Человек

1

      Проснулся он потому что тело его сотрясалось судорогой и, возможно, потому что близко, почти над ухом, сквозь сон он услышал мычащий звук, за которым последовало встревоженное блеяние. Его только раскрытым глазам предстало раннее утро: солнце едва выглядывало из-за крон берёз и тополей, а солнечные лучики редко прошивали слегка затуманенные просторы берега, река жизнерадостно журчала, нежась с туманом, касающимся водной глади; меж трав и дерев гулял лёгкий, ненавязчивый, прохладный, уже совсем осенний ветерок, нежно колыша рыжие кудри человека.       Но трепещущая жизнью картина была смазана пробивающей все тело дрожью, его одежды были влажны то ли от выпавшей всюду росы, то ли от полыхания собственной плоти. Во рту было сухо, губы напоминали почву пустыни — потрескавшаяся кожа неприятно натягивается при любом движение. Где-то в паху клокотало чувство голода, которое и заставило его резко подняться на вытянутых руках. Но такое внезапное изменение положения не понравилось его мозгу, вдруг зажужжавшему роем пчёл, и подкативший ком к горлу тут же вышел желчью, кроме которой в желудке не было ничего. По панцирю тягуче стекала дурно пахнущая полупрозрачная жижа с вкраплениями крови. Теперь к сухости во рту прибавился и вкус желудочного сока. Мысли спутанно гуляли по голове. Он перевернулся на четвереньки и пополз на звук реки; жижа на панцире, растягиваясь, закапала по траве. Он аккуратно полз в прибрежных зарослях, ужалил пару раз ладонь мелкой крапивой, но предал этому мало значения. Его сотрясало дрожью и снова мучал голод. Радовало, то что, хотя бы боль в ноге не кружит над ухом настырной мухой. По пологому берегу он спустился к низинке, где вода была на одном уровне с землей, усыпанной гладкой галькой. Вытянулся на животе, заодно вычищая панцирь от плодов пробуждения, скрипя камушками о сталь панциря. Легко, будто касаясь нежной кожи любимой, чтобы не поднять муть, он опустил ладони на дно. Губы его сложились трубочкой и, будто в поцелуе, он коснулся поверхности реки и принялся жадно всасывать воды, жутко громко причмокивая. Вода была ледяной, по-настоящему горной. Глянь куда-угодно, и ты увидишь, что покоится на дне протоки. Очень и очень долго он втягивал живительную влагу в его пустой живот, пока тот пружинисто не врезался в твёрдость панциря. Напившись, он упал на спину и гулко выдохнул.       Нужно было взглянуть на рану. Но скользкий страх, пробежавший мурашками по коже, отбивал всякую волю к этому. Разве мог он взглянуть в глаза рока, на то, от чего он убежать не смог, на то, с чем не смог справиться? Разве мог он взглянуть в глаза самой смерти, к которой он не был готов! Нет-нет! Он слишком молод, да это же невозможно! Он так молод… А Старуха уже всё ближе и ближе — он едва чувствует ногу… Да, она сгибается и разгибается, он вполне удачно дополз до берега и даже не почувствовал никакой, чёртовой, боли! Но человек боялся. Нет же!.. Не просто боялся — его ужасала сама возможность увидеть то, что под его неловкой перевязкой. От этого ужаса он уже покрылся испариной, а подмышками выступили тёмные пятна. Да и какой уже смысл? Что он мог изменить, взглянув на эту чёртову дыру?! Ничего… теперь ничего, надежда осталась там… в глазах «привратника» и тех тварей…       Он всё же вытянул кинжал и остатки самодельного бинта из-за пояса. Ополоснул кинжал, вытер о выглядывающий из-под панциря белый, теперь уже желтоватый, поддоспешник. Вдохнул-выдохнул, вдохнул-выдохнул, вдохнул-выдохнул. Сознание успокоилось, пусть тело всё также потряхивало. Кинжалом он перерезал верхний слой перевязки и стал аккуратно разматывать, но остановился прежде чем совсем снять. Страх перед тем, что он может увидеть колол и морозил до кончиков пальцев. И прежде чем снять, он решил прощупать область вокруг раны. Бедро едва чувствовало давление собственных пальцев, настойчиво давящих. Но чем больше он тыкал в собственное бедро, тем меньше ему хотелось снимать повязку…       — Боги! — он снял повязку. Ранение выглядела ужасно… рана страшно распухла, а дыра в месте выхода стрелы была прикрыта бело-рубиновой корочкой. Кожа вокруг яркого жёлто-красного оттенка. С обратной стороны бедра ситуация едва ли различалась… В панике он снял сапог, за ним шерстяной носок и задрал штанину… Вся нога была покрыта красноватыми пятнами разных форм и размеров…       — Боги!.. Мама… Не-ет… Я не хочу… — он упал на спину, слезы горячими потоками стали стекать на уши и капать на гальку, — Нет! Нет! Нет!.. Не хочу… Я боюсь… Нет.       А небо так и сияло сквозь солёную пелену, расплываясь в удивительных фигурах. Солнце поднималось всё выше, заставляя весь мир снова заиграть красками жизни. Где-то раздавался настырный стук дятла, жужжали насекомые, шумела река, шуршали листья и ветви деревьев, низко склонённых над потоками воды.       Он поднял тело одними лишь мышцами живота. И приложил большие пальцы к ране… У него нет выбора, а так он может хотя бы как-то отсрочить этот неизбежный момент… момент, когда он сгорит. Вдохнул-выдохнул. Стиснул зубы. Пальцы стали сдавливать рану и сначала ничего не произошло — большие пальцы соскользнули и ударились друг о друга. Он обхватил бедро свободными пальцами снизу, а большими надавил на края раны и повёл к середине, теперь же долго ждать не пришлось — корочка треснула и из трещины прыснул белёсо-желтоватый гной, тут же перебивший кислой вонью свежесть ветра. Дрянь выходила долго, марая специально отрезанный для промокания кусочек бинта. Боли не было, лишь некоторое раздражение, легкое чувство давления. Закончив с обеих сторон дыры, он перевязал рану оставшимся бинтом и отправился к реке мыть руки и пить, после вернул носок на ступню и натянул сапог. Но прежде чем уйти с берега решил осмотреться весь…       Стоя на коленях, развязал кожаные завязки на правом боку панциря и снял как ракушку, снял серо-стальные наручи и желтоватый поддоспешник, оставшись в такой же, как и поддоспешник, желтоватой рубахе. Приподнял её край, оголив белый торс с редкими рыжими волосинками вокруг пупка, развязал завязки портов и приспустил…       — Боги!.. — человека бросало то в жар, то в холод — красный пятна уже переходили на пах и на таз. От ужаса хотелось выть волком.       Он присел, подогнув колени. Взор ушёл в даль течения реки, в горящие изумрудами берега. Ему жутко повезло найти это поселение, но понять, что надежды ложны нужно было ещё тогда, в том плотному дыму, стелящемся по поверхности реки. Но как он мог просто сдаться? Не мог, да и выбора не было. Но теперь, когда нет надежды, выбор вдруг появился, скудный, такой, какого и врагу не пожелаешь. Идти дальше, держась реки, как и вчера, или остаться и сдохнуть здесь, близ деревни, ставшей могильником для десятков душ? А может пойти на восток, куда ушли разорители деревни и, вероятно, враги? Всё же пасть от меча врага, спустя столько битв, пронёсшись на острие атаки, в самом начале авангарда. Может такая смерть будет лучше, — пасть как старший брат и отец… чем от выжирающей изнутри лихорадки и заражения?

