Пение вещих птиц

«На смерть, как на Солнце, во все глаза не взглянешь» Надпись на картине «Сирин» В. Королькова

Ганн закрыл глаза, с протяжным, долгим выдохом извлекая из себя мелодичное, медитативное мычание. За звуком собственного голоса птичий щебет на окне клетки стал почти неразличим: — Или не в Гнезде тебя научили торговать с духами? Научили исходить из тела? Научили сражаться по-настоящему? Выйди из круга. Добровольное заточение — это капризы ребенка! Гнев колыхнул грудь, сбивая медитацию с ритмики. Ганн яростно прищурился на призрачного снегиря, прорычав сквозь стиснутые зубы: — Потому что только так от вашего гомона можно укрыться. Хоть пару дней покоя! Дух птицы немедленно парировал: — Мы вообще оставим тебя в покое, если выполнишь последнюю просьбу царицы! — Что?.. Снегирь был прав — за все годы, что Ганн прожил в Гнездовье вещих птиц, его обучили очень многому. Но никогда речи не шло о том, что Ганна могут оставить в покое. Он сбежал и научился укрываться от них, в том числе во снах, но знал, что посланцы будут преследовать его до конца дней, а Царица не простит и не забудет. Он даже не видел ее ни разу, за все эти годы, не знал ее, но она знала его. И вот, ему заявляют, что Гнездовье освобождает Дух Рашемена, свою главную любимую зверушку? Почему? Снегирь, будто читая его предсказуемые мысли, ответил: — Она велела передать: ты готов для того дела, ради которого тебя забрали. Ты спасешь и вернешь нам царевну, и после этого получишь свои три дара, и станешь свободен. В Рашемене не будет равных тебе, и ты получишь право ни на кого не оглядываться, принимая решения. Будешь отвечать только за себя самого и только перед собой. Ганн скривил губы: — Как и было всегда. — Да, но теперь это будет не вопреки реальному положению дел, а по праву. Ганн наклонился вперед, тонко, обаятельно улыбнувшись. Приятным голосом пропел, будто сам был птицей-сиреной: — Давай сделаем вид, что я поверил вам. Что же мне сделать? Чего вы ждете от меня? И что самое важное — за каким чертом Алконост покинула Гнездо и мне теперь нужно ее спасать? Снегирь хлопнул крыльями: — Слушай пение вещих птиц. Я пою тебе: за тобой явятся сюда, в тюрьму и позовут на бой. Иди. Иди и слушай птиц. И еще — ты спасаешь не Алконост. — А кого?.. Но Снегирь уже улетел, а Ганн задумчиво уставился в стену: хоть Царица, по слухам, и охотилась на мужчин, но в последний раз она снесла яйцо почти двести лет назад, когда вылупилась Алконост. Птицы пели легенды о том, что несколько сотен лет назад у нее была еще одна дочь. Сирена по имени Сирин. Вряд ли Царица успела снести оплодотворенное яйцо за те три года, что его не было в Гнездовье, но еще более невероятно, чтобы его послали за столетиями назад сгинувшей царевной, о которой даже Алконост не знает ничего. Остается лишь ждать того, кто «позовет его на бой». Что же — Ганн все равно собирался задержаться в этой тюрьме и отдохнуть. Частично потому, что боялся предстать перед берсерками Дома Ледяного тролля. Потратить десять лет на Дажемму и вернуться тем, кем его сделали птицы — уникальный случай для уникального рашеми. Только вот Алконост учила, что он уже не рашеми. А что если и Нак-Кай скажет то же самое? Что он такое тогда? Красивая тифлинг будто ожила, когда отобедала Богом-Медведем. Должно быть в его духе и правда было что-то божественное, потому что она будто бы выросла, будто ореол засветился вокруг ее красивой головушки. Девушка смерила шамана одним из своих нечитаемых, привычно хмурых, взглядов. Сейчас она глядела не сердито, а скорее... немного устало и все же воодушевленно, все же со скрытой силой. Ганн по прежнему не мог ее прочитать: зеркало над рекой. Все еще так, только теперь ее река — бурный поток. Взбунтовалась