Человек

1

      Сотни лошадиных ног несли своих седоков вперёд, врываясь сквозь лес в травяное море, где уже тонули сотни воинов, где холодная сталь становилась раскалённой докрасна. Тела коней шли сквозь волны людей и, будто корабли, разбивали их. А копья и мечи всадников, будто вёсла, толкали эти живые драккары вперёд.       – А-р! – кричал всадник, наклоняя вниз тяжёлое копьё. Конь несся вперёд, заставляя подпрыгивать в седле своего седока в белом сюрко и цилиндрическом шлеме, узкие смотровые щели которого превращали поле боя в жутко смазанную картину, а бесконечный ливень, будто кисточками, разбрызгивал краску по полотну. Куски мокрой земли и глины вылетали из-под мощных ударов копыт. Копьё, вдруг ставшее тяжелее самой земной тверди, едва поднималось в ударную позицию. В смотровых щелях уже появились всадники в белом, стремительно обгонявшие воина справа и слева, а между ними, как свечи во тьме, чёрные всадники, почти слившиеся в мутные пятна.       Чёрный силуэт рывками преодолевал расстояние между ним и белым воином, оказываясь в новом месте с каждым взмахом век. Круглый щит крепко прижат к левому плечу, а копьё уже порхает на уровне груди врага. Возможно, последний вдох. Почти неожиданная вибрирующая отдача копья в руку, а за ней столь же стремительный выстрел боли, прошедший через всю руку до плеча. Кони врезались друг в друга; копьё чёрного всадника переломилось, но он этого уже не слышал. Жеребец нёс его тело прочь от поля битвы, от безумия и проливающейся крови, пробиваясь через людей и заросли тимофеевки.

2

      Нервные импульсы ещё не успели пробиться через завесу болевого шока в его солнечном сплетении, но тело чувствовало, как его вырывает из седла, ступни легко выскальзывают из стремян и как после оно описывает в пространстве дугу: шея и черная грива коня, враги и союзники, рвущие друг друга, чёрное, будто сажа, небо, прорывающийся в смотровые щели ливень, заливающий глаза, макушки берёз – всё это превратилось в одну смазанную вертикальную панораму. Падение выбивает последний воздух из лёгких, тело наливается морозящим свинцом, а в глазах темнеет, но сознание прозрачно как никогда, и всадник успевает понять, что больше он не поднимется.       Удар в голову - кто-то споткнулся о всадника; разбитые рёбра придавили сердце - а вот кто-то наступил на его грудь. Больше его карие глаза с пышными ресницами не раскроются, очаровывая молодых дев, бегающих средь непроглядных зарослей ржи, таких же огненно-рыжих, как и их струящиеся кудрявые волосы.

3

      Меч, ещё не знавший крови, взорвал шею молодого воина, разрезав шарф, связанный любимой. Оторвался от плоти, будто испуганный пёс от кости. Заблокировал удар противника, разразившись скрежетом. Сверху-вниз рубанул по щиту, вырвав лишь клок щепок. Взлетел в воздух, покинув руку мужчины, разрубленного двуручным собратом от плеча до бедра. Мечи вгрызались в плоть друг друга, будто бешенные гиены в борьбе за падаль, исполняя свой танец – танец существа, чей голод вряд ли возможно утолить.

4

      Чёрная кавалерия шла сквозь белые ряды будто иглы сквозь шёлк. Белые пикинёры, как и собственная кавалерия, утонули, захлебнулись во вражьих рядах. Латники уже приняли удар. Строй нарушен, ряды разбиты. Чёрные волны заливают с головой. Хаос: кровь и визги, вопли и проклятия, призывы на помощь и выкрики приказов.

