Пение вещих птиц

«Птица райская Алконост Близ рая пребывает... ...А кто во близости ея будет, Той все в мире сем позабудет. Тогда ум от него отходит и душа его из тела исходит...» Алконост. Лубок. XVII век

I.

Дажемма для большинства рашеми — это радостный путь. Ты выходишь из ворот своего поселения ребенком и возвращаешься мужчиной, женщиной — взрослым человеком. Ганнаев с трудом принимал свою национальность, свою принадлежность к чему-то. Если уж смотреть в корень этого действа, то дажемма — это путешествие, которое закалит твой характер, научит тебя принимать решения за себя, а может и за других, научит тебя быть взрослым, быть Рашеми. Если исходить из таких данных, то Ганн уже в малолетстве был взрослым. Он начал свою дажемму, когда родители оставили его умирать в лесу, и не желал ее заканчивать, когда духи попытались отдать его людям на обучение. Ганн до сих пор считал, что это было неверное решение. Духи прекрасно сумели вырастить и выкормить его, научить его говорить и даже сражаться. Отдавать его людям не было нужды. И это было жестоко, потому что они не могли не знать, как к нему будут относиться. И, хотя с наставником — шаманом ему повезло, Ганн никогда не будет вспоминать жизнь в Доме берсерков с теплотой. Но за него все решили. Духи решили, что он должен научиться жить среди живых и прожить с ними свои последние перед «взрослением» годы. Духи призвали особого наставника для своего особенного ребенка. Это должен был быть тот, кто обладает авторитетом среди живых и сможет приказать принять странного мальчишку. Это должен быть тот, кто сможет обучить его обуздывать свое дикое, вольное и свободное колдовство. Никого лучше Нак-Кая не было. Глава берсеркской ложи, шаман — он мог приказывать и мог обуздывать колдовство. И он мог обуздать самого Ганна — того, кто был опасным, диким подростком без всякого колдовства. Нак-Кай сказал, что в крови Ганна, помимо ведьмовской еще и кровь настоящего варвара-рашеми. Сказал, что Ганн каждым жестом и словом подчеркивает, что является берсерком, каким, скорее всего, был и его отец. Ганну было наплевать на наследие обоих родителей и не хотелось иметь с ними ничего общего. Поэтому военному искусству он учился с таким же неудовольствием, как и премудростям колдовства, ассоциируя обе науки с матерью и отцом. Но годы шли, его бесконечная злость на все и всех вокруг постепенно утихала. Страх сменялся самоуверенностью. Раньше он боялся, что его обходят стороной потому, что он уродец, не такой как остальные люди. В Мулсантире он не встречал других людей с синей кожей, это уж точно. Потом понял, что если для рынка и центральной площади это справедливо, то те, кто его знали, парни в общей спальне, да и остальные берсерки постарше в общем Доме, сторонились его потому, что с каждым годом Ганн становился выше и выше, пока не перерос каждого из них. Понял, что его кулаки, почти в два кулака обычного парня, пугают их сильнее, чем любая ведьма из его рода, судя по байкам способная пробраться в окно и утащить всех, кто окажется рядом. И понял, о чем говорил Нак-Кай. Про берсерка. Еще до дажеммы, до наступления нужных лет, у Ганна не осталось в Доме партнеров по спаррингу, и даже с Форованном он мог тягаться почти на равных. Только Сергей мог с ним управится быстро и эффективно. Ганн терял контроль над собой, ломал и калечил, и любое оружие в его сильных, непомерно его юности мощных руках казалось легким. Он мог разнести и ринг, и стены в щепки молотом, он мог оставить одну солому на месте тренировочных чучел, что двуручным мечом, что коротким. Кинжалы ему шли за столовые ножи. Парни, рискнувшие встать с ним в круг, получали переломы, потому что Ганна было очень трудно остановить, если он начинал бой. Поэтому он не любил использовать «контактное» оружие. Что-то щелкало в голове, превращая его в того, кто ассоциировался с отцом. Его выбором стали спокойные и отстраненные лук со стрелами, да копье на крайний случай. Нак-кай хмурился и матерился сквозь зубы на дополнительные траты: лук под руки Ганна пришлось делать особенный, не по стандартным лекалам, а по тем, что создавались для полуорков, да и копье для него было сделано с утяжелением, чтобы боец чувствовал в руках хоть какой-то вес. Но несмотря на трудности, старый шаман поддерживал своего ученика во всем, выпестовав в нем, в конце концов, самосознание, умение не ненавидеть. Презирать слабый мир вокруг себя, может быть. Забавляться не менее слабыми мечтами, снами и фантазиями этого мира — само собой! Но не ненавидеть. Без ненависти Ганну стало проще, и даже в сны он смог проходить свободнее и быстрее. Стоило освободиться от ненависти, он смог даже наяву чуять отголоски как прошедших снов, так и грядущих грез вокруг человека. Тайное их обучение, держащееся в секрете от хатран, ведь мужчины не имели права практиковать колдовство в Рашемене, оказалось под угрозой. Ганн стал слишком