от выпитой силы. Она не стала его ждать, прекрасно зная, что он последует за ней. Как она думала — для оплаты, ведь она «наняла» его. Сбоку раздалось настойчивое чириканье. На чудом уцелевшем кусте сидел призрачный воробей и старательно привлекал его внимание. Ганн, после пережитого потрясения не склонный осторожничать, раздраженно рявкнул: — Что надо?! Сейчас не время! Воробей перепрыгнул на останки Окку. Поразительно, но как только дух покинул тело, оно усохло, буквально на глазах, превратившись в то, что обычно можно найти в древнейших курганах — мумифицировавшееся и свалявшееся в кожаный комок нечто. Шкура облезла, будто все цветные волоски его шерсти унес ветер. Осталась только дубленая веками кожа, в которой гремела пара не рассыпавшихся прахом костей. Воробей сел сверху отвратительной кучи и пискнул: — Возьми с собой. — Чего?.. Сдурели? Ради всех царевен мира, идите в задницу, не буду! Воробей склонил набок маленькую призрачную головку, вокруг которой вдруг заблестел золотом привычный, пусть и призрачный венец. Посланец самой Алконост! Воробышек захихикал... Ганн в очередной раз поправил на плечах сползающую шкуру. Из-за того, что мумия задубела от времени, ее невозможно было компактно свернуть или спрятать. Только бывшие лапы худо-бедно гнулись. Ганн бесцеремонно связал их веревкой, просунув внутрь голову и уже третьи сутки расхаживал в этом омерзительном подобии плаща. Его новые спутники старательно делали вид, что ничего не замечают. Должно быть, объясняли себе тем, что он шаман из лесу, полудикий и, наверное, таскать на себе шкуру поверженного Бога земли считает за знак почета. Он не хотел лезть в их грезы, чтобы проверить свою догадку, и без того стыдоба полная. Потому что он не просто не такой как все, но он лучше! Не отвратительное необразованное животное из леса, скачущее с бубном у костра (это он тоже и умел делать, и делал, но не бесцельно же!) — он первый Дух Рашемена. Единственный Дух Рашемена! Взращенный духами, ученый Берсеркской Ложей, напетый Гнездовьем Вещих птиц! Он мечта каждой женщины и трети мужчин в километре вокруг себя где бы ни шел! И шатается вокруг, натянув на себя тысячелетний труп! Бвха! А теперь еще и по самые яйца в крови! В этом проклятом, гнусном старом храме, полном лжи! О-о-о, Ганн слышал, как сам воздух здесь звенел от лжи. Другим подтоном был страх и боль. Эта кровь... эта кровь так же жива, как раньше был жив Окку. Интересно, догадывается ли Пожирательница, что она может лакать из этих бассейнов, пока не насытит свой Голод хоть немного? Интересно, если от Окку осталась мумия, то в бассейне останется только трухлявый слой тысячелетней пыли — высохшей крови, цвета ржавчины? Как бы то ни было, Пожирательница и Каэлин, две потрясающе красивые женщины были потрясающе увлечены какой-то смертельно скучной древностью. У Ганна же были свои дела. Вокруг них, затмевая мрачный потолок храма на каждой балке, на каждом столе, стуле и шкафу, на каждом выступающем объекте сидели темные телторы — те, что могут, или хотят, выживать и жить на Теневом плане. Черные вороны, следовали за ними от самого портала. Периодически каркали, но даже молчаливое шуршание сотен крыльев нервировало и сводило с ума. На их сраное счастье, Пожирательница не была голодна и от того не замечала их своими физическими глазами. Это только Ганну и, может быть, Каэлин выпала сомнительная честь. Эти же вороны не давали ему проходу в храме. Не дали пойти за спутницами, перегородив своими телами и хлопающими в тишине крыльями проход. Они провели его в подвалы, в помещения бывшей тюрьмы, мимо пыточных и мимо лобных комнат туда, где казненных сжигали. К печи. Там бережно сняли с него труп Окку, сунув в одну из печей. Ганн все это время, по