5

      Тьма. Та тьма, что следует за человеком каждый раз, когда он закрывает глаза и сознание покидает его воспалённый разум, каждый раз, когда он окунается в сон или ещё совсем до рождения на свет. Эта тьма и ничего более не сопровождало пробуждение.       Перед глазами небесная гладь. Белоснежные облака, с нежным налётом розового заката, стройными рядами шли на восток. Мягкий прохладный ветер дует в лицо, вызывая невероятное наслаждение. В глаз ударил свет, за ним грохот, будто молота по наковальне – виски вспыхивают искрами, что раскалённое железо, и лишь сдавленный хрип вырывается из груди. Лёгкие пытаются насытиться воздухом, но вспыхивают огнём. Осторожно, маленькими глотками, будто горячий, ещё даже кипящий чай лёгкие втягивают воздух. Мысленный сигнал улетает в руку, но та непослушно и тяжело ползёт от торса к голове, как змея. Жуткая дрожь сотрясает пальцы. Они ложатся на холодный лоб и спускаются на правый глаз, освобождая от оков. На кожаной перчатке уже свернувшаяся кровь с грязью. С каждым глотком воздуха дышать всё легче, хоть боль и не уходит совсем – сознание проясняется. Мысли приняли подобие порядка.       Он приподнимается на локтях. Боль в легких всё ещё отдаётся по всему тело, сотрясая его дрожью. Ноги до пояса погребены под трупом лошади и совсем не слушаются. Но от беспомощных конечностей его отвлекает резкий крик боли, ужаса и страха. Слух практически мгновенно наводит зрение на источник звука.       Чёрный всадник навис над воином в когда-то белом сюрко, теперь же едва ли отличавшемся от цвета формы всадника. Выгнувшееся тело воина в предсмертных конвульсиях и нагитана всадника напоминали мост и его опору. Конник вырвал копьё, а вместе с ним и последний вздох мужчины.       Взгляд всадника встретился с незваным наблюдателем.       «Бежать», – просияла молнией мысль в голове человека.       Между ним и всадником была добрая сотня метров, усеянная плодами недавней битвы. Опыт подсказывал всаднику – и не пытаться преодолеть полосу препятствий. Он отвёл руку назад, подбросил нагитану вертикально…       Изображая морского льва, человек попытался вырваться из оков, вытягивая ноги из плена собственного скакуна. Не без труда конечности вырвались из-под туши и сработали как пружина, круто выстрелив тело человека вперёд. Руки оказались под пахом, сложившись вдоль, а голова в каше из одуванчиков и земли.       Притяжение земли отправило обратно в руку орудие всадника. Лицо исказилось гримасой злобы, желанием прикончить врага. Губы распахнулись и растянулись, раскрывая желтоватые зубы. Воздух вырвался из груди, а вместе с ним нагитана по навесной траектории.       Голова шлёпнулась о грязь и боль снова рванула нервы, смешиваясь со страхом и адреналином, вкачивающемся в сосуды в немыслимых количествах. Человек вскочил и рванулся вперёд, едва переставляя затёкшие ноги, не успевающие за желаемым ритмом.       Именно в такие моменты время будто растягивается, становясь невероятно эластичным, как патока. Поток мыслей становится фантастически чистым, как озёрная гладь, глаза замечают летящую мушку, взмах крыла воробья, не говоря уже о летящей нагатане. Несбалансированное для полётов копьё шлёпнулось о спину мёртвого воина, отскочив от его панциря.       – Асгрим, – проорал всадник, обратив разъярённые глаза на лучника в очернённой кольчуге, стянутой ремнём на поясе, – убей!       Наученные опытом, глаза лучника мгновенно вырвали серую цель на фоне деревьев – всё ещё в зоне поражения, но отдаляющуюся с каждой секундой. Спешно правая рука дёрнулась за спину, левая уже готовила добротный длинный ясеневый лук. Тетива натянула плечи; стрела ушла в полёт по дуге, поигрывая искрящимися солнечными зайчиками на наконечнике.       Легкие пылают жаром, вытягивая кислород из пространства, ноги выдирают землю и траву, отправляя ошмётки в спину, до леса остаются считанные метры. Вот он – шанс! Ещё немного и появится шанс на спасение. Дыхание выталкивает и всасывает воздух, локти летят то вперёд, то назад.       Острая боль пробивает правое бедро несколькими сантиметрами выше колена. Сдавленный вскрик вырывается из груди человека. Разум пуст, он ждёт исхода. Нога сгибается под неестественным углом, но равновесие удаётся сохранить – он падает на правое калено, спина согнута, опирается на руки.       На какие-то мгновения, где-то в затаённых уголках черепной коробки пролетает мысль об остановке. Сдаться. Перестать бежать, задыхаться и терпеть боль. Но этот миг сменяется стремительным уколом страха смерти, желания жить. Безумным страхом, от которого хочется спрятаться в теплых объятиях матери и плакать – нет, даже рыдать от бессилия. И грязный честный стыд.       – Взять его! – орал всадник за спиной человека.        Прерывистое дыхание. Бесконечная и влекущая мгла между ветвей необычайно высоких елей, уходящих в серо-синее небо. Человек поднялся, борясь с болью в ноге, подкашивающей, пульсирующей во всё тело. Первый шаг и он чуть не упал, шаг правой ноги, похожий скорее на бросок чего-то чужеродного прочь, лишь бы не касаться. Левая-права, левая-правая. И вот он уже входит в лесную свежесть, охватывающую его со всех сторон, хлестающую холодным воздухом по щекам. Врывается меж еловых ветвей и иголок, затягиваемый в лесную глубь невидимой щупальцей. Гонимый смертью.

6

      – Больше глотку драл, етот ублюдок, – проворчал косматый чёрный воин, водя большим пальцем по лезвию боевого топорика, с въевшейся в топорище кровью, и вглядываясь в плотную хвойную чащу, – Где мы его ыскать должны тперь? Ну, Асгрим, он точно сюда бжал?       Лучник ответил раздражённым вздохом и продолжил вглядываться в мох и хвойный ковёр, в поисках следов. И да, след был, отменный след – неестественные колеи в еловых хвоинках, ведь правую ногу беглец считай тащит, волочит бесполезным грузом; выше на ветвях самой ели едва заметная кровь, уже успевшая принять ржавый цвет. Лучник пошёл по хвойному оттиску на северо-запад, ведя с собой четверых щитоносцев в таких же очернённых кольчугах. Временами след терялся на пустынном холмике, а где-то уходил в мховый ковёр. А время безжалостно улетало, приводя закат под ручку с тьмой, накрывающей густой лес. Осенний вечер делал воздух меж деревьев ещё прохладнее, освежая тело. Становилось по-осеннему тихо. Лес замолкал, скрывая свои тайны.       Бригада вышла к бурной узенькой реке, пришедшей сюда явно с близлежащих гор. Ещё разгорячённая память отлично помнила и при каждом удобном случае напоминала запахи битвы, особенно выделяющиеся спустя некоторое время, но свежесть чистой горной реки расслабляла нервы, нежно проходясь пальчиками по каждому сплетению.       – Ну, нет, к бесу етого козла! Пущай чмокнет в зад хёвдинга! Мы не собираемся скакать в етой темени за беляком, он уже реку перешёл, где его тперь искать? Сам сдохнет, – возникал тот же косматый воин, обращаясь к лучнику и собратьям по оружию; смачно сплюнул и вывел ультиматум, – Как желаешь, следопыт, а мы с ребятами воротаемся, яки совсем месяц не забелел.       «Нет, в темноте его уже не выследишь. И верно, один беглый латник со стрелой в ноге не протянет и двух дней в лесу, - думал лучник, вглядываясь в пульсирующую лунным светом черноту меж елей и сосен на противоположном берегу, буквально всасывающую взор наблюдателя, в изрядно посеревшее золото берегового песка.»       – Да, уходим, – наконец, сухо ответил щитоносцам лучник, уже повернувший туловище обратно, но ещё наблюдающий за противоположным берегом – вслушивался и пытался выцепить острым взором хоть что-то.

