Для чего нужны простуды (what colds are for)

      Первое, что Маринетт замечает, когда просыпается — это скованность в горле и знакомое жжение, когда она глотает. «Отлично», сонно думает она. «Я заболела». Когда к ней возвращается ясность ума, она вспоминает, как несколько раз просыпалась ночью от кашля. Недовольно постанывая, она протягивает конечности к другой стороне кровати, как цветок, ищущий солнце, но обнаруживает, что она пуста. Замешательство заставляет её открыть глаза, и она перепроверяет свой мысленный календарь. Сегодня суббота, и у Адриана не должно быть никаких планов на сегодня. «Он с детьми», рассуждает Маринетт. «Я, должно быть, проспала, а они уже встали». Восстав против силы тяжести, и скинув с себя остатки сна, Маринетт садится и нащупывает на тумбочке телефон, чтобы проверить время. Десять-ноль-три! Её глаза расширяются, и внезапное разочарование от отсутствия Адриана улетучивается — они определенно уже встали. Почему он не разбудил её раньше? Она с облегчением выдыхает, но её легкие протестующе сжимаются в очередном приступе кашля. Она сгибается пополам, уткнувшись лицом в локоть. Сгорбившись, она слышит звук открывающейся двери, и в комнату врываются пронзительные голоса. Оправившись от приступа, она поднимает глаза и видит сияющего Адриана, несущего деревянный поднос с завтраком. — Доброе утро, мама! — пятилетняя Эмма с визгом врывается в комнату мимо ног Адриана. — Мама! — эхом отзывается Хьюго, бросаясь за ней. Адриан выставляет ногу, чтобы остановить двухлетнего ребенка, и тот качнувшись, падает назад, успевая зажать в кулачке ткань брюк отца. — Оставайся здесь, Хьюго. Эмма, — мягко предостерегает Адриан, — мама больна. Не подходи слишком близко. — Но я хочу обнять её! — требует Эмма, подпрыгивая на цыпочках и упираясь локтями в изножье кровати. Вся кровать трясется и издает усталое «Бум-Бум-Бум» под её напором. — Слушайся своего отца, Эмма, — слова скребут по голосовым связкам Маринетт, как песок. Адриан подходит и осторожно ставит поднос на прикроватную тумбочку, прежде чем обратить внимание на дочь. — Ты сможешь сколько угодно обнимать маму, когда ей станет лучше, но ты не сможешь играть и видеться с друзьями, если заболеешь. Ты ведь этого не хочешь, правда? Эмма делает большие печальные глаза и качает головой. — Почему тебе разрешено быть здесь с мамой? Ты не заболеешь? — Особый долг папы, — объясняет Адриан. — Моя работа — заботиться о маме, даже если это подвергает меня опасности, — он подмигивает Маринетт, которая прищуривается и сжимает губы в тонкую линию, услышав завуалированный намек. Эмма хмурится еще сильнее. — Это несправедливо. Адриан опускается на колени и протягивает руки, в которые Эмма неохотно входит, не делая никаких попыток обнять его в ответ. Через плечо Адриана Маринетт видит, как Хьюго заглядывает в комнату, покорно стоя в дверном проеме. — Подожди меня снаружи, ладно, жучок? — Адриан целует Эмму в макушку. — Я не жучок, я Эмма, — ворчит она. — Хорошо, мисс Эмма, иди и подожди меня на кухне со своим братом. Я буду там через пять минут, чтобы приготовить твои любимые банановые оладьи. Лицо Эммы озаряется ослепительной улыбкой. — Со взбитыми сливками? — Ну конечно! — Адриан улыбается в ответ. — И клубникой. — Бананы и клубника? — Эмма снова начинает прыгать. — Банана и клюбника, — Хьюго, смеясь, отходит от порога. — Звучит очень ягоднопетитно! — Эмма усмехается. — Понял? Ягодно! Потому что бананы тоже ягоды, — добавляет она тоном всезнайки. Маринетт издает флегматичный смешок. — Ты абсолютно права и — отличный каламбур! Моя девочка, — Адриан протягивает Эмме кулак, чтобы она в него стукнула. Она ударяет по нему, слегка ухмыляясь. — Но знаешь ли ты, что клубника — это не ягода? На лице Эммы появляется смущение. — Нет? Тогда почему все называют её ягодой? — Именно так, это не ягода, — отвечает Адриан, борясь с улыбкой при виде обиженного выражения лица Эммы. — Позже я покажу тебе видео об этом. А теперь иди. Эмма кивает и вприпрыжку направляется к двери, чтобы взять Хьюго за руку. Как только голоса детей затихают в коридоре, Адриан берет поднос и ставит его на колени Маринетт. — Завтрак в постель? Как ты вообще узнал, что я больна? — спрашивает Маринетт хриплым шепотом, не веря, что её голос звучит нормально. — Ты кашляла всю ночь, — Адриан приглаживает её волосы и целует в макушку. — О нет, я тебя разбудила? — Маринетт стонет. — Прости! — Не волнуйся, Багинетт, я достаточно хорошо спал, — успокаивает её Адриан, на его лице ни следа усталости, только яркая улыбка. — Надеюсь, — Маринетт извиняющиеся улыбается в ответ. — Спасибо за завтрак, Котёнок.