2

      Человек вернулся на место, где вчера его сразил сон. Трава уже выпрямилась, будто его и не было здесь никогда. Солнце уже окрасило весь берег в пыльно-белые и жёлтые краски редкими лучами, которых при удаче можно было коснуться. И он увидел тех, кто его разбудил — весь берег был усеян серыми и черными шерстяными шариками — овцами и козами; широкими и статными, бурыми и чёрными фигурами коров. Человек обвёл всё стадо взглядом, но так и не нашёл пастуха, и вывод напрашивался сам собой — животные принадлежали поселенцам, и, возможно, когда пришла нелёгкая, стадо было на пастбищах, у разорителей не было времени на поиски, ну, а после животные по старой памяти вернулись к поселению. А может, разорителям и вовсе не нужны были припасы…       Животных было по меньшей мере сотня голов. Они равномерно распределились по небольшому участку берега и ещё отдыхали, но были среди них ещё совсем телята и ягнята, вот они-то и нарушали всеобщее спокойствие своими встревоженными голосами, всегда стремящимися поглотить всё внимание родителя, они-то и создавали хаотичное движение в этой медленной и устойчивой картине. Но как только человек в полный рост приблизился к месту ночлега, животные тут же повскакивали и рысцой пошли прочь от него. Он поднял свой, уже привычный и даже ставший удобным, посох. В теле всё ещё присутствовало недомогание, легкая дрожь, но гладкая палка в руке привнесла какой-то уверенности, а стоять на собственных ногах стало вдруг гораздо легче.       Главной трудностью, которая заставляла сознание порой носиться по черепной коробке в безумном вихре, был голод. Поражённую заразой ногу можно было бы ещё отрезать, а стремящееся захватить всё тело заражение — остановить, нашлись бы лекари способные на это. Но от голода было невозможно избавиться, пока не дашь ему чего желает. Пока человек был занят раной, голод спрятался, затаился в кустах и на ветках деревьев, но как только он отвлёкся — он тут же выскочил и схватил человека в свои огромные тески, заключил в объятия своего склизкого змеиного тела. Да, сознание оказалось поглощено голодом. Человек оглядывал берег в поисках съестного, хотя бы той же мокрицы, но ничего не было на первый взгляд, пока в каком-то тёмном уголке разума не щёлкнуло — весь берег был усеян ничейной здоровой скотиной — бери да ешь!       Да только не было у него ничего, что помогло бы сохранить такое количество пищи: ни соли, чтобы сушить мясо, ни специй, чтобы его вялить, ни даже возможности развести огонь, чтобы зажарить его. Как бы голод не путал мысли и не разъярял сознание, но убить просто так человек не мог. Да, такое количество пищи позволило бы ему без остановок идти и идти, помогло бы его разбитому телу сопротивляться заразе, которая неумолимо поднимается по ноге, медленно и мучительно отбирает у него жизнь — будто мороз сковывает реку льдом, однако… весны человек не дождётся. А животное погибнет не за что.        «Не на восток, — думал человек, тяжело и горячо дыша в прижатый к губам кулак, — Если это чёрные, лишь бросив взгляд на меня — выпустят кишки… Если разбойничья шваль, то и ничуть не лучше… но и дальше идти нельзя… а эта деревушка — страшная удача.»       Взгляд его был пуст, глаза одиноко и отрешённо гуляли по прибрежному пейзажу, а разум где-то глубоко, в потаённых уголках черепа, куда никто не доберётся, ни под какими пытками. Солнце нежно грело затылок, небо затягивали серо-белые облака…       Человек понимал, что это поселение могло быть, как единственным среди этих огромных просторов, среди безмерных лесов и полей, так и одним из множества тех, которые разорили или разоряют сейчас. Куда бы он ни пошёл — он рискует. И постоянно — жизнью. Он остался один и ни люди, ни боги — никто не поможет ему. Никто не увидит его слёз, стёкших по щекам огромными алмазами, осушившими источник раз и навсегда.       Грубыми движениями он стёр с щёк влагу и пошёл. Он не остановится, а будет идти. Идти, какое-то время держась реки, чтобы как-то обойти и переждать возможную опасность, а после повернёт на северо-восток, потому как если и есть где люди, то они на востоке, куда ушёл разоритель встреченной ранее деревни.       Переходить на правый берег он не решился, потому что позднее мог бы и не суметь вернуться на левый — горная местность изобилует различными речушками, которые постоянно играючи втекают друг в друга и образуют огромные дикие реки, перейти которые не будет возможности. Горные реки — это малые дети, чьи игры не поймёт ни один разум.       Человек прошёл сквозь животных, которые тут же растеклись от него, будто капля дождя по стеклу, обошёл заросли кустов ивы, которые будто пытались закрыть реку, скрыть от чужого взора. Посох часто втыкался в мягкую почву под весом человека и вырывался обратно с хлопком, оставляя после себя небольшую ямку. Утро, далёкое ещё от полудня, оказалось погребено под белёсо-ртутными облаками, сквозь которые пробивался такой же тяжёлый свет, будто серый. Ветер всё громче гулял меж деревьев, заставляя их суматошно качаться, а оставшиеся, казалось бы, уже далеко, животные все как один стали кричать, погружая мир в противную шумную какофонию, слышно которую было, пожалуй, и в селе, до которого не меньше сотни колёс. Слышал её и человек, который успел уже покрыть расстояние до села пару раз. Но, несмотря на то, что весь мир будто пытался спрятаться по норам, — человеку эти изменения были даже приятны. Пышущий влагой поток воздуха облегчал его натужное дыхание, охлаждал горячее и липкое тело, а идти близ реки, ставшей цвета карбонадо, становилось всё легче — массы ледяного воздуха, пахнущего песком, тиной, прелыми растениями, свежевыловленной рыбой, поднятые ветром с реки, также охватывали фигуру и толкали в спину, будто парус. Ветер шёл вместе с человеком, оставляя след не хуже людского, прижимая травы и даже стволы деревьев, вызывая при этом какой-то безумный вой и шуршание растений, от которого у человека волосы вставали дыбом на затылке и даже на пальцах. Огромная масса свежего воздуха заставляла глотать его с алчной жадностью, до головокружения, до слезящихся глаз, до зевоты с раскрытым во всю широту ртом, вызванной также и от голода.       Но и здесь помог новый бестелесный друг, который своими огромными шагами раздвинул заросли прибрежных трав: крапивы и пырея, осота и горицвета высотой до пояса; показал человеку настоящее сокровище с огромными, будто ухо слона, листьями и фиолетово-зелёными цветочками-шишками, торчащими над листьями на расстояние кисти, которое было бы трудно отыскать среди трав-гигантов.       Человек медленно опустился на колени, держась за посох и засмеялся. Чисто и непринуждённо. Губы растянулись в чуть заметной улыбке. На мгновение глаза устремились куда-то в даль, в затемнённые берега и рощи, куда человеку ещё предстояло прийти. Но видел он не раскинувшиеся над рекой страшные ветви-руки, пытающиеся захватить её, забрать, и спрятать в своих объятиях… нет…       Он видел своего старшего брата, ещё маленького — лет восьми-семи, с вихром соломенных волос, переливающихся от ветра с боку на бок, босого, в отцовской белой рубахе, достающей ему пока что аж до колен. А рядом он сам — маленький рыжий гномик, как называла его мать, держит брата за руку. Он смотрит в лицо брата, с неподдельным интересом, тот что-то жуёт, а после протягивает младшему нечто продолговатое белое с фиолетовыми вкраплениями. Младший брат кусает, секунду жуёт, а после его лицо сияет искренним удивлением… Мимолётное видение, пусть и, человек мог поклясться, столь реалистичное, что живое — они будто стояли на расстояние нескольких шагов, совсем рядом. И всё же оно развеялось туманом. Он глубоко вдохнул-выдохнул, сознание успокоилось, пусть нервы ещё и вибрировали.       