7

      Каждый шаг отдавался выстрелом изводящей и пульсирующей боли. Человек уже давно перешёл на шустрый шаг, но и это уже не помогало, каждое движение по перерытой корнями земле отдавалось истинной мукой. А вдруг усилившееся давление немногочисленного доспеха он ощущал всем телом. Слюна во рту отдавала металлическим привкусом, неприятно вязала, а глотание оной ещё больше возбуждало дикую жажду.       Он прислушался к окружающим звукам – тихо, ничего. Но так могло быть и потому, что его собственное дыхание заглушало всё вокруг. Согнулся в поясе, опёршись на здоровую ногу. Огляделся: бескрайние беспорядочные ряды сосен, уходящих в космическую даль неба и захватывающих дыхание от своего величия, редкие, но пышущие тёмно-зелёной силой ели, в которые так и хочется нырнуть, почувствовать их объём и чарующий хвойный аромат, а меж этих древ гулял бодрящий едва уловимый ветерок – дыхание леса. Ноги сами собой подкосились, и он припал спиной к сосне, глухо стукнувшись панцирем о ствол. Глаза закрылись. Человека сотрясало мелкой дрожью. Даже доспех, казалось, пылал от жара тела, а сотни метров бегом отдались втройне. Как же хотелось закрыть глаза и не открывать их, пока утренние лучи, заботливо и ласково касаясь глаз, не разбудят.       Он сплюнул густую слюну и стянул кожаные перчатки. Вдохнул-выдохнул и разодрал пропитанную кровью штанину чуть выше колена, где как раз торчало уже почерневшее листовидное остриё стрелы. А под штаниной его взору предстала рваная рана и русла кровавых рек, которые не пересыхали. Он оскалил верхние зубы, зажав между челюстями нижнюю губу, и поднял лицо к ещё безлунному сумраку неба, ища хоть какой-то помощи в этом безумии или сил, чтобы пережить нелёгкую судьбу, извернуться от колеса Злодейки…       Снова вдохнул-выдохнул, схватился за древко снизу и протолкнул стрелу до середины, окропив кулак кровью и рыча сквозь стиснутые до боли зубы. Опёрся на руки, вскинув лицо к темнеющему небу. Повторил ритуал дыхания и схватился за стрелу на этот раз обеими руками. Вдохнул-выдохнул и обломил оба конца стрелы, дав вырваться новыми потокам крови…       – А-а! – боль ослепила и окатила тело волной от кончиков пальцев ног до темечка.       «О, Боги… – кристаллики пота легли на лоб, веки стиснуты, – Нет-нет, я не хочу умирать. Не сейчас. Нет. Нет. Я не могу. Не-ет… Боги нет. Как же больно!»       – Ох-х, нет… – Похолодевшими пальцами правой руки он взялся за шейную повязку, не обращая внимания на трение и неистовую дрожь в кистях, – стянул. Медленное, но оглушительное, будто гром, сердцебиение отдавалось ударами в ушах, сотрясая мозг и черепную коробку, прокатывалось по плоти всплесками тепла. Открытый рот мучительно втягивал воздух, а пальцы мотали краснеющую повязку вокруг бедра.       Слезы-близнецы вырвались сквозь зажатые веки, обжигая щеки, а пальцы завязали узел.

8

      Быстро-быстро мелькающие серые кадры, будто картинки зоотропа. Пепельные волосы, собранные в добротный пучок вязаной лентой на затылке, концы которой лежали на сильных плечах. Лицо, посыпанное первыми мягкими морщинками старости. Будто вылинявшие голубые глаза и маленькие губки, сияющие в мягкой улыбке. И руки. Такие родные, крепкие, но нежные руки матери, тянущиеся к нему. И беззвучный, но ощущаемый крик, сорвавшийся с губ дитя, нещадно удаляющегося от матери.

9

      Треск веток, прокатившийся с невообразимой громкость, вырвал его из чуткого и невольного забытья, длившегося, судя по освещению, жалкие минуты. И тут же оно сменилось холодным страхом, смешанным с паникой.       Перевернувшись на колени, он припал к стволу, выглядывая из-за него. Практически не моргающие глаза, смотрящие в некуда; чувства, ушедшие в слух. И надежда, что треск не повторится. Но мерный, ровный треск снова прогромыхал меж деревьев и повторился ещё дважды, прежде чем человек сорвался с места, схватившись за ветвь ели и перекрасив её, гонимый ужасом.       Он летел меж деревьев, взбегая на холмики, спотыкаясь и снова вставая. Ковылял, переводя дыхание. Лёгкие будто превратились в маятник с широким ходом. Падал, не замечая корней. А когда лунный свет прорвал пелену пепельных туч, понял, что вышел к реке. Грудь сотрясалась от одышки, а тело горело, обливаясь липким, смердящим потом. Полуприсев, как паук, он спустился с земляного вала на берег, тишину которого прорывал лишь шум воды. Медленно, вырывая ноги из рыхлого песка, прошел к воде. Очень шумная, явно достаточно бурная река, в скверно прорисованных месяцем очертаниях. Доверия источник не вызывал, несмотря на близость противоположного берега – не больше десяти метров, подсказывали глаза. И вот опять. Сначала стрела, после погоня, теперь же мутная река – молот всё ближе к наковальне и не ясно, когда он упадёт, точно сокрушив вдребезги.       «В обход и по краю воды, не заметят, – думал человек, полусогнувшись и приложив ладонь к ране».       – У-хух! – клокочущая прибрежная тишина разорвалась совиным вскриком.       Не замечая, что делают собственные ноги, не замечая прошедший мороз по всей поверхности кожи и вставшие дыбом волосы по всему тело, человек устремился в воду, орошая поднимаемыми брызгами грязное сюрко. И лишь холодная вода бурлящей реки остудила рассудок и разгорячённое тело.       Стоя по колено в воде, человек повернул голову и увидел сову. Огромную, сияющую лунной белизной сову, ловко переступающую с ноги на ногу по березовой ветви. Было в этой немаленькой птице что-то успокаивающее, что-то говорило будто о понимании всего происходящего. Редко мерцающие глаза были обращены к нему. Дыхание человека выровнялось, а глаза и на мгновение не отрывались от великолепия совы. Птица смотрела на человека и редко щёлкала клювом. Напряжение на лице человека разгладилось в лёгкую и одурманенную улыбку. Всё вокруг стало будто светлее и ярче. Влага на прибрежной растительности заискрилась изумрудами. И человек пошёл. Пошёл к противоположному берегу, по начатому пути. Лишь на середине он осознал, что делает, разбуженный треском ветвей и бряцаньем висящего на ремнях оружия, и молнией устремился к суше, вырываясь из поднявшейся уже по пояс воды. Выйдя из реки, он рванул вверх по прибрежному валу, практически опустившись на четвереньки. Хватался руками за траву и корни, подтягивая себя вверх. А оказавшись на ровной поверхности, упал на колени и полез в яму под корнями громадной сосны, появившуюся от схода почвы. Ногами вперёд пролез в выемку и лёг животом на холодную почву. Слегка вытянул шею так, чтобы видеть противоположный берег, будучи прикрытым кустами и зарослями тысячелистника. Весь ушёл в слух и зрение. Но долго ждать и не пришлось. Промедли он последние несколько сотен метров и мог снова оказаться под прицелом лука или топора. Преследователи вышли на противоположный вал, не спускаясь на берег, освещённые луной. Пять воинов в чёрной кольчуге.       Шум реки глушил короткую беседу преследователей, поэтому человек слышал лишь отрывки.       – …нет, к бесу...! Пущай чмокнет в зад… мы не собираемся… он… перешёл, где его тперь искать? – задал скорее риторический вопрос один из преследователей, явно обращаясь к выделившемуся лучнику и разводя направленными к другому берегу руками, будто показывая огромные просторы, где искать что-то равно поиску иглы в стогу сена; так хорошо сплюнул, что было слышно и затаившемуся за рекой человеку, – Как желаешь… мы с ребятами воротаемся… не забелел.       – … уходим, – с явной неохотой ответил лучник спустя несколько секунд, повернулся к воинам, уже успевшим сделать пару шагов. Ещё мгновение постоял на месте, вглядываясь во тьму берега за рекой и не замечая сову, сидящую правее, усиленно следящую за незваными гостями.       Человек видел, как они уходят, но сердце всё ещё громом билось в груди, сотрясая мозг, а взор не отрывался от места их входа во мрак меж деревьев. Но лишь спустя долгие минуты вера в их уход взяла верх, оторвав взгляд от одной точки. Он громко выдохнул и сотрясся в рыдание. Всё его лежащее на земле тело дрожало от бессильных слёз, прорывающихся сквозь прижатые к глазам ладони. А когда пришло успокоение слёзы вокруг век уже пообсохли, а дыхание лишь слегка вздрагивало, но вместе с ним, как хищник из-за куста, навалилась слабость и утомление от погони длинною в часы. Дыхание окончательно выровнялось, в глазах застыла небесная высь, а тело медленно сползло под корни.