… Я так сильно тебя люблю. — Я тоже люблю тебя, Миледи. Знаешь, баловать тебя — это моё любимое занятие, — он приподнимает её подбородок для поцелуя, но она отворачивается. — Микробы, — напоминает ему Маринетт. Она закашлялась, держась за края подноса, чтобы не опрокинуть его. — Тогда в носик? Маринетт снисходительно поворачивает лицо, улыбается и морщит нос. Он целует кончик. Маринетт шмыгает носом и потирает его тыльной стороной ладони, а затем ахает, когда замечает дымящийся напиток со знакомым янтарным оттенком на подносе с завтраком. — Это мамин имбирный чай? — Ага, с настоящим имбирем! Я попросил у неё рецепт, — хвастается Адриан. — Помнишь, как ты впервые сказала, что хочешь приготовить его для меня? В глазах Маринетт вспыхивает искорка, когда она вспоминает слова, которые произнесла, кажется, целую жизнь назад. — Ты это помнишь? — Как я мог забыть такой добрый подарок от моей милой маленькой Багинетт? Знаешь, тогда я даже не думал, что ты когда-нибудь сделаешь мне настоящий имбирный чай. Не думал, что мне когда-нибудь так повезет. — Не напоминай мне, какой идиоткой я была тогда, — Маринетт закрывает глаза рукой и слегка качает головой. Адриан опускает ее руку за запястье. — Эй, не говори гадостей о моей жене. Ты никогда не была идиоткой. Маринетт улыбается, но он видит скрытое за улыбкой напряжение. Он знает, в чем она винит себя, и то, чему её научила ретроспектива, можно было бы избежать, хотя прошло уже много лет с тех пор, как она перестала упоминать об этом. — Кроме того, — говорит Адриан, скользя рукой от ее запястья к кончикам пальцев и поднося её руку к губам. Он благоговейно проводит ими по костяшкам её пальцев, как будто поцелуй может извлечь яд сожаления. — Теперь я готовлю тебе имбирный чай. Вот что важно. Маринетт обхватывает его пальцы — слог их бессловесного общения — «Я знаю, что ты знаешь, о чем я думаю, и ценю то, что ты у меня есть». Он сжимает её в ответ. — Знаешь что, Багинетт? Я действительно счастлив. — Счастлив, что я заболела? — поддразнивает Маринетт, хотя и знает, что он имеет в виду совсем другое. — Садист. Игривое обвинение звучит так мягко, словно она назвала его «Милый». — Счастлив, что я могу заботиться о тебе. Обо всех вас. Моей семье, — удовлетворенно вздыхает Адриан. Маринетт издает нежный смешок, похожий на кашель, но боль в горле больше не беспокоит её. — Я тоже счастлива, любовь моя. — Папа, олади! — тихий голос доносится от двери, и Хьюго вбегает внутрь, чтобы обхватить ногу Адриана, как ствол дерева. Он умоляюще смотрит широко раскрытыми глазами. — Время олади? Хихиканье сопровождает появление озорного лица Эммы в дверном проеме, показывая, что она, вероятно, послала своего брата. — Иду, ребята, — Адриан сажает Хьюго себе на плечи. — Наслаждайся завтраком, Лавбаг. Я загляну к тебе позже, — подмигивает он. — Приятного аппетита, малыши, — воркует Маринетт, посылая Хьюго воздушный поцелуй и улыбаясь Эмме. Только после того, как Адриан исчезает в коридоре, оставив дверь открытой, Маринетт приступает к завтраку. Датский сыр, половинка багета с нужным количеством ежевичного джема, большая клубника, нарезанная мелкими ломтиками, и дымящаяся кружка имбирного чая. Подняв кружку, она делает глоток, свежий имбирь успокаивающе обжигает её воспаленное горло. «Плагг с удовольствием откусил бы кусочек», с ностальгией думает Маринетт, потянувшись за сыром. Прошло десять лет с тех пор, как Адриан вернул серебряное кольцо в коробку для долгой спячки, и семь с тех пор, как он заменил его другим. Маринетт крутит обручальное кольцо на левой руке — узкая полоска из бриллиантов в канальной оправе. Она ест в одиночестве, в голове туман, горло горит, как будто она проглотила огонь, но голоса её семьи доносятся из коридора в комнату, как успокаивающий аромат, и она ничего не хотела бы менять. Вонзая зубы в хрустящий багет, Маринетт понимает, как она благодарна за боль, которую она и её муж разделили. Может быть, простуда — это просто предлог, чтобы приготовить завтрак в постель для близких.