочет поднять голову, хочет посмотреть в глаза и понять с какими чувствами Чжухон смотрит на него сейчас. Но не может. Не хватает сил просто тупо поднять голову, чтобы посмотреть самому любимому человеку в глаза. Чангюн стал тухнуть, как свечка под стаканом. В тот день ему будто перекрыли воздух, и с каждым днем становилось все хуже, и хуже. Становилось то слишком больно, то будто безразлично. Это безразличие пугало самого Чангюна, но он совсем ничего не мог поделать с тем, что чувствует. Его глаза наполняется слезами от того, насколько он измучен и устал. Насколько ему просто хочется забыться, сделать с собой хоть что-то, чтобы стало немного лучше. Хотя бы немного. Ему не нужна сказка о «долго и счастливо». Ему нужна поддержка, та самая поддержка, которая поможет ему, но почему-то ничего не помогает. Нос щекотит. — Всё хорошо? — вопрос Чжухона заставляет Чангюна горько усмехнуться. Да всё прекрасно, ты разве не видишь? Ли смотрит на младшего с переживанием в глазах, с желанием помочь, он видит, как сильно старается Чангюн держать себя в руках. — Мне так тяжело, — шепчет, почти съежившись под чужим волнительным взглядом, под взглядом, который младший даже описать не может. Что это? Что сейчас движет Чангюном, чтобы отвечать? Чтобы просто не уйти? Почему он не соврал, как делал это всегда? Наверно, действительно слишком устал. Ли слабо, очень тихо выдыхает. Не хочет показать ложной раздраженности этим выдохом, но Им воспринимает его так, как хочет. Так, как он слышит этот вздох. — Я рядом с тобой, — Им мотает головой, жмурится, сжимает собственные плечи впиваясь в них короткими ногтями. — Ты далеко, — шепчет, расслабляясь немного когда понимает, что дрожит. — Всегда был рядом, — Гюн вытирает глаза, будто пытается вникнуть в чужие слова поддержки, как ему кажется сейчас, и поднимает голову и смотрит так жалобно, так умоляюще. Внутри у старшего от этого взгляда все сжимается, что-то ломается, так же, как ломалось у Чангюна от чужого холода. И сокращая расстояние за несколько секунд, Чжухон больше не видит как Чангюн отходит, лишь прижимается к нему, обнимает крепко и утыкаясь в шею плачет, как маленький беспомощный ребенок, впервые чувствуя себя хорошо.

Чжухон видит как он сломан, впервые за все это время понимая — то, что он сделал, было ошибкой для обоих.