10

      Разбудил его незваный гость – жук-носорог, настойчиво ползший вверх по руке. Полубессознательно другой рукой он скинул жука и обеими стал растирать ещё слипающиеся глаза. После, покинув мрачную нору, он оказался под ярким осенним солнцем, весящим высоко в зените среди чистого неба. Глубоко вдохнул-выдохнул и попытался встать, держась за ствол сосны. Каждая мышца правой ноги напряглась от нежданной нагрузки, частота дыхания возросла и, скрипя зубами, он вытянулся, но тут же выстрел боли повалил его на ладони. Колени больно ударились о корни и если бы не наколенники, то он бы их здорово разбил. И не пытаясь встать, морским котиком он пополз к берегу реки, а после пауком по валу и уже на четвереньках по песку дошёл до воды.       В сияющей зеркальной поверхности реки человеку предстало лицо, которое он с трудом узнал: квадратная голова с маленькими ушами, коронованная грязной и окровавленной кудрявой рыжей шевелюрой, со склеившимися от крови прядками, и такой же бородой, и лицом; кожа рассечена чуть выше лба, но рана уже успела запечататься, на шее застыли некогда капельки крови и грязь, от белого цвета в сюрко не осталось ничего и лишь панцирь, и наручи сияли в речном зеркале. И глаза. Огромные зелёные глаза, меж рыжих ресниц. Прильнул к речной глади и стал жадно, и даже немного остервенело, всасывать через губную трубочку холодную воду, пока от чрезмерного количества выпитого ему не стало тошно. Вдохнул-выдохнул и, часто-часто дыша из-за горной ледяной воды, принялся отмывать руки, лицо и шевелюру, оставляя в воде поток грязи и крови. Закончив с водой, снял вчерашнюю повязку и, сидя в лучах рассвета и лёгком тумане, ему предстала удручающая картина: рана опухла и покраснела, охватив часть торчащей наружу стрелы, крови же почти не было.       Он уже предвкушал, каково будет вытаскивать оставшуюся в его плоти часть древка. Но отлично понимал, что и оставлять этот чёртов кусок дерева в собственном теле уже больше нельзя. А на каком-то уровне сознания догадывался и понимал, что уже, возможно, даже поздно.       Достав из поножей спрятанный кинжал из обычной, ничем не украшенной, но остро заточенной, как бритва, стали и рукоятью из дерева, повторяющую форму его сжатой ладони, он изрезал сюрко на ленты, насколько было возможно одинаковой ширины. Закончив с подготовкой, взялся за наружную часть древка и потянул. Тело прошибло жгучей болью и жаром, а в глазах засияли звёзды. Сознание будто покидало тело. Руки, правая нога, растянутая на песке, река и лес, видимые боковым зрением – всё это будто становилось дальше, отдалялось и размывалось. А сознание всё глубже уходило в черепную коробку. Как бы позже он не силился, но не мог вспомнить как оказался на животе, с раскрытым ртом, из которого сочилась мерзко пахнущая жижа. Теперь же тело пробивало в озноб, а древко не вышло на сколь-нибудь значимую длину. Дрожащими пальцами, выбивающими какой-то нечеловеческий ритм на невидимой лютне, он взялся за кинжал, обхватил древко лезвием с одной стороны, большим пальцем с другой, и со всей силы потянул.       Ничем не закупоренная рана снова закровоточила, а шок и боль сокрушали сознание пульсирующими ударами грома. Мертвецки похолодевшими, но, на удивление, спокойными пальцами, он успел перевязать рану прежде чем солнце стало единственным светлым пятном в мерцающей тьме, которое всё же нещадно темнело, выравниваясь в общий тон.       Очнулся он, судя по солнцу, которое заметно не изменило своего положения на небе, спустя несколько минут, лёжа на спине. Во рту чувствовался отвратный вкус железа и желчи. Голова кружилась, но грозовые тучи покинули виски. Рана пульсировала и нарывала, но не била волнами болезненного жара и не пускала молний по нервным путям. А вовремя не вытащенная полностью стрела сделала своё дело. Рана была отвратная. Не верил он и в то, что заражение его обошло… о-о, нет. Боги не благосклонны к нему сегодня. Боги оставили его наедине со всеми несчастьями.        Он приподнялся и сел, согнув в колене левую ногу, решив не тревожить пока правую. Ему предстояло выбрать куда идти, а идти нужно было, ведь с каждым ежесекундным уколом в ноге – утекало его время, и утекало безжалостно. Он мог пойти дальше в лес, в надежде выйти к селению, но надежда та была глупа. Ведь лес мог растянуться на десятки километров, а то и сотни. Или, что могло произойти с ещё большей вероятностью – он бы заплутал, да так, что не вышел бы и к Концу Света. А можно было пойти туда, откуда он бежал, но и это была идиотская мысль. В лесах близ поля боя, на следующий день после самой битвы, ещё мог быть арьергард чёрных, и они не стали бы долго с ним разговаривать, приютив на ближайшей ветке. Выбор был очевиден. Отдышавшись, придя в более или менее подходящее состояние для того, чтобы идти, он оглядел берег и нашёл достойную палку для посоха, настолько обглоданную водой и дождём, что любое зеркало позавидует её гладкости. Хрипя и рыча, он встал, опираясь на новый посох. Выбор был очевиден – вдоль течения реки, единственного направления которое могло бы вывести его к людям. Он ушёл в лес, прячась от неприятных встреч на берегу, но держась реки как направления, и пошёл вперёд, опираясь на посох, голодный и разбитый, но с надеждой.