Его рука опустились под листья. Земля была холодной, чуть влажноватой. Пальцы обжали ствол лопуха, и правая рука потянула вверх. Но растение так просто не поддалось, пришлось подключить и левую, и дёргать лопух из стороны в сторону. Ещё небольшое, растение крепко засело в земле, корни зацепились почище пса за штанину. Человек достал из-за пояса кинжал и принялся аккуратно, чтобы не обрезать случайно, откапывать корни. Хватило минуты, а после, обтерев кинжал о штанину, он дёрнул лопух на себя. Растение неожиданно резко вышло, — человек не рассчитал силу, он повалился на спину, но в руках были те самые корни. Панцирь в кусках земли, досталось немного и лицу, руки были чёрными, а слюнки текли, что ручьи. Он спустился по обрыву к реке, чуть не упав в воду. Омыл корни, почистил кинжалом, срезая тонкий, практически с ноготь толщиной, наружный слой и верхние ветви листьев, и тут же откусил. Рот заполнил сладковатый сок и волокнистая мякоть, которая чем-то напоминала картофель. Он ел жадно, откусывая много и быстро прожёвывая. В животе заурчало, но голод отступил, отправился в берлогу — спать. Без голода и дышать, и мыслить стало легче, пусть после ранения его постоянным спутником всё же было чувство разбитости, какого-то постоянного головокружения и недомогания, жара, подступающего из ниоткуда, тут же бросающего его в ледяной пот. Да, он был определённо не здоров, не чувствовал нормально ногу. Но без голода было гораздо легче, будто всех бесов выпустили из тела. Теперь то он заметил, что он окружён мириадами небольших гор, великих холмов, растекающихся в равнины, по которым щеголяли реки и речушки, ручьи и ручейки, а также били из самих недр родники с чистейшей морозной водой.       Спуститься было не ложно, в любом случае, скатился бы, но теперь ему приходилось, будто скалолазу, втыкать посох в рыхлую почву обрыва, подтягивать раненую ногу, а только после уже всё тело. Картина была наибредовейшая — страшная тренога, сверкая сталью, взбирается по крутому обрыву. Преодолев обрыв, страшно пыхтя, он тут же присел и упал на спину, раскинув руки. Ещё долго он пытался избавиться от отдышки, глядя в небо, даже не думающее вернуть свет, вернуть миру реальные цвета. Но какое-то удачно предрасположенное к человеку облачко позволило выглянуть на мгновение солнцу, которому до полудня оставалось пройти не больше пары часов. А торопиться человеку было куда, пусть и не известно в какое место точно, и было почему. Можно сказать, он шёл к жизни, он торопился выжить. Держась за посох обеими руками, кряхтя (неожиданно для самого себя), он поднялся, выгнул спину, насколько это было возможно в панцире, и вернулся к месту раскопок. И не просто так. Там же оказалось ещё три добротных лопуха, которые он выкопал в течение десяти минут и засунул за пояс, про запас. Он должен был идти, если хотел выжить, но и питаться, что было не менее важно, пусть и скудно.       Готовый и передохнувший, он продолжил уже обычный путь вдоль реки. Жизнь под тучами темнела и затихала, только человек шёл, медленно, где-то в своих мыслях. В природе была закономерность и понятность, гармоничность. Что-то умирает, позволяя жить другому, без обид и сожалений, ибо такова жизнь. Но человек шёл, вопреки, где-то в своих, непонятных природе, мыслях, которые выходили за грани рационального и закономерного.       А дождь ударил вполне закономерно… Сильно и нещадно! А ветер вышиб хорошей дубиной воздух из лёгких человека, чуть не повалив его. Человек согнулся и прижался к посоху, будто к матери, способной защитить от всего и вся. Но нет… Вода резала и прошивала, забираясь под каждый кусочек материи, и даже за панцирь. Глаза человека практически ничего не видели — лишь то, что было под ногами. Горы? Холмы? Безмерные рощи? Нет, ничего не позволяла увидеть, опустившаяся на землю молочная пелена. Где-то прогремел гром, похожий скорее на болезненный треск ломающегося дерева. Некогда мягкого рокота реки и подавно не было слышно, всё заглушил сплошной ударный шум дождя. Он за секунды не оставил от человека сухого места, в прямом смысле. Он был вымочен до нитки, но холодно ему не было. Подступивший болезненный жар согревал, и даже если бы не дождь, то человек всё равно был бы мокрым. Один страшный зверь сменился другим — голод на стихию. Идти снова стало невыносимо. Глаза не раскрывались больше щёлочки, в нос так и пыталась затечь вода вместе с вдыхаемым воздухом, пропахшим влажной землёй и травой, осенней прелостью. Вода была везде, она текла всюду. Волосы на голове и лице слиплись и превратились из огненно-рыжего в бурый. Нет, идти дальше глупо — впустую тратить силы, борясь со стихией и дрянной почвой, которую развезло будто сопли.       Тяжело и неуклюже шагая, он добрался до растущей у реки ивы. Широкие, кустистые жёлтые ветви дерева, растущие, будто соломенные волосы прекрасной девы, и ствол, склонившийся к земле, прикрыли человека от ливня. Меж ветвей, конечно, капало, но уже было лучше. Он прислонился к стволу и позволил себе немного передохнуть в ожидание кончины ливня, обсыхая и обтекая от воды.       Воздух стал прохладным, отчего дыхание из ноздрей и рта выходило облачками пара. Да и лихорадка сменила жар на озноб, что вместе с мокрой, сырой, холодной одеждой, липнущей к телу, и прохладой ледяного стального панциря, дарило невероятное чувство одиночества и отречённости, пробирающее до глубины нутра. Но возможно это была лишь дрожь, сотрясающая всё тело в попытке согреться.       Трясущимися пальцами, будто ветви на ветру, он развязал завязки наручей, панциря и поножей, освободившись от доспехов, снял полностью и всю одежду, оставшись в чём мать родила. Развешал её на стволе и присел на выбивающийся из почвы корень голыми ягодицами, что тут же вызвало холодный всплеск дрожи, хлынувший волной по телу. Он сидел, подобрав колени к груди, пытаясь согреться и разжёвывая очищенный, будто кол на вурдалака, корень лопуха. Покончил со скудной пищей, и его вдруг стало клонить в болезненную дрёму, из которой его постоянно вырывала дрожь или порыв ветра с порцией холодного дождя, заставляющего всё тело сжаться в один комок, зубы сжаться в страшном импульсе, а дыхание отказаться от своего труда. Но как бы ни было сложно, а дрёма всё же объяла сознание, и позволила незаметно и менее болезненно переместиться в будущее, где ливень переставал, переходя в лёгкую тёплую морось. С ветвей ивы падали тяжёлые капли воды в здорово разлившуюся реку, отзываясь стрелами брызг. Небо светилось синевой в разрывах меж грязных туч. Солнце, вновь показавшееся, подсказывало, что в дрёму человек упал как минимум часа на три-четыре — оно уже перебежало зенит, когда по началу дождя до полудня оставалось ещё несколько часов. Жизнь потихоньку возвращалась в мир после ливня: птицы сотрясали воздух своим чириканьем, муравьи ползали по выгнутой к земле стороне ствола ивы, мелкие рыбёшки вырывались из воды, пытаясь схватить мушку послаще. Солнце, будто свеча во мраке, освещало редкими лучами густую тьму реки, вновь игриво клокочущую с новой силой.       Одежда была всё ещё сырой и долго бы оставалась такой из-за повышенной влажности воздуха, но делать было нечего, и человек стал натягивать её, встречаясь с мокрым сопротивлением. Тело прошибало в дрожь от каждого соприкосновения — оно привыкло за несколько часов к низкой температуре, кожа обсохла, как и волосы, но теперь его снова заставляют терпеть холод влаги. Губы его были сухи, что бедная почва в пустыне, а голод снова показывал зубы. Человек спустился к воде, но идти и практически не нужно было — она поднялась по корни дерева, и ему нужно было лишь опуститься на колени, однако жажда отпала как-то сама собой, когда он увидел разного рода сор и муть в воде, а подняв взгляд он разглядел плывущий в паре метров от него серый трупик не то мыши, не то крысы лапками кверху. Да, пить уже как-то не хотелось, можно было и потерпеть, но голод таких вольностей не спускал и сразу напомнил о себе. Поэтому человек загрыз предпоследний из оставшихся корней, невесело хрустя в раздумьях о дальнейших планах. Но думать было особенно не о чем: двигаться он будет так, как решил ещё утром. Острым углом вставал вопрос пищи. Однако и на него был ответ — останавливаться, чтобы сделать какую ловушку на мелкую зверюгу или попытать счастье с острогой по колени в реке он не мог — не было времени. Лихорадка уже ломала и бросала его тело из ада во льды, а когда одевался, он нехотя заметил, что пятна прибавились в количестве. Оставалось только надеяться на дары природы.