приказу одной из птиц, пел погребальную песнь, древнюю настолько, что он едва понимал половину слов. Большую часть песни он просто выучил когда-то под присмотром вещих птиц, добившись их удовлетворенного одобрения. За спиной раздалось осторожное покашливание. Ганн обернулся с застывшей улыбкой, не зная, какой реакции ждать от Пожирательныцы. Но та подошла вплотную, дотронувшись ладонью до его плеча: — Не помешала? Она всегда его трогала, при каждом удобном случае. Приучала его к своим прикосновениям, приручала его. — Что ты делаешь? Ганн, может быть, и не был сиреной сам, но уж понахватался за годы будь здоров. И сейчас ему это было на руку, когда он рассыпался перед ней обаятельными улыбками, вкрадчивым, таким прекрасным (о, он знал об этом, ведь ему «ставили» голос годами), таким чарующим голосом, с таинственным и возбуждающим, ускользающим акцентом: — Я пою о смерти, моя прекрасная предводительница. Посмотри — здесь убивали преступников, во имя бога, который давно пал. Ты видишь? Девушка тряхнула головой, сбрасывая наваждение его голоса. Она всегда так делала, когда говорила с ним — судорожное движение плечами, короткий вздох, каждый раз, прежде чем заговорить с ним. Будто выныривала из сонных вод Спящего озера в Гнездовье. — Не вижу. — Ну же... — Ганн заступил ей за спину, прижавшись грудью к спине и любуясь мурашками, покрывшими ее кожу на затылке. Он понизил голос до интимного полушепота, когда пропел в ее заостренное ухо, — Может быть стоит посмотреть... Голодом? Он уже видел, и сопровождавшие их птицы тоже видели, что она делает своим Проклятьем. Она умела изменять потоки энергии так, что они тянули к ней и души, и духов и все, что имело хоть немного эссенции внутри. Все от Голода. Все от Проклятья. Все ему на руку. Девушка доверчиво последовала его словам, вглядываясь в печь и этими усилиями изменяя потоки энергии. Она сама этого, наверное, даже не видела. Такая доверчивая, такая славная и послушная, ха-ха! Для Ганна все выглядело так, будто мумифицированная медвежья шкура затрепетала, зашевелилась. Словно тысячелетний пепел печи подхватило ветерком, который начал наполнять труп, забивая пепел внутрь. Телторы воронов захлопали крыльями, закаркали и устремились в печь сплошным пернатым потоком, который лился и лился внутрь шкуры, облепленной птицами, прахом и сажей, кружащими черными перьями. Пожирательница духов заморгала и отвернулась, уткнувшись носом в грудь Ганна: — Ах! Голова разболелась. Я так ничего и не увидела. Ганн погладил ее голову рукой, плотнее прижимая к себе. Чтобы и не смотрела. Чтобы наслаждалась его телом, теплом, запахом, сердцебиением и дала ему пару мгновений прийти в себя от ошеломления. Он-то видел. Перед ним выросло призрачное нечто, то вырастающее, то складывающееся внутрь себя. Оно говорило сотнями голосов одновременно, отчего у Ганна тоже разболелась голова. То, что напоминало голову с семью рогами сложенными в корону, повернулось в сторону Ганна и заговорило детским голосом: — Мы. Множество. Что я чувствую? Что. Создало. Нас? Ты? Существо понюхало воздух вокруг обнявшейся парочки. Ганн инстинктивно сильнее обнял Пожирательницу, в целом позабыв о ее существовании. О таком его не предупреждали. Он не знал как реагировать. Он видел то, чем был дух... души существа. Масса, спаянная друг с другом. Тысячи черных душ, чьи черные мечты и вожделения сплавились в одно. Омерзительно и... Что это? Что-то черное, но не гнусное, не злое, не жестокое, несправедливое, кровавое... нет, что-то спокойно-серое, незыблемое, неколебимое, как камень, как... смерть. Детский голос зазвенел от злости и тревоги: — Ты! Что. Ты. Такое?! Что. Ты. Делаешь с Множеством?! Мы. Тебя. Не помним! Но детский голос затих, сменившись