11

      От голода живот уже не просто урчал, он бестактно грозился на самопоедание. Состояние было такое, что человек уже не мог понять от чего ему плохо. Но сосновая чаща не предоставляла ничего съедобного, и, не имея выбора, он просто плёлся вперёд, держась реки по левую руку. Солнце прошло половину пути от зенита до заката. Вроде не так много, но голод, заставляющий от отчаяния выть волком, мучительно растягивал время. Каждая мелочь такая как назойливые москиты, заставляла нервы пылать в бешенстве, а нога, что хладный кусок мяса, заставляла черепную коробку реветь в ярости от невозможности взорваться тысячами багряных ошмётков. Слезы заполняли глаза от беспомощности, от бессилия. Но он шёл, плывя в тёплом осеннем мареве, и, не придавая значения своим действиям, начал петь… тихо, скорее нашёптывая старую солдатскую кричалку, сложенную каким-то старым забулдыгой, мурлыкая сквозь ком в горле:

«Он шёл из далека,

При свете маяка,

Не зная от чего,

Не зная почему,

Но сердце паренька,

Гонимое тоскою,

Гонимое никем,

Ведомое судьбою,

Летело по стезе,

Не ведая куда…»

      Безмерная сосновая чаща всё же закончилась, внезапно переходя в пышущую зеленью прогалину. Сбитые корнями сосен ноги будто поплыли, ступая на нежную почву высохшего болота. А среди великого множества трав здесь были: впечатляющие высотой дельфиниум и валериана; едва заметные ветреница и мышиный горошек, но больше всего здесь было клевера, усыпавшего свободную от деревьев почву фиолетово-изумрудным ковром. Именно здесь он и решил сделать привал после долгого путь, никого не стесняясь, упав на самую нежную перину в своей жизни, утонув в аромате последних осенних цветений, забивавшихся в ноздри и рот, раздражая рецепторы своим разнообразием… Но и на этом подарки оазиса не закончились. Нежась в траве, он обнаружил прекрасно знакомые листки мокрицы, без которой не обходилось ни одно застолье в его большой семье, не пропускавшей ни один праздник.       Руки жадно впились в траву, вырывая и выпуская соки. И с ещё большей жадностью и алчностью он стал заталкивать каждый листочек в рот, прижимая ладони к губам, будто боясь, что найдётся храбрец отобрать у него кость. Он рвал и заталкивал мокрицу в рот, едва успевая её прожевать, чем вызывал поток тёмно-зелёного пенящегося сока, текущего по губам и бороде и, в конце концов, капающего на панцирь. И, лишь утолив жажду после столь желанной трапезы и взяв небольшое количество мокрицы про запас, человек отправился вперёд. Но, без доли сомнений, каждый шаг давался легче чем, любой такой же до привала.       Всё так же держась реки по левую руку, он шёл и шёл, перекатываясь по холмистому прибрежному валу, наблюдая за кричащей осенними красками природой, за заросшими камышом и ивой берегами, наблюдал то за необъятно расширяющимися водами реки, то сужающимися до размера меленького ручейка и галопирующими снова и снова. Он наблюдал за тем, как стайка воробьёв проносилась в каких-то жалких миллиметрах от водной глади, вышибая дух из, вероятно, заспавшейся в тяжёлом оранжевом вечернем сумраке стрекозы. Позже, в этом же сумраке, он наблюдал, как по воде и берегу, нежно переливаясь в лес, расходится плотный серый непроглядный туман, но нос не даёт обмануть себя, а туман на поверку оказывается дымом.       Он упредил дурную мысль о том, что он заплутал и начал ходить кругами, вернувшись на поле боя, где гореть могли лишь его собратья и враги. Нет, он явно шёл вперёд, хоть и с трудом. Дым могли напустить селяне, сжигая поля после сбора урожая, коим он был бы только рад. И эта мысль даже подняла дух человека, заставив упорнее передвигать посохом. Но пришла и другая – черная и обезнадёживающая. Тогда он терял всякую надежду. Но и сдаться он не мог, просто не мог. Он помнил ту мысль, кольнувшую его стыдом, когда он хотел остановиться и ждать смерти от рук всадника. И больше человек не мог вынести такого укола от собственного сознания и совести. И поэтому шёл, пробиваясь через дым, теперь уже достигавший высоты верхушек берёз, прикрывая нос остатками импровизированного бинта.       Сердце упало в желудок, когда он увидел остов некогда моста, соединяющего деревушку на левом с правым берегом, а на нём половину тела, явно пригвождённую тремя стрелами через ноги, вторая же половина, с головой, была в воде, иногда выталкиваемая из неё из-за пружинящего позвоночника. От моста бы ничего не осталось, если бы его опоры вовремя не догорели, уронив его в воду. Именно по нему и перебрался человек, держась также за остатки обуглившихся перил, засунув посох за пояс на спине, и даже пару раз чуть не присоединялся к тому вечному стражу, теряя остатки моста под водой, чему способствовал и стелящийся по воде плотный дым, ловко выгибаясь назад из-за смещённого панцирем центра тяжести и из-за ноги, вдруг разгоревшейся ещё большей болью после того как стопа скользнула в дыру меж досок и столь же неловко вырвалась из оков. Наконец, оказавшись с горем пополам на противоположном берегу, человеку предстала ещё более печальная картина. Нет, слово печальная – это тушить водой из ведра полыхающую адским пламенем избу. Нет, картина предстала душераздирающая, до того чудовищная, что поверить в то, что боги могут допускать такое… вряд ли возможно. Разве могут могущественнейшие и справедливейшие божества допускать такие ужасные свершения, от которых кровь в жилах перестаёт течь, всё нутро выворачивает, чтобы хоть как-то очиститься от увиденного.       