3

      Тучи стойко сохраняли свои позиции, потому небо всё ещё было нечистого сланцевого оттенка; дул неприятный ветер, пробирающий до костей, несмотря на сталь панциря. Ноги и посох, чавкая, впечатывались в грязь, ещё не успевшую высохнуть. Редкие лучи солнца отражались от частых луж, образованных в небольших прибрежных кармашках холмистой местности. Настоящие горы были всё дальше и, если бы не их белоснежные пики, то совсем бы потерялись — не разглядеть без подзорной трубы. Река извивалась, что змея, заставляя человека вслед за ней вилять меж крутых холмов и зарослей, а то идти на прямик сквозь заросшие ряской низинки, спотыкаясь о подводные камни и коварные ямки, невидимые за растительностью. Где-то приходилось совсем уходить, чтобы обойти разлившуюся реку или глубокие, но небольшие — и пара телег бы не прошли вместе через такие, заболоченные озёрца, поросшие необычным для этой крутой окологорной местности камышом. Но долго такие приключения не продлились — относительно одной высоты площадь перешла в пологие и долгие склоны, которые не позволяли воде застояться. Он уже снова шёл меж каменистых пейзажей покрытых в основном хвойной растительностью: ели, сосны, какие-то карликовые кустики с зелёными иголочками и маленькими кругленькими шишками, какие человек ещё не видел, были знакомые ему лиственницы, но больше всего здесь было, конечно, сосен и особенно елей, которым такая каменистая бедная почва, с редкой зеленью, была только в радость. А идти, наконец, стало возможным без труда с вырыванием сапог из присосавшейся почвы.       Да, пейзажи представали восхитительные, захватывающие дух! Стоя на небольшом обрыве и опираясь на здоровый валун, поросший тонким мхом, его бедному и измученному взору предстала долина в вечернем свете, насколько хватало взора, усеянная зарослями жёлтых осенних елей, с редким, но прелестным, сухостоем, ещё держащемся за почву с усеянной ещё зелёным, прямо мраморным, ковром, меж будто разбитых огромным молотом гор, растущих теперь в ширину. Возможно ещё пару сотен лет, и от видимых горных стержней не останется совсем ничего — они растекутся в царственные холмы. Человек видел, как его путеводная река вдалеке разделяется на две перед одной из тех каменных глыб, цвета шунгита с аккуратными песочными пятнами, но и здесь он не будет долго выбирать. Он видел, как левый рукав уходил в пушистые от деревьев степные равнины, а главное на северо-восток — туда-то он и уйдёт, как только пересечёт долину. С высоты совсем не было видно следов от полуденного ливня, а дно долины было щадящим — без холмистых волн, поэтому он надеялся к сумеркам дойти до степей.

4

      Уже знакомый прохладный лёгкий горный ветерок вернулся, приветственно поигрывая с рыжими кудрями, слипшимися на лбу, а затем остужая вместе с вечерней прохладой осени его приданное лихорадке тело, взмокшее от пота. Потоки ветра задорно шагали среди просторов долины, шурша еловыми ветвями, будто приглаживая шерсть гигантского кота. Вся долина решила насытиться кислородом прежде, чем уснуть в глухой ночи. Безмерные просторы утопали в огненно-красном зареве, которое без труда окрашивало тяжёлые, пышные, будто пух, мутно-сизые облака. Мысли, пусть и разгорячённые болезнью, — рассеивались; нервы, натянутые, что струна, — расслаблялись; дыхание — выравнивалось; уже порядком закостеневшие руки, держащиеся за посох, — вздохнули с облегчением, будто с них сняли массивные чугунные кандалы; грудь перестала дергаться в ужасных конвульсивных взлётах и падениях — дыхание выровнялось. Неприятная мысль всё же коснулась сознания человека…       Он стоял меж тёмных елей, подобных гигантам, головы которых всё ещё были окрашены в цвета заката, и понимал, что сегодня ему не дойти до степей… как бы он ни старался! Но не дойти… Время текло для него как-то совсем иначе. Он не стоял, а постоянно шёл, без остановок, от чего ноги уже давно перестали жаловаться на свою нелёгкую судьбу, а просто тянулись за хозяином, который бросал их вперёд, что мешки с мукой. Да, он шёл… но время бежало, что и тень не угонится. Закат уже нещадно скрывался за холмами, отбрасывая последние лучи перед погружением мира в нещадную власть мрака       В горле встал ком не то безнадёги, не то жалости и печали. Он повернулся, чтобы как-то оправдать себя, оценить путь, что он всё же успел пройти. Но что-то напугало его до безумия, а ноги заставило подкоситься, что он лёг на ствол сосны, — человек не помнил, как прошёл свой путь… Из памяти будто сбежали воспоминания о том, как растянулись эти жалкие сотни метров! Он всё ещё видел эту террасу на крутом утёсе, видел тот покрытый тонким слоем мха валун. Несколько часов вырвались из хвата его памяти… Спуск с террасы, преодоление крутого склона, которые даже с его ногой растянулись бы в худшем случае минут на пятнадцать, превратились в часы. Часы, которые ему уже не вернуть, не нагнать.       — А-а! Р-а! — он рычал и выл, будто демон, будто зимняя пурга. Гнев и отчаяние наконец-то взяли верх над человеком.       Он размашисто хлестал о землю посохом, что почва и трава летели вверх, бил посохом о стволы елей, что руки пружинисто содрогались от ударов. Рычал и выл, и снова рычал и выл. Он не мог согласиться с таким исходом, не мог принять поражение, да ещё и такое коварное — от собственного сознания, собственного разума.       Когда наконец посох переломился надвое от очередного удара — в ход пошли кулаки, а противником выступила земля, смачно прессующаяся под ударами широких кулаков. Тело сотрясало в гневе, а глаза наполнились слезами, со звуками из уст вырывалась густая слюна, будто у бешенного зверя. Он не мог проиграть! Он не может умереть! Нет… Он не может сдаться…       Здравое, спасительное озарение пришло достаточно скоро, когда обессиливши, он припал щекой к холодной земле, как раз в том месте, где он её лупцевал.       Он аккуратно встал на колени, поднимая тело руками и спиной, выгибаясь будто кобра. Обречённость и безнадёга, всё ещё будто гуляли по венам, заставляя сомневаться во всей этой борьбе и терпении, ведь есть кинжал… до сих пор острый, как бритва… всё было бы быстро, а после никаких мучений и борьбы, боли и самоугнетания…

