Пение вещих птиц

«Неправдою весь свет пройдешь Да назад не вернешься» Надпись на картине «Гамаюн» В. Королькова

После всего, что случилось, Ганну было очень страшно возвращаться в Гнездовье. После всего, что случилось, он изменился настолько, что научился это признавать: он боялся. Умел бояться. Он любил. Он. Умел! Любить. Сирин была чудесной подмогой, и более чем однажды спасла им всем жизни. Но видят Боги, которым он отказывался дарить свою веру, он будет счастлив избавиться от нее. Ранее серые волосы Ганна стали белоснежными. Спустя четыре года после побега он входил в холмы Гнездовья седой, любящий, вернувшийся с плана Фугу, и с сиреной-баньши за спиной. Каких трудов стоило ему уговорить Фарлонг остаться позади и ждать! Он умолял, впервые в жизни. Буквально. Стоял перед ней на коленях, баюкая в своих руках ее маленькие ладони. Целуя их, чаруя ее, упрашивая и упрашивая. Он сказал правду, он не знал, что его ждет, но точно знал одно — был шанс, что он действительно вернется. Вернется к ней и они заживут вместе. Но если она войдет в холмы вместе с ним, то все что ему останется, это глядеть, как птицы склевывают за неделю ее тело до скелета. Скелеты это то, на чем стоит Гнездовье. Предводительница и царица его сердца осталась позади. А он шагал вперед, обмирая от страха и любви. Сирин плакала ему горькое будущее, но не рассказывала причины. Оставалось лишь стискивать зубы. Награда за возвращение царевны была невероятна: его призывали к древу царицы! Ему дозволили увидеть Гамаюн. Теперь он с Сирин стоял на острове, вмещающем в себя старинное древо мира. Он и не знал, что внутри его ствола такие королевские покои. Ложе, с шелками, мехами и парчей. Обнаженная женщина на нем... Она сводила с ума. Та любовь, что он испытывал к Фарлонг казалась ничем. То желание, которое он испытывал к Фарлонг, та страсть, смешанная с нежностью и счастьем, казалась ничем, пустышкой, пылью. Он не мог спокойно смотреть на Гамаюн. Он не помнил, как мать приняла свою дочь, о чем они говорили. Он помнил, как мелькнули черные крылья Сирин, как обняли ее бурые крылья Царицы-Гамаюн, но не помнил ни слов, ни голосов. Потом Сирин улетела, оставив Ганна с Царицей. Она манила, и он шел. Она раздевала его и он лишь подставлялся. Она оставила ему ожерелье, с нежным смехом потеребив перо Алконост и свежее перо Сирин, покоящиеся на его груди. Больше ни клочка на нем не было на протяжении месяца. Он смутно помнил, что ел, если она приказывала и с радостью позволяя слизывать с себя ту еду, которую пронес мимо рта. Помнил, что вылизывал ее, когда просили. Помнил, что пел ей, убаюкивая в своих руках, чистил перья ее крыльев и спины. Помнил, как выходил, первозданно голый, на берег Сонного озера и окунался в его сизо-черные воды. День ото дня — песни, секс, омовение. Его сердце, истрепанное мертвой царевной, исцелялось. Его душа исцелялась, найдя свой покой и предназначение. Больше никто не назовет его синекожим уродом, не потребует держаться подальше, не велит заткнуться, не станет сторониться. Больше не придется врать и использовать всю свою науку чарующего певца, чтобы добиться того, чтобы его просто выслушали. Здесь его любят. А в какой-то момент его Царица наворожила его двойников, и сказала, что у них будут назойливые гости. Сказала, что уже месяц одна прыткая девица не дает ей нормально спать, врываясь в сны и требуя вернуть ей любимого. Ганну было все равно. Он был занят, ублажая царицу в несколько рук со своими двойниками. И девица явилась. Хмурая, сердитая. Наверное, даже симпатичная, но само собой не сравнимая с Гамаюн. Женщины говорили, и за спиной пришелицы вились стаи птиц. Ганн даже отвлекся от дела, настолько необычно это было. Алконост и Сирин предводительствовали этой птичьей армии. Волосы развевались над головами женщин, такой ветер подняли птицы своими крыльями. И вдруг девица поглядела прямо ему в глаза. Исцеленное его сердце екнуло, будто пропустило удар. А потом он обмер, когда все подавленные чувства вернулись разом. Исчезла нега из тела, опал возбужденный член. Шелк под коленом показался скользким, мех под рукой отвратительно воняющим и твердым от засохшей в нем колтунами спермы. Гамаюн была красива, но грязна и с раздувшимся животом. Женщина тифлинг, напротив, была чистой... ее душа была чистой и пахла чистотой. Она была окутана чистыми, печальными и полными любви грезами, как плащом. Даже Гамаюн не могла пробиться через эту любовь. Но она могла удерживать Ганна. Он понимал, что знает гостью. Но не мог ее вспомнить, как не пытался. Царица произнесла: — Если найдешь его, то сможешь увести отсюда. И все его двойники поглядели на женщину-тифлинга так же, как и он сам. Ей, казалось, не потребовалось и секунды на размышления. Она протянула руку и дотронулась до него. И в этот-то миг мир и перевернулся. Позже Ганн думал, что после месяца сдерживания его эмоций, памяти и чувств — остаться бы ему хнычущим в изумлении дерьмом, не способным