Нежданный ветер, после целого дня полнейшего штиля, раздул серую, даже скорее аспидную мглу дыма, представив человеку картину: в кровавом закате остовы небольшой деревушки на пару десятков домов. От некогда процветающей стройной деревни остались лишь обгоревшие брёвна, но в большинстве случаев оставалась лишь полуразвалившаяся печь и больше ничего, даже плетёный из веток забор и тот сгорал от разбушевавшегося пламени, прошедшего кровожадным маршем по сухой осенней траве, не говоря уже о сарайках и хлевах для скотины, о не завидной судьбе которой не хотелось бы даже думать. А поселенцы… тот что был «пришит» к мосту был лишь первым среди десятков, но здесь явно были не все, кто-то точно выжил, но вряд ли они утешатся, узнав свою грядущую судьбу.       Вцепившись обеими дрожащими крупной дробью руками в посох, он поднялся по деревянным ступеням, вбитым в землю, где обнаружил лежащим на этих же ступенях лицом, судя по телосложению и росту, ещё совсем мальчугана со стрелой в спине. От моста и ступеней в деревню вела удивительная дорожка, выложенная вдоль сосновыми дощечками. Поселенцы вели на реке рыбный промысел и постоянный, независимый от стихии путь был необходим всегда, тем более, что река была вообще жизнеобразующей. Если бы не крутой и холмистый правый берег, то вполне вероятно селяне заняли бы оба берега. На середине дорожки он обнаружил очередной труп, напоминавший страшное подобие паука из безумного кровавого месива с рёбрами наружу, лежащего, в собранных собственным телом, дощечках. Над этим произведением искусства Смерти постарался мастер-всадник, использовав в качестве кистей копыта собственного жеребца. Позже поселенцы не попадались до самого входа вовнутрь деревушки, который пролегал меж двух тесно прижатых домиков, теперь же жалких обугленных печных труб и навевающего тоску простора, заваленного углями. Первый лежал лицом в землю, в паре шагов левее от дорожки, головой к реке по диагонали, с ровной расщелиной от затылка до лопаток, с руками, закинутыми за голову после падения. Второй лежал ровно на дорожке, ноги заплетены – бежал, после попадания стрелы меж лопаток, теперь же торчащей из груди, запнулся и в процессе падения перевернулся на спину; глаза же полуприкрыты, рот разинут, а губы, подбородок и щеки в легочной нежно-розовой крови. Третий же встречал гостя у границы сгоревших дворов выпученными в каком-то сумасшедшем удивление глазами, вылезающими из орбит и порядком побелевшими, и остекленевшими, голова набок, рот раскрыт, язык наружу, грудь привратника была замечательно прошита парой белопёрых стрел к широкому стволу берёзки, растущей близ сгоревшего забора, отчего пообгорели и почернели низко свесившиеся ветви, а серое полотно шерстяной рубахи в высохшей крови по пояс. И он до сих пор сохранял свою твердую стойку. Четвёртый лежал на выходе из обхватывающих по бокам дворов, поначалу человеку было не понятно, что заставило поселенца лечь, но позже он увидел причину: из ровненько обрезанного черепа слегка выглядывает желтовато-розовая улитка, верхушка которой была в чёрной кровавой корочке, вокруг самой головы же небольшое пятно, так же уже запёкшейся на дощечках крови. Именно здесь и не выдержали нервы человека, вызвав поток зелёной рвотной массы, едва не на тулово трупа.       Приведя гостя внутрь деревни, дорожка не заканчивалась – круто разветвлялась и шла ко всем дворам и по всему поселению. Справившись с рвотными позывами, человек решил несколько углубиться, изучить поселение. Дальнейшие же описание увиденных человеком остатков от поселенцев не имеет смысла, ведь их было много, здесь были старики и взрослые, и совсем дети, они были везде и в различных позах, с множеством ужасающих ран, но ещё не тронутые вороньём, ибо погибли совсем недавно, о чём говорили и раны, и ещё играющий местами огонь, не говоря о дыме.       В деревушке не было ни одной живой души, ни одной ободранной кошки, ни одной бродячей собаки, кои были обычны в местах скопища людей. Скот же, скорее всего, увели, здесь его точно не было, ни в каком виде. Человек медленно продвигался по деревне, дрожа перебирая посохом. Рвотные позывы ещё раза три подплывали комом в горло, но после первого раза во рту остался желчно-травяной вкус, а в желудке ничего, что могло бы снова выйти. Сознание, наглядевшись на окружающие пейзажи, было как в тумане, оно отказывалось воспринимать всё то, что было под ногами, все эти невинные забавы Смерти, сводящие с ума. Да, если кто-то и существовал сравнимый с человеком по разумности, но всемогущий аки Бог, то это Смерть. Доказательства её существования были налицо, человек видел их прямо сейчас, он чувствовал их гниющий запах, настырно пробивающийся в ноздри, а его разум вёл с ними борьбу, которая сотрёт воспоминания об увиденном. Только Смерть – ничего больше не существовало. Она существует и будет существовать, будет тешить себя своими забавами, которые по вкусу лишь ей, будет создавать свои необыкновенные произведения искусства, не переставая удивлять пытливый человеческий ум.       Человек передвигался, но наблюдаемая картина перестала им восприниматься, погрузившись в туман, подобный тому дыму, дрожь прекратилась, пульсирующая боль в ноге перестала чувствоваться, он взялся за посох одной рукой, а обсохшие уста раскрылись, втягивая воздух, чтобы не ощущать носом ароматов, навязчиво кружащих рядом. И было удивительно тихо, будто с этой деревней умер и весь окружающий мир, даже потоки ветра прижались к земле и стихли. Он бы так и плыл в бессознательном потоке, если бы не удивительное явление среди всей однообразности картины. Борьба за жизнь. Жизнь, живущая плодами труда Смерти. Он не помнил, как оказался перед ними, но коричневато-серые волки, ещё совсем переярки, были увлечены обгладыванием пары трупов, поэтому абсолютно не заметили и не обратили никакого внимания на живого представителя людей. Внезапные уколы страха привели человека в панику, внутри похолодело. Он понимал, что бежать не стоит – медленно идти, тихо переступать с ноги на ногу. Но у него не вышло в сознательном состояние провернуть то, что он совершил бессознательно. Паническое состояние сделало его движения рваными и чересчур быстрыми, поэтому, не рассчитав силу, он громко стукнул по сосновым дощечкам, оказавшимся так не к случаю под его ногами.       