5

      Он шёл ковыляя, сильно наклонившись вперёд, где-то чуть не падая из-за высокого для него подъёма или корней елей, так не вовремя вырвавшихся из глубин сырой земли, но шёл, пусть и мучительно передвигая конечностями, тяжело топая. В голове была одна мысль: «Идти. Идти. Идти…». Несмотря на то, что он должен был быть всегда внимательным, аккуратным, чтобы какое-нибудь падение не стало последним, ведь местность, по которой он ступал была пересечена кочками, ухабами, рытвинами, от некогда здесь бежавших ручьёв, резкими подъёмами и спусками — всем тем, чем не была богата открытая поверхность, которую он наблюдал с утёса. Теперь же его тормозило не сознание, а природа.       Разрыв реки надвое он прошёл, когда месяц поднялся над головой, освещая и без того нелёгкий путь. Теперь боковым зрением правого глаза он всегда непроизвольно наблюдал громадную каменную глыбу, ставшую в лунном свете лазуритно-серой. Вблизи этого великана человек чувствовал себя маленьким, незаметным, незначимым, будто сжимался в размерах — становился не больше таракана или даже муравья. Появлялось какое-то гнетущее чувство, давящее на стенки черепа.       Но ведь и правда — он стал подобен таракану или муравью. Он только лишился жалкой деревянной палки, а уже склонился и на четвереньках пытается преодолеть мало-мальски приличный холм; без помощи опоры он уже не может выпрямиться во весь рост. Но способен ли он иначе? Может его попытки преодолеть теперь ставшую для него долину вселенной, кажущиеся жалкими — естественны? Да и кто смеет судить калеку, которого изнутри сжирает заражение, а единственной опоры лишила безнадёга? За что и по какому праву?! А если и найдётся смельчак, то у человека есть друг… у каждого.

6

      Руки его были черны, под ногтями будто спрятались целые валуны. Если бы не высокие поножи, прикрывающие колени, то и штанины разорвались бы, а колени исцарапались и сбились бы в кровь. Правая нога едва сгибалась, из-за чего, по большому счёту, — просто тащилась ненужным грузом. Одежда его была грязна, ужасно благоухала суровым мужским потом и была мерзко влажна.       Река наконец выровнялась с берегом так, что человек всё же смог смочить губы и наполнить кишки хотя бы водой, а пил он пока не стало подташнивать от избытка. Напившись, стоя на коленях и ладонях, он вгляделся в водную гладь, которая спустя многие километры очистилась и стала прозрачной, чистой, что алмаз, и переливалась в лунном свете будто тёмно-синий кварц. В чудотворном зеркале сиял месяц всем своим небесным величием, мутно, но всё же завораживающе мерцали звёзды, можно было разглядеть целые мириады, озаряющие небо бесчисленными, ещё неизвестными цветами радуги. Он видел тёмные силуэты деревьев, склонившихся над рекой и стоящих скромно вблизи. Он дышал глубоко и тяжко, но равномерно, однако, когда он увидел собственное лицо… в груди защемило. Волосы спутались и слиплись, как на голове, так и на лице; даже сквозь массив рыжей бороды было заметно, что щёки впали; веки будто потемнели и опухли, но то могла быть и игра затемнённого зеркала реки, а губы, как их не смачивай, были сухи и незаметны среди одичавшей бороды. Собственное отражение пугало. Всё, что он увидел могло показаться во мраке ночи и лунном сияние. Но чувства, ощущения, каждая клетка тела подсказывали, что ему ничего не показалось и ещё крепкое зрение не обмануло его.       Тут же, в воде, он сел, никого не стесняясь. Вода охлаждала ноги, а песок и галька ягодицы. Сквозь ноздри входил и выходил прохладный сырой воздух сумрака. Он смотрел на луну и думал о глупостях: «Интересно. Луна — светило, не хуже солнца освещает землю, но глаз не обжигает и зайчиков не оставляет…»       Прошла не одна минута, а луна не раз успела прикрыться дымными облачками, а он сидел и смотрел, после медленно встал, будто малый ребёнок, что совсем недавно научился ходить, и пошёл. Вода стекала со штанин, сыпала крупными градинами обратно в реку, хлюпала в сапогах. Тихо выйдя на берег, он снял сапоги, перевязанные бечевой в последнем лагере перед сечей, вылил воду, вернул на конечности и также тихо продолжил ход. Справа его всё также сопровождала скала и река, нарушавшая ночной покой.

7

      Окружение не менялось и соответствовало горной местности, потому взор обвыкся и, к тому же в полумраке сумерек, он не сразу заметил небольшой кустик, и скорее не кустик, а пару низеньких веточек с увесистыми гроздьями каких-то мелких плодов. И вряд ли заметил, если бы не следил за каждой пядью земли по которой идёт, чтобы не утруждать ноги и, несмотря на обилие древесины вокруг, у него так и не вышло найти достойную замену посоху, так нелепо и неразумно потерянному, ибо сошла бы она лишь на хворост.       Заметив веточки с неизвестными плодами, он прибавил шагу, чтобы поскорее разглядеть, что ему подкинула судьба. В душе появилась едва теплящаяся надежда, игривое чувство, как у охотника, что притаился в ожидании добычи.       Взял одну из гроздей в четыре ягодки в пальцы, повернул к свету до того скрытые под широкими листами на тонких веточках. Плоды были небольшими шариками, неприметными на первый взгляд, а их нежно-красная гладкая кожица давала глянцевый отблеск.       Человек аккуратно улыбнулся — его ожидание оправдалось. То были плоды брусники. Первую гроздь он тут же без остатка забросил в рот. На зубы выдавилась влага, язык ощутил терпкий кисло-сладкий вкус, проглотил. Он собрал всё, что было, и с приподнятым настроением заковылял дальше, оставив голым кустик брусники. Голод, конечно, такой пищей только пугать, но что дано судьбой, то и примем. Так считал человек.