совладать с эмоциями, но случилось то, что случилось. Вырвалось то, что всегда было сильнее всего остального. То, что он так плохо контролировал с самого детства. То, из-за чего от него избавились духи, Нак-кай и все те, кто так или иначе задерживался в его жизни. Гнев. Его гневу — за обман, за навязанную измену, за отнятый месяц, за попытку разлучить с недавно обретенной любовью и более всего за попытку стереть даже память об этой любви — не было предела. За все это он... ... разрушал. Его гнев вызвал шторм на озере, поднял стылые воды ввысь, заливая глотку плачущей Сирин и смеющейся Алконост. Одним змеиным движением Ганн схватил беременную любовницу за горло, безжалостно сомкнув варварски сильные пальцы. Волны вспыхнули огнем, подпаливая крылья птичьей армии. Умирающие птицы кричали, падали вокруг них в бушующую воду. Рыдали, пытаясь атаковать его, спасти свою Царицу. Спасти свою мать! Полыхая, волны не возвращались в озеро, а испарялись, проливаясь над птицами дождем из кислоты, рождаясь в сердце бури разрядами молний. Он выжигал эту грязь, этот грязный курятник дотла, пока не увидел, как Сирин и Алконост взлетели перед ним, сжимая в лапах брыкающуюся и извивающуюся Фарлонг. Алконост пропела: — Приходи за ней с Царицей! Приходи и обменяйся. И они вылетели из холма, в мир живых, спасаясь от пылающей кислоты, от штормового ада. Ганн не собирался дать им уйти далеко. Прихватив корону Гамаюн, небрежно валявшуюся у ложа, так и не разжав пальцы, он поволок за собой голую царицу. На нем самом, кроме его ожерелья ничего не оставалось тоже. Царица попыталась сопротивляться, но ее соблазняющих чар он просто не заметил, а когда она пребольно ударила его в бок, Ганн просто приложил ее головой о каменную стену. Не смотря на свою нечеловеческую природу, даже она не выдержала такого удара и потеряла сознание. Из-за живота ее невозможно было волочить на плече, а нести в руках слишком много чести. Разъяренный, целеустремленный шаман просто намотал на кулак ее волосы, и поволок за собой, как мешок с говном. Царевны, нервные и напуганные, топтались у входа. Фарлонг не менее нервно поводила перед собой серебристым клинком Гит, готовая к сражению. Никто из них не произнес ни слова, когда Ганн выволок на свет и швырнул к ногам дочерей тело царицы. Та уже начала трепыхаться. Пока была без сознания, перья покрыли ее ноги, и руки вытянулись в крылья. Наверное, из-за беременности она не могла обернуться полностью. Женщина-птица встала сначала на четвереньки, потом в полный рост. Поглядела вокруг высокомерно а потом... потом резко перегнулась в пояснице, отчего ее живот устремился пупком к небу, а многострадальные волосы подмели землю. Полуптичий, получеловеческий рев исторгнулся из груди, глаза закатились, крылья забились по земле, будто пытаясь поднять тело в воздух. Фарлонг перевела обнаженный клинок в ее сторону, но две царевны почтительно преклонили колени, а Алконост без следа смеха произнесла: — Внемлите! Гамаюн вещает пророчество. Усилие, которое потребовалось Ганну чтобы подавить гнев и послушать, было воистину нечеловеческим. Но он знал — Царица произносит пророчества лишь один раз в десятилетие. Или же в годы войны. — В Гнездовье родится Царевич! В Гнездовье родится первый Король! Король-Сирена. Король-Сирена. Король! Мы пойдем на отца войной! Чтобы царевича не потерять, его отца надо убить! Надо! Убить! Будет година крови. Будет година боли. Будет година наших смертей! Царевич узнает, всю правду узнает! Раскроет нашу ложь! Пройдет неправдою весь свет, чтобы спасти правдою отца. Гнездовье восстанет, чтобы в нем родился Царевич — сын лжеца. Единственный сын истинной лжи! Король-Сирена будет петь этому миру, и споет ему смееееерррть! Довольно. Ганн стукнукнул Гамаюн по голове ее же короной, которую все еще сжимал в руках. А потом зашагал прочь. Буря, молнии, ветер — все это клубилось за его спиной, следуя по пятам. Фарлонг тоже следовала. Ни Царица, ни Царевны не пошли за ними. В одном кулаке Ганн сжимал корону, в другой последний, третий дар — перо вещей птицы Гамаюн. Теперь он был свободен. И пусть его сын, когда бы то ни было, попробует этому помешать. Если попробует, Гнездовье сгорит снова и в этот раз наверняка. Грядущий мальчик — сирена лишь по крови. И лишь по крови он «первый» мужчина-сирена. Это, конечно, ложь. Первым всегда был Ганн. И когда его сын вырастет, чтобы петь смерть, Дух Рашемена будет достаточно полон сил и любви, чтобы развеять чары. Лишь бы Царица его сердца оставалась рядом, способная видеть его без прикрас, способная грезить о нем. С долгим протяжным выдохом шаман промычал мелодичную, медитативную мелодию. Гнев его подавить было нельзя, но упросить укрыться за сердцем и любовью можно. Он пел, наконец, о любви. И на лице вышагивающей рядом с ним женщины расцвела широкая улыбка. Его тысяча солнц... А за сыном он, конечно, вернется. Пусть только родится и окрепнет. И если не отдадут... Будет Гнездовью година крови.