Тупой звук удара о дерево заставил повернуться узкие морды волков в рубиновом оскале. Укол паники прошиб всё тело человека, а боль в ноге так неожиданно напомнила о себе, что слёзы выступили на глазах горячей росой. Пять пар волчьих глаз взирали на человека с каким-то почти людским интересом. Одна из тварей, ровно посередине между собратьями, смотрела на человека с неподдельным интересом. Волк задёргал носом вверх, яро принюхиваясь, пытаясь уловить запах нежданного гостя и свидетеля их интимной трапезы, их пышного пира, так любезно предложенного всё теми же людьми. Пять пар жёлтых и серых глаз не отрываясь смотрели в глаза человека, ни на секунду, не отпуская нарушителя покоя. Их взгляды вгрызались в самую глубь его рассудка, не позволяя страху покинуть его измотанный разум.       Самый крайний справа волк начал низко рычать, издавая грозные клокочущие, даже скорее мурлыкающие звуки, не предвещающие ничего хорошего. Зубы животного заблистали кроваво-белыми красками, иногда исчезая за губами.       Страх и паника, ужас и боязнь неожиданного. Бьющаяся боль в ноге, уже успевшая вогнать человека в жар, но несмотря на это, он был светлее неба.       Не испуская ни единого звука и лишь оскалив зубы, тварь ровно посередине сделала первый шаг на встречу. Собратья поддержали намерение лидера: их морды низкого склонились, а будто стреляющие самим ужасом глаза взирали на человека исподлобья. Вожак сделал второй шаг.       Взявшись двумя руками за конец посоха уже вспотевшими ладонями, человек выставил посох вперёд, будто копьё. Быстрые три шага, первые после столь долгого ожидания. Тяжёлое, сбитое, глубокое дыхание. И только сейчас он заметил, что в глазах тварей чёрно-оранжевый закат, отражавшийся в их зрачках рубиновым оттенком.       Волк, что посередине, также опустил морду к земле. Передняя лапа слегка подёргивалась, оставляя борозды от когтей на мягкой почве. Снова шаг. Рычащие, уже гавкающие звуки, сопровождающиеся клацаньем зубов и щёлканьем мокрого языка о зубы.       Глаза человека безостановочно перемещались от волка к волку. Ноги судорожно вслепую пытались нащупать ход к отступлению.       Твари пошли вслед за вожаком, ощетинившись шерстью и клыками.       – Ар-р! – зарычал человек, дергая посохом из стороны в сторону и колотя ею по дощечкам, чтобы напугать наступающих животных. Он рычал словно медведь и колотил со всей силы, какая могла быть от страха и паники перед неминуемой смертью.       – Нет! – грохотал человек, будто пытаясь от чего-то отказаться, но кто скажет от чего, – Нет! Не-ет, Боги!       Услышав воинственный рёв и видя готовую пойти в ход палку, волки остановились, но угрожающего рычания не прекратили, шерсть на их загривках только стала объёмнее. Кровь должна пролиться и будет пролита. Зубы щелкали, словно ножи мясника, готовящегося приняться за добротную тушку. Жертву не взять с наскока. Но за громом всегда следует гроза и удары неистовой силы…       Он отходил всё дальше, метр за метром с каждым шагом, с каждым ударом бешено бьющегося сердца. А они всё так и стояли на месте, не решаясь напасть. А человек шёл, неловко переступая. Боковым зрением он замечал, как проходят один за одним черные остовы – дворы, но различить их уже не было возможности, потому как постройки в глуби поселения пострадали сильнее всего. Волки не пошли вслед за ним. Их спины распрямились, и они уже скорее просто провожали взглядами неудавшуюся жертву. И даже не сдвинулись с места, когда человек запнулся о некогда селянина, лежащего лицом вниз, и распластался на сосновой дорожке в засохшей крови.       Ногами он лежал на чьём-то трупе, но не позволяя себе расслабляться, тут же подскочил, опираясь на посох и ковыляя, легко побежал, но бег этот напоминал скорее прыжки или подбрасывание снаряда катапультой, где в роли рычага была старая обглоданная течением палка. Но паника и страх гнали его вперёд, а вкачанный в вены в неистовых количествах адреналин уже не позволял чувствовать страшную рану в ноге. И ни разу его взгляд не ушёл за спину. Яростное и даже в какой-то мере брезгливое желание покинуть это место жизни людей обуяло его и придало сил. И лишь оставив между собой и поселением порядочное расстояние он остановился, нет, даже скорее упал. Он упал на колени и тут же рухнул в буйно растущий бурьян, в коем преобладала осока и пушица. Он сжался в позу эмбриона, засунув руки под колени, а грудь его сотряслась от беспорядочного дыхания.       – А-а! – вместе с криком его покинула и надежда на спасение и помощь.       Тело человека бросало то в жар, то в холод. Сознание пыталось скрыться, спрятаться, уйти поглубже от реальности. Он не знал куда теперь идти и что делать, но и думать об этом не было сил. Энергия оставила его тело. Дыхание пришло в норму. Глаза приобрели ту же отречённость, что глаза «привратника», встретившего его у входа в селение. Чёрные точки зрачков упали на отцветшую ромашку и больше не двигались. В тело пробралось прохладное чувство спокойствия, веки сомкнулись, оставив ещё безлунный мрак ночи, черную мглу прибрежных чащ, берёзы и тополя, ивы и заросли камыша.       Кто помог ему сбежать от тварей, готовых его зарезать без всяких зазрений совести? Старуха Фортуна? Может призванные боги? А может собственная сумасшедшая ярость, смешанная с паникой и страхом смерти в ещё более гремучий коктейль? Об этом человек уже не будет думать. Он погрузился в сонные грёзы. Его руки иногда подрагивали, а мышцы правой ноги ещё в течение всей ночи играли под кожей будто струны. Прозрачная, как стекло, струйка слюны стекла на бороду и в ней и осталась. Он утонул во сне.