8

      Он закидывал ягоды в рот, дорога делалась быстрее, да и идти вдруг стало как-то легче, бодрее. Однако, человек не замечал, что с каждой проглоченной ягодой сердце его билось сильнее и чаще. Не заметил он и как закончился весь его судьбоносный запас.       Зрение стало острее, но по краям видимая картинка будто расплывалась, шла рябью, а человек, удивляясь и глупо радуясь, думал: «Может ли пища так воздействовать на бедную и голодную плоть, наливать силой?». Не заметил он как тело стало сыпать дрожью, а дыхание, и без того тяжелое, стало томным, будто дышишь банным жаром. А зрение же, став острее, стало замечать какое-то движение меж деревьев: мелькающие фигуры, лишь тени, образы, а главное — они были всюду. Глаза замечали, наверное, десятки неопределённых призраков, петляющих меж стволов деревьев, скрывающихся за юбками сосен, будто стремящихся прочь от человека. Дыхание спёрло, он дышал не хуже коня, летящего в галопе. Вот он уже бежит за этими невидимками, тенями!       — Подождите! — кричал он надрывающимся, зарывающимся в собственном дыхании голосом, с сердцем, разрывающимся от страха отстать, остаться в одиночестве, быть брошенным и этими пилигримами.       — Я… не… причиню… вам… зла!.. — снова выкрикивал человек, задыхаясь, с надеждой замедлить путников, несущихся что сами бесы от благодатного огня.       Ковыляя, спотыкаясь, почти падая, он бежал за ними, кричал, проклинал, но бежал. Однако тени летели, что ветер, что сами валькирии на своих крылатых конях.       Но всё изменилось, когда он увидел её. Когда увидел её соломенные волосы, стянутые на лбу черной лентой, худую, но крепкую фигуру в свободном сером платье по лодыжки.       Он ничего не успел сказать, да и не смог бы — дыхание остановилось, лёгкие будто стянуло, а ноги потеряли с трудом сохраняемый безумный ритм и отправили его в полёт, будто ласточкой в воду.       В голове будто били в набат, видимо хорошо стукнулся о корни, на которых лежал той самой головой, лицо горело, руки пульсировали болью. Он не помнил, как падал, но помнил её лицо, что видел в последний момент. Всё тело морозило, человеку было страшно холодно. Тени исчезли, лица матери он не наблюдал. Он попытался встать, но попытка кончилась падением на колени. Пытаясь отдышаться, он поднял голову. Его непроглядный лес, еловая чаща и её мгла. Но её лицо он вновь видел, будто днём, лицо матери. Она манила, звала в свои объятья, вытянув руки. Лицо было заплакано, распухло, глаза красные, полны тоски и нескончаемой любви.       Он встал, опираясь о колени, вдохнул-выдохнул, пошёл, будто на деревянных палках. Но как бы не старался — он не мог приблизиться к ней! Каждый шаг к ней увеличивал путь ещё на шаг. Она уходила вглубь леса, пролетая меж ветвей, да, именно пролетая. Он не видел её шага, её тело перемещалось какой-то чудесной силой, она будто летела.       — Мама! Мама!.. — кричал, надрываясь человек.       Он вновь бежал, кряхтя и пыхтя от боли, злобных болезненных конвульсий, сотрясающих тело. Ревел от натужного дыхания, что печь в избе с узкой трубой. Теперь он кричал ей, звал её, просил не оставлять, пытался узнать почему покидает его, почему не бежит к нему. А зрение заметило ещё одну фигуру, краем глаза. То был его отец. Суровое, при этом добрейшее лицо, покрытое, как и голова, рыжей шевелюрой. Широченные плечи, рабочие руки, ладони, что лапа медвежья, а на теле белая рубаха. А глаза устремлены к нему.       Но он не пытался взглянуть на отца. Теперь же левый глаз углядел фигуру. Соломенные волосы, стянутые лентой на затылке, лицо чисто, как всегда, благородно. На его крепком молодецком теле стальной панцирь, шею прикрывает металлический воротник, плечи и кисти тоже в стали, а ноги защищены поножами. Он настоящий всадник с благородным белым жеребцом. Его старший брат. И он смотрел на него, а конь, скача рысью, держал их рядом.       Он видел их, что днём, но сам же утопал в лунных волнах, накатывающих сквозь хрустально-чистое небо. Они будто щурились от яркого летнего солнца, в их глазах, на их коже, на их одеяниях играли солнечные зайчики, их головы были освещены будто нимбом. Он же, умирая, бежал в океане ночи, то выплывая из воды тьмы, то буквально захлёбываясь ею.       Меж еловых ветвей выплыли три маленьких фигурки, три сестры, три светло-рыжих головы, играющих блеском густых здоровых волос, величественно мерцающих вспышками. Одна чуть выше другой, одна чуть старше другой, они держались за руки. Мерцали и пылали меж ветвей и стволов. Будто из глубин пещер был слышен их звонкий девичий смех, заставляющий невольно начать смеяться вслед. Их ножки легко ступали на землю с женственной лёгкостью, но и они были неуловимы, скакали, что пятнистые лани по полю, не замечая холмов и горок, без устали.       Они все были здесь. Все рядом с ним. Но он не мог их догнать!..       — Я хочу быть с вами! Останьтесь! Вы мне нужны! Я… хочу… быть… с вами!       Если они и слышали, то ничего не могли поделать. Они лишь взирали на него с лёгким взглядом, расслабленным лицом, не омрачённым заботами и тяжбами. Они не могли быть с ним, но остаться его частью. Только лицо матери выражало боль и скорбь, тень мук и страданий. Ничто уже не разгонит её сплин. Никто не заполнит их пустоту. Лишь крыльев шум и перьев белых, что в землю лягут.