вольным: сны, грезы, духи и стихии клубились вокруг него, будто он был их сердцем. Именно тогда Нак-Кай сказал, что пришло время его дажеммы. И хоть Ганн был особенным и не нуждался в ней, шаман сказал, что Ганн во всем полноправный рашеми. А значит и право на инициацию взросления имеет. Ганн думал, что старый наставник, глава Дома Ледяного Тролля просто хочет избавиться от ставшего неудобным приживалки, бесполезного рта, который никогда не станет платить за потраченные на него кров и еду. Ведь все понимали, что полноценным берсерком Дома Ганнаев не станет — не захочет. Если кратко — отказаться от такой «чести» и жить по своим правилам и своим желаниям (Ганн как раз начал встречаться с одной симпатичной девушкой, жившей неподалеку) ему не дали. Дали пинка под зад, с положенными дажемме ритуалами прощания, песнями... праздником. Каким бы обозленным Ганн ни был, все же внутри у него что-то шевельнулось. Что-то, подозрительно похожее на благодарность. Каждый рашеми в свою дажемму самый важный — для него накрыт стол, ему поют песни, ему выдают оружие, его первую рунную рубаху и кушак. Ганнаев думал, что у него этого всего не будет. У него не было семьи, в которой была бы женщина, которая вышила бы ему рубаху. Не было отца, деда или брата, который ковал бы ему оружие. Не было сестер, которые бы пели и готовили для него. А вышло, что он все-таки особенный. У кого еще рубаха ткана духами — где десятки мертвых женщин, самых достойных дочерей этой земли, ему за мать и за бабку? В чье оружие закованы наговоры и лунный свет, где десятки телторов, лучших сыновей Рашемена, ему за отца и деда? Стол для него накрыли берсерки из Дома, а вот за столом, опечатав двери от хатран и переглянувшись между собой, уже сидели и берсерки и телторы вперемешку, уважительно пришедшие на зов старого шамана, люди и животные, все ему пели и плясали, за братьев и сестер. Нак-Кай нарек Ганнаева шаманом в тот день. Парень до сих пор помнил, как надулась от пьяной гордости его грудь. Телтор Валека протянула ему в дар рубаху с вышивкой-оберегами и прошептала ему новое шаманское имя: Ганн-из-Грез. Из снов явился, в них же будешь жить, ими же будешь править, и с ними же погибнешь. Иди, и ищи свое приключение. Да-да, никаких дополнительных инструкций. Впрочем, наверное это от того, что никто, включая самого Ганна не сомневался, что за путь он выберет. Куда еще пойти самому сильному, кому нет равных, воину? Куда пойти шаману, который является сердцем стихии и грез? Куда идти сыну духов? Только в самое опасное место, куда не ходят другие. Иначе будет просто смертельно скучно: месить сапогами грязь, встречая по пути все те же сны, мечты и тревоги? Люди настолько одинаковы, настолько предсказуемы, что иногда Ганну казалось, что он в свои молодые года прожил уже сотню жизней. Видел сотни снов с тревогой о прогнившем зерне, о пропавших посевах, о больной скотине, о неудачном сезоне охоты. Сколько бы вождей не менялось — грезы их людей об одном и том же, да и грезы самих вождей, если честно, тоже одинаковы. Они совсем не так хитры и умны, как мнят себя сами, и какими их мнят их люди. Поразительно, какой идиот может стать вождем, просто удачно прикинувшись смелым до принятия решений. Поразительно, сколько умных людей пропадает по глупости, сколько женщин мечтает об одном и том же, от одной к другой, сколько детишек видят во снах одинаковые сказки, и сколь однообразны и отвратительны сны низших разумных существ. Смех один. Нет, это не про него. Ганн шел в Высокую Страну. От многочисленных своих настоящих родителей, от духов, он слышал самые чудесные сказки: о таинственных монолитах у подножия Рассветных гор, о дикой и темной магии, которой пронизан сам воздух, о жутких существах, об отшельниках. Если где он свое «приключение, которое сделает его взрослее» и найдет, то здесь. Высокая Страна встретила его... скукой. Конечно, здесь были и таинственность, и суровость, и неудобства кочевой жизни, от которой Ганн поотвык, пригретый Берсеркской ложей. И все же... все же он вздохнул свободно, спал сладко, крепко, не таясь и ничего не опасаясь. Он был здесь на равных со всем, что его окружало. Он никого не превосходил, и на него самого никто не глядел сверху вниз. На третий день после его прихода в Высокую страну один из древних холмов перед ним раскрылся, явив ему телтора в виде птицы. Ястреб дал ему понять, что поведет его. Где-то здесь его уже ждали. Ганн не удивился: духи жили по своим правилам. Некоторые появлялись и уходили, так и не поняв, что с кем-то говорили. Некоторые говорили только с прошлым тобой, а некоторые только с будущим тобой. Некоторые начинали говорить так, будто уже давно с тобой что-то обсудили и у вас есть некая сделка. Единственное, что Ганн знал наверняка, это то, что духи не зовут просто так — у них недостаточно самосознания в физическом мире для этого. Они довольно разумны, но посмертие