12

      Слепящие белизной лучи солнца ударили в глаза, пробиваясь меж ветвей берёзы, нависших плотными вениками над человеком. Чувство счастья и лёгкости играло в груди, практически ощущаясь на кончике языка. Дышать было так легко, а воздух, наполняющий лёгкие, был прохладен и девственно чист. Веки человека были закрыты – он наслаждался, вкушал, жил. Под головой ощущалась приятная грубость берёзовой коры, а ладонями и ягодицами он ощущал пушистую мягкость сена. Он слышал приятный жужжащий шум жизни, кружащей над ухом.       – Нет! Прошу! – высокие визжащие слова вырвали его сознание из блаженствующего состояния, а прохлада в груди уступила тяжёлому колющему страху.       – Нет! – всё так же натужно кричал голос, – Они ещё совсем юны!       Человек открыл глаза.       Кто это? Женщина в сером свободном платье. Крепкие черты лица. Морщинки, которые говорили о том, что она уже в средних летах. Соломенные волосы распущены и спутаны. А лицо искажает безумие.       Укол боли прошивает черепную коробку, сдавливает лёгкие. Каким-то чудом он не сжимается в комок, подобно ежу от страха. Какая-то мысль, что-то пытается выйти, но не может. Человек раскрывает рот в беззвучном крике, зубы так сжаты, что должны трещать. Он что-то знает, но… но…       – Указ ярла! Все крестьянские отпрыски ото семнадцати и мужи собираються на сечу с чёрными!       Человек, скрепя сердце, сквозь боль поднял глаза вслед за кричащим мужским голосом. Его взору предстал чурбан на вороном коне с чёрной бородой по грудь, тело его было заковано в кожаные латы с редкими стальными колечками, плечи закрывали толстые наплечники из кожи, на поясе, слева, поигрывает меч, так и желающий выскочить с рукой всадника, а на голове серый шерстяной капюшон, лицо грубо сбито, нижняя челюсть выступает вперёд, что способствует выделению брызжущей во все стороны слюны из его уст при разговоре, а сейчас она так и летела, переливаясь солнечными зайчиками в полёте.       – Прочь баба! – отталкивал он женщину, всё никак не отстающую от его ноги, – Не твоиво умишка работёнка! Мужички, выводи по одному!       – Оставьте сынов! Возьмите Атли! Оставьте сынов! – её руки хватались за ноги и пояс всадника, моля о пощаде, но посланец воли господина не выдержал и ударил правой ногой женщину в грудь. Из её уст вырвался сдавленный вскрик, она упала и сжалась, и было лишь слышно, как она, кряхтя и скрипя, будто несмазанная дверь, пытается втянуть воздух в лёгкие, пылающие жаром.       – Наконец! – вскрикнул всадник, впиваясь взглядом в выходящих из избы людей.       Из дверей показался крепко сбитый мужчина, среднего роста, голова его усеяна рыжей шевелюрой, как и щеки рыжей бородой, но на лбу, ровно над левым глазом, краснеет набухающая шишка, на теле белая свободная рубаха, неуверенный шаг. За ним выходят двое с копьями, в стальных колпаках и таких же, как и у всадника кожаных доспехах. Конвоиры держат мужчину за локти вывернутых назад рук. Вслед за ними из дверей вылетают один за одним двое юношей, падая на колени. Щеки одного усеяны лёгким пухом цвета соломы, второй младше, но его волосы так и пылают рыжим, на носу веснушки, лица их похожи, тела сложены также добротно, как и у отца. За братьями из дверей протиснулись, практически враз, трое молодчиков в белых сюрко, с белыми щитами и боевыми топорами в руках. Секундой позже из дверей вылетели три маленьких девчушки, одна чуть старше другой. Их головы отдавали соломенно-рыжим. Мышками они проскользнули меж мужчин сразу к матери, обнимая и прижимаясь к ней, плача и взывая к ней.       Новый удар боли прошиб голову. Всё расплылось и затуманилось, на глаза будто лили воду. Дышать он не мог, как и кричать от кошмарной боли. Но он вспомнил. Вспомнил… То была его мать. То была его семья.