9

      Он очнулся с первыми лучами рассвета, бестактно пробивающимися сквозь веки. Чувствовал он себя, что улитка в разбитой раковине. Лёгкая лихорадка, которая у него была до этого, и в подмётки не годилась тому, как он ощущал себя сейчас — ледник, будто оказался с головой подо льдом. А самое главное — человека так тошнило, что казалось, будто разорвёт от напряжения. То немногое, что было в желудке, всё же вышло в одном длительном и очень болезненном рывке, сжимая его тело, как пружину. Он стоял на четвереньках, испуская бульканья и стоны, глаза бестолково глядели в кислотно-бело-зелёную с красным массу, в которую изредка капала тягучая гадкая слюна и остатки массы во рту. Язык ощущал металлический привкус, который сам по себе заставлял испытывать страдания, ощущал кисло-сладкую вязкость из желудка, если бы ноздри не оказались вдруг заложены, то ощутили бы все краски великолепного амбре, ползущего из уст. Ещё несколько раз его вырвало лишь желудочными соками, в придачу с кровью. А когда сил не осталось, он сел, отвернувшись спиной к подаркам пробуждения.       Сердце замерло, дыхание остановилось, открытый рот не закрылся, язык так и онемел на нижних зубах, глаза медленно, что змея, переползали с фигуры на фигуру.       Пять коричневато-серых молоденьких волков, сидящих на задних лапах, с разинутыми пастями. Их груди мерно вздымались и опадали, а пять пар тех же жёлтых и серых глаз с черными точками, вместо зрачков, глядели на него.       Человек просто ждал. Всё его тело, даже мысли, остановилось, кроме глаз. Он изучал их, пытался понять, что ему делать в этой совсем неожиданной ситуации. Он никак не ожидал увидеть этих волков после той встречи и уж точно никогда не готовился к такой встрече. Страх — нет… даже ужас, бросил обмёрзшее тело в жар, человек чувствовал, как на щеках выступил румянец, как к лицу подступило тепло. В висках больно отдавало ударами сердца, редкими, но мощными, как удар кузнечного молота на водяном колесе. Ладони, что опирались сзади в землю, вдруг жутко вспотели. Казалось, будто всё его тело пытается найти самую глубокую дыру в собственной плоти, пытается спрятаться по-тихому, чтобы твари ничего не заметили. Но они заметили, словили его страх налету, — животное ровно посередине оголило кошмарные зубы и встало, за ним ещё двое по краям, после них и те, что были сбоку от него. Глаза вожака будто шваркали молниями, горели кровью, заставляя волосы человека по всей поверхности тела встать дыбом. Безумное понимание того, что он никогда ещё так не боялся, ворвалось в сознание и будто ударило хорошей металлической дубиной, заставив потеряться в пространстве. Он прошёл не одну битву, держал удар чёрной кавалерии, сметающей всё на своём пути, оставляя лишь изуродованные трупы и визги раненых, ловил стрелы, прошивающие чуть ли не на половину своей длины щит — и всегда страх и паника исчезали только-только начинали звенеть первые удары. Но теперь же дух покинул его, едва он увидел реальную возможность почувствовать дикие волчьи зубы.       Вожак не заставил человека долго наблюдать одни лишь угрозы. Издав короткий клокочуще-гавкающий звук, он послал двух крайних волков на него.       Зрение человека не уловило диких движений волков — стрелами они пронеслись к нему. Он успел лишь инстинктивно заслониться левой рукой, а сознание будто погасило восприятие мира и вернулось лишь в момент падения, когда голова звучно шлёпнула о рвотные массы, а из лёгких вышел весь воздух.       Человек видел, как огромные зубы твари клацают по наручу, пытаясь разгрызть, но тщетно, а сама она стояла на панцире, пригвоздив немалым весом к земле. Он чувствовал, как вторая тварь пыталась сделать то же самое, только с поножем правой ноги, но ей удавалось только дёргать ногу из стороны в сторону. Три волка с удивительной, почти человеческой разумностью, обходили лежащую жертву по кругу, на случай, если та вырвется.       Человек беспомощно бил по морде волка, вцепившегося в его руку, снова и снова, но всё зря. Тварь рычала и скользила по стали. Мир будто замедлился. Человек видел окружающие его стволы деревьев, уходящие ввысь своими колючими конусами, видел лучи рассвета, будто получившие оболочку, он видел слюну, капающую из пасти животного, но больше всего его захватил вид здоровенных клыков, кои он мог прекрасно наблюдать. Вид волчьего орудия напомнил человеку о собственном.       Он вонзил кинжал в грудь волка по самую гарду, лишь благодаря которой удар остановился. Животное тонко взвизгнуло, испустив воздух из лёгких, а человек провернул кинжал на четверть оборота, заставив тварь обвиснуть на нём ещё горячим, но уже пустым телом.       Рыча не хуже окружающих его волков, он откинул труп и резко поднялся, размашисто полоснув по морде второго волка.       Поражённые внезапной контратакой человека, волки опешили, подарив ему мгновения, чтобы сорваться и побежать.       С момента волчьей атаки и контратаки человека прошли такие же мгновения, казавшиеся вечностью.

10

      Останавливаться они и не думали, и не отставали от своей жертвы, что имела наглость пропороть одного из них. Они чувствовали его страх кончиками языка, всей глубиной ноздрей, чувствовали его слабость и усталость, они слышали его рваное дыхание. Слюнки текли от предвкушения будущего пира, а зубы алчно щёлкали. Они выли и рычали, пугая человека, чувствовали возбуждающую сладость погони. О да, возможность затянувшейся погони только радовала их — он и братья развлекутся всласть.

11

      Он бежал из последних сил, теряя контроль над сознанием с каждым шагом. Он не понимал, как и зачем он бежит. Он был так измотан, что если бы сейчас упал, то не встал бы уже больше никогда. Однако он бежал. Скакал, что горный козёл по кочкам, перелетал через обрывы. Бежать стало вдруг легче — равнина пошла под спуск. Несколькими ударами сердца позже он услышал рев реки. Ещё несколько ударов. Он видит её очертания и блеск, туман, стелящийся по рваным берегам и над поверхностью воды. Ещё удар, и он понимает, что убежит только в Хельхейм, но может уплыть от тварей, что воют за его спиной, бросая его в пот. Он срывает кинжал с пояса, на ходу срезает завязки наручей, тут же отбрасывая их, то же самое с трудом проделывает и с панцирем, выпрыгивая из него. Бежать и дышать становится несказанно легче, и ему удаётся вырваться к берегу, оставив некоторую фору, чтобы освободиться из поножей. Но долго с ними разбираться не пришлось — оказавшись не стянутыми, они сами отвалились от сапог.       Река клокотала и ревела, а, судя по водам, темным, как сама Бездна, была ещё и чертовски глубока. Он обвёл берег взглядом и, о Боги, в десятке шагов от него лежало хорошее бревно, порядком обглоданное рекой.       Когда он взялся за бревно, волки уже вырвались на берег и практически вместе с ним входили в воду. Но сила течения, глубина, отсутствие особенной плавучести, не позволили им продолжить погоню. Они вырвались из воды на берег и шествовали вслед за человеком, который, держась за бревно, уходил от погони.

12

      Вместе с бревном он преодолевал порог за порогом, которые стали появляться всё чаще, волки отстали, заплутав где-то среди густого прибрежного кустарника. Долго оставаться в холодных водах он не мог, да и нужно было дальше двигаться. Но с ужасом он обнаружил, что тот мрачный каменный стержень, что всегда был справа, переместился по левую сторону. Но, боги, как он мог оказаться так далеко от намеченной цели, от тех степей, которых он почти достиг? Боги…       Однако усиливавшееся с каждой секундой течение, подбрасывание бревна и его вместе с ним на порогах заставило покинуть край размышлений. Гладкая, почти зеркальная поверхность сменилась каменными острыми глыбами, торчащими то тут, то там, заставляющими течение биться из стороны в сторону, пускать потоки воды в дикий штопор. Человек вцепился в бревно руками и ногами, но он всё равно едва удерживался. Он скакал и прыгал будто на необузданном жеребце, его заливало и топило в воде, пальцы, замёрзшие и одеревеневшие, скользили по сырой древесине, намокшая одежда добавляла труда и тянула ко дну. Очередной перепад развернул его на пол оборота и мгновением позже он встретился с валуном. Воздух вышибло из лёгких, боль проскакала по черепушке, в глазах потемнело, а бревно, которого он так старательно держался, шедшее по инерции, сработало аки таран по его груди. Руки обмякли и поток подхватил его, забросал на порогах, как куклу, набитую соломой. Он тонул и глотал воду и если бы не частые броски, то он ушёл бы на дно.       Звёзды перед глазами, вода и огромное, безумное количество воды! Он уже не думал, не осознавал, лишь просто понял, принял тот факт, что дальше ничего, и сейчас он полетит вниз, с неизвестной высоты.       И летел он не долго. Сначала его вышибло, будто ядро из катапульты, а после вниз, ибо крыльев не имел. Он видел камни, потоки воды, разбивающиеся в пар. Ветер падения закладывал уши. На какое-то мгновение он удивился и возрадовался возможности полетать, но недолгая эйфория сменилась всезаполняющим ударом о воду. Казалось, будто река выплюнула человека и вновь не хотела принимать в своё лоно. Он стремительно шёл ко дну, но то также были мгновения, и уже скоро он встретил головой камень. Боль, холодная боль, настолько сильно пролетевшая ураганом по нитям нервов, что мочевой пузырь испустил всю жидкость, которую его носитель успел проглотить. Боль была недолгой, вновь мгновение, потому как сознание вышибло, будто седока копьём из седла.