женским. Он был пронзительным, хоть и тихим, печальным, плачущим. От этого голоса горе и грусть сковали сердце Ганна. Он не испытывал раньше горя. Не знал... Он же никого не имел на свете! Никого не имея, и горевать не о ком. Пусть он годами жил с вещими птицами и научился защищать свой разум от их воздействия хоть немного, эта была слишком сильна! Он не знал ни одной такой же сильной! Даже Алконост... Ганн слушал ее тихий плач и понимал, что не может выдержать этого горя. Он задыхался, все его душа чернела и умирала, он... ... услышал всхлип. Девушка плакала в его руках, беспомощно сжав в кулаках пряди его волос. Она забормотала сквозь слезы: — Ганн! Это ты делаешь?.. Как кошмар наяву-у-у... Призрачное темное существо перед ним отрастило себе гигантские черные крылья, ступило на пол черными птичьими лапами. Черная корона венчала черноволосую женскую голову. Она была так же красива, как Алконост, но если в той царевне все было золотом и смехом, то в этой все было Скорбью. Белая ее грудь была слегка прикрыта перьями, в отличие от младшей сестры, и, в отличие от нее же, у Мертвой царевны не было белков глаз — только птичья чернота на белоснежном лице. Ганн знал как они действуют. Знал, что они делают. Он представил, как сначала падает он, с разбитым от горя сердцем. Пожирательница держится чуть дольше, но затем и ее сердце разрывается. Красивая и хрупкая тифлинг драматично падает ему на грудь трупом, а Проклятие вселяется в это существо, в одну из сильнейших сирен мира. В мертвую сирену, более того, да к тому же царскую дочь! Он, страдая и изнывая от боли такой, которую не видывал ранее, от боли душевной, прижал к себе девушку, засунув другую руку за пазуху и доставая длинную полынную веревку, которая всегда болталась в три ряда на его шее. Его шаманский инструмент. Ожерелье, в которое он сам вплел все, что составляло его шаманизм, его колдовство, его суть. Он накинул ожерелье и на свою шею и на шею Предводительницы, снова и снова гладя ее по голове, как ребенка. В числе прочих вещиц на ожерелье болталось перо Алконост. Один из трех обещанных даров. Оно засияло золотом в этом страшном месте. Оно заставило призрака заткнуться. Сирин с любопытством принюхалась и улыбка (Ганн чуть не обделался от страха от этой красивой, но жуткой улыбочки) расцвела на ее лице: — Дом! Мама! Ты! Пахнешь домом, мальчик. Ты отведешь меня туда? «Очевидно, мать твою». Ганн вышел из тела, позволяя своей оболочке продолжать обжиматься с Проклятой, а сам зашептал чудовищу и свой ответ и то, что ей нужно следовать за ним в отдалении, потому что есть кое-какое дельце поважнее, угрожающее не только Проклятой или ему, но всему Рашемену и миру, включая ее мать. Включая Гнездовье. Услышав о доме, Сирин снова застонала. Призрачный Ганн рыбкой нырнул в свое тело. Как выяснилось с душой наголо переносить горе еще труднее. Но Сирин послушалась его и попыталась стать незаметнее. Накрыла плачущую голову руками-крыльями, приглушая свои рыдания перьями. Ганн успокаивался. Он чувствовал, что успокаивается и Предводительница, вцепившаяся в него уже просто от усталого удовольствия. Он слышал отголосок: «... так давно не прикасалась к кому бы то ни было. Обнимает, будто ему не все равно, ах ты ж...». А еще он слышал, что черное, сплавленное воедино зло, центром которого сейчас было спокойствие Сирин засыпает и затихает под мощным натиском сирены. То, что было в печи, теперь спало, убаюканное мертвой вещей птицей. Да... он доведет ее до дома. Если выживет. Если Пожирательница не учует своим Голодом такой лакомый кусочек прямо под носом. Если сможет каждую ночь терпеть вой этой плакальщицы неподалеку. Если не поседеет и не умрет от сердечного приступа, ха-ха! Он вернет царевну домой.