накладывает на них некий отпечаток — Ганн подозревал, что это от того, что живые для них ощущаются как мухи или как пыль. И разговаривать с живыми все равно, что с той мухой. Кажется, она внимательно тебя слушает и даже следует твоим указаниям, обернулся, а она уже издохла или улетела. Если духи целенаправлено тебя ведут куда-то, это значит, что они тратят на это всю свою энергию и концентрацию, настолько это важно. Если это настолько важно, чтобы настолько утрудиться, то в покое тебя точно не оставят. Поэтому он шел за птицей. Они поднимались к вершинам холмов и дошли, наконец, до старых врат. Выглядели те как нагромождение поросших мхом, древних камней, образующих арку в человеческий рост. Сказка. Ганн в нее шагнул без страха, потому что темные сказки он пил младенцем, вместо материнского молока. Эта сказка действительно была темной. Внутри холма шумело море — Ганн оказался как раз на берегу. Волны бушевали, бились о сковывающие их внутренние стены. С них же росли темные, скрюченные деревья, усеянные гнездами и птицами. Деревьев было много, на сколько хватало глаз, и где-то очень далеко над головой светило нечто вроде солнца, затянутого сизым туманом. Достаточно, чтобы освещать бесконечное пространство, но недостаточно, чтобы разогнать тени вечной ночи. Светлая вспышка мелькнула справа. Ганн резко повернулся, инстинктивно заслонившись мгновенно созданным водным щитом. Серебряный смех окружил его мягкостью, весельем и теплом. Его реакция позабавила кого-то красивого, кого-то веселого и доброго. Сняв щит, сбросив его небрежно в волны из которых же и поднял, Ганн посмотрел на своего собеседника. Собеседницу. Прямо на ветке перед ним сидела огромная птица... птице-женщина? С птичьим телом и крыльями, но женской обнаженной грудью, женскими руками и женской головой. Ее золотое оперение было одного цвета с золотыми волосами и золотым королевским венцом, сияющим на голове. Это у нее голос был как ручеек, будто ласкал душу, забавляя, щекоча и заставляя приподниматься на носочки: — Это ты шаман нашей земли? Ты будущий Дух Рашемена? Ты... сноходец? Ганн приветливо улыбнулся, без зазрения совести разглядывая ее грудь. О-о-очень красивую голую грудь. Ганн видел наяву не так уж много голых женских грудей и реальность была приятной. Грудь эта заходила ходуном от веселого смеха, да такого заразительного, что Ганнаев рассмеялся в ответ. Женщина-птица и вовсе захохотала: — Да ты меня не слушаешь, ха-ха-ха! — Ха-ха-ха! Это было не смешно, но он не мог остановиться. Будто он в жизни не смеялся и не радовался ничему на свете, и только сейчас узнал, что такое веселье. Будто веселилась каждая клеточка его тела. Она все хохотала, хлопая в ладоши, хлопая крыльями, перебирая лапками, и он все хохотал... ... пока не согнулся пополам от смеха. ... пока не упал на колени от смеха. ... пока сведенный от смеха живот не скрутило финальным узлом, вызвавшим рвоту. ... пока от смеха не свело челюсть, и хохот не перешел в беспомощный вой. ... пока он не почувствовал себя маленьким серым комочком, съежившимся внутри собственного тела. Звенящим от радости, от освобождения. Почувствовал, как этот комочек просачивается сквозь поры, выходит с хохотом и воем из горла, вытекает вместе со слюной из открытого рта, со слезами, текущими по щекам. Вырывается с испуганным криком веселья. Его дух покинул тело. Стоял рядом и не смеялся. Только растерянно мотал головой, глядя то на задыхающуюся на берегу физическую оболочку себя самого, то на затихшую вдруг женщину. Птица сварливо, но с долей удивления бросила: — Х-ха? И самым птичьим жестом на свете склонила голову к плечу, разглядывая дух Ганна. Наконец, скривила красивые губы в презрительной усмешке, серебристым своим голоском пропев: — И правда, Дух. Впервые вышел из тела? Ну так возвращайся назад. Не каждый может похвастаться, что смеялся вместе с птицей-Алконост до исхода духа, и вдруг выжил. Обычные люди на этом умирают. Живее, мальчик! Ганн не знал как. Он действительно впервые покинул собственное тело. Полное изумление не вогнало его в ступор только потому, что он слышал от Нак-Кая, что некоторые шаманы умеют так делать. Парень осторожно дотронулся пальцем до собственной физической макушки и... его затянуло назад так резко, что физическое тело стошнило еще раз. Алконост, с презрительной гримасой на царственном личике, отпрыгнула дальше по ветке, величественно оповестив: — Здесь закончится твой путь рашеми, ведьмино отродье. Ты в гнездовье вещих птиц, и будешь нам служить. Взамен получишь три царских дара. Или умрешь, выбор невелик. Ганн, все еще пытаясь отдышаться, стоя на четвереньках, униженный и в кои-то веки слегка напуганный, только сверкнул на нее яркими глазами из-под упавших на лицо волос: — Сидеть в курятнике и бегать по вашим поручениям? Не буду! Алконост криво улыбнулась и... захихикала. Ганн застонал, ощущая как поднимается в груди веселье.