13

      Его вынесло на берег, где он лежал одним мокрым пластом, оставаясь по пояс в воде. Под головой его была засохшая кровь и холодный песок, волосы были черны и, вроде склизких водорослей, накрывали голову сверху. Можно было бы назвать его мёртвым, но, оказавшись на берегу, первым делом он выпустил всю воду, какую успели всосать его лёгкие, выпустил будто демона при обряде экзорцизма, а после упал. Он дышал, редко, тяжело, но дышал.       Неизвестно сколько он пролежал, но солнце успело перевалиться за точку зенита, там, за тучами и облаками, что заволокли небо серой зернистой вуалью. Ветер был спокоен, как и, вдруг, весь мир вокруг, который покинули шумы жизни. Всё затаилось, спряталось, превратилось в пустыню, тишину которой разрывал лишь водопад, сюзерен самого времени. Весь мир будто окутался трауром.       Глаза человека раскрылись, вернее раздвинулись — жутко болели от воды. Он ощутил гранулы песка на языке, зубах и даже в ноздрях. Его сознание ничего не воспринимало, хотя плоть чувствовала и ощущала то, что могла. Разум и рассудок ещё будто не проснулись от тяжёлого сна, полного кошмаров, стремящихся переползти в реальность и содрать с тебя кожу.

14

      Он очнулся, и никто не скажет, как долго он был за гранью реальности. Он был подобен юнцу, что оказался в шторм на шлюпе, только тем судном было собственное тело. Оно горело, пылало, а потом вдруг нахлынывала холодная волна, заливая всё с головы до ног. Лёжа лицом вниз, он отплевался от песка и едва смог перевернуться на спину. Руки были невероятно тяжелы, но при этом будто забиты пухом. Нереальное головокружение сдавило голову, отчего человек непроизвольно стиснул зубы и веки, да так, что дёсны взвыли, а перед сокрытыми веками стали распускаться разноцветные окружности. Виски сдавило ударами сердечного гонга с непрекращающимися, на удивление, танцевально-ритмичными ударами. Вдохнул-выдохнул, вдохнул-выдохнул, вдохнул-выдохнул. Но тело отказывалось подчиняться — оно горело, изнутри.       Пальцы тряслись и у него всё никак не выходило расстегнуть чёртовы пуговицы на влажном, потому тяжёлом, поддоспешнике. Руки устали, он отступил.       Боги, он никогда бы не подумал, что ему вдруг станет сложно просто расстегнуть пуговицы. Но правда была налицо — он был слаб как никогда.       Отвлекаемый болью, разрывающей череп, слабостью, или даже бессилием, он только заметил, что по пояс в воде и тут же по коже прошёлся морозец. Не раздумывая, он попытался вытянуть их, но из затеи ничего не вышло. Собственные ноги будто тянули его камнем на дно, а руки предательски сгибались под усилием вытолкнуть тело назад, из воды. Он упирался, пытался помочь ногами, но те так замёрзли, что не могли согнуться для простейшего толчка, однако дело было не только в длительном пребывании в ледяной воде. Он рычал, скулил волком, проклинал богов и вновь их призывал, выражался покрепче старого замшелого рыбака и снова проклинал мир на погибель, но чёртово тело едва двигалось. Дыша, что загнанный конь, он упал на песок, холодный и податливый.       Ему было так страшно и одиноко, как было, когда он схоронил отца, в первые же дни сражений, а через два года и брата, прекрасного и столь сильного, что ударом мог свалить вепря, но свалился от страшной раны в груди: ровно по солнечному сплетению, оставленной извивающемся лезвием черного всадника, который вышиб его на всём скаку из седла…       Человек не помнил, как увидел всю свою семью, вместе. И уже не вспомнит.       Он перевернулся на живот и, вроде морского котика, опираясь на обе руки, стал бросать тело вперёд, с каждым падением вырывая ноги из воды всё дальше и дальше. И вот он уже лежал далеко от реки, хотя всё ещё на берегу. Песок вырывался из-под его губ с потоками горячего дыхания. Он был вымотан, выжат, как тряпка, обессилен, в животе урчало, крутило и ревело, в глотке гуляла навязчивая тошнота. Едва смог перевернуться на спину. Вновь предпринимать попытку расстегнуть пуговицу он не стал. Он понимал собственное тело и оставил сами попытки сдвинуться с места. Лучшего места он найти не мог.       Нет, он не смирился, ему было страшно, он не хотел умирать, он был зол, в гневе от слабости плоти. Он ненавидел всё, что можно было ненавидеть, но понимал неизбежность… Он глядел в небо, пустое, наполняющееся всё более мрачными оттенками. Он не хотел дождя, но и солнца. Он хотел тишины. Спокойствия.       — Ма… ма…       Он не помнил или не мог вынуть из глубин разума образ матери, которой не видел с отъезда. Помнил лишь её запахи, дурманящие ароматами соломы и дыма и тепло её прикосновений, столь нежных, что хотелось уснуть в её объятиях. Но, улыбаясь, всё же вспоминал, что она была ниже своих ещё юных сынов и гораздо ниже супруга, но небольшой рост нисколько не умалял её красоты, прелестности. Она была навроде розы, что прекрасна и сильна.       Вспоминая отца и брата, он видел лишь их разбитые, пустые тела. Всё время всплывали эти бездонные ямы, пытающиеся всосать вместе с мертвецом ещё пару человек.       Озорных сестричек он совсем не помнил. Почему-то не мог вспомнить и имён.       В глазах темнело, а дыхание слабло, выравнивалось, но его всё ещё лихорадило, сушило губы, которые будто стягивались с каждым вдохом. Чёртова одежда была мокра, как требуха рыбы. Боги. Как же ему страшно, как не хочется умирать… Голова, налитая свинцом, никак не отпускала из хватки разум и сознание, мешала думать, вспоминать. Веки почти не закрывались, отчего небеса время от времени будто пульсировали.       Он расслабился и обмяк, власть покидала его руки, и пришла пора вернуть долги.

15

      Они пришли с лучами заката, пробивающимися сквозь мрак небес. Их поступь была беззвучна, потому человек заметил их лишь когда они подошли вплотную. Животные были крепко сложены, а мех их царственно блистал в последних лучах. Они были спокойны, дышали тихо, смотрели будто извиняясь за своё чужеродное общество.       Человек раскрыл веки. Не моргая, глядел в глаза вожака — чёрного волка, длинного, но сложенного благородно, чувствовал силу и какую-то животную мудрость. Ужас и страх кололи, резали и избивали всё тело. Слезинки-близняшки скатились из глаз.       Они накинулись. Вцепились всей мощью челюстей. Рвали и драли. Человек выл, будто дьявольская банши.       Но ещё тише опустилась Смерть. Крылья её были, как у громадного орла, а цвета мокрой сажи, серая кожа не отражала света последних лучей, горящие ярко-синим глаза будто улыбались, но улыбки на устах не было, но было будто понимание и успокоение. И молвила беззвучно Смерть:

«Нет ангела больше, чтоб душу спасти!

И холод сковал твои сердце и плоть,

И вскоре заплатишь ты жизни долги -

Ты стал слаб, чтобы страх побороть.»

      Не было сил в нём тогда, хоть была ещё крепка рука и кинжал при нём. Теперь пусть и не было сил в его плоти, но была в нём.       Вопреки. Испустив последний неистовый и полный гнева крик, он перекусил язык. Кровь горячая и стальная залилась, пульсируя, заполняла рот. Её было так много, что лилась в глотку, бежала в лёгкие. Он кашлял, будто грохотал гром. Знакомый холод обнял его тело, схватил последний клокочущий вздох, а дух подхватили белые крылья. Он был не один. Теперь его пустое тело раздиралось лишь зубами.