если мир рухнет

Риндо всегда появляется неожиданно. Соя сидит у открытого окна — ноябрьский ветер жестким холодом лижет его спутанные кудри, скользит закаленной сталью лезвия по шее, мягко затекает под растянутый ворот старой, заляпанной кофе, маслом и чем-то подозрительно красным футболки. Сое хочется одеться, хочется раздеться — щеки горят, и в животе странно и тепло что-то щекочет, скребет, но ноги холодные, мертвенно ледяные даже. Сквозняк кусает голые щиколотки и замирает вместе с дыханием Сои, когда слышится скрежет ключа в замочной скважине. — Соя, — Зовет его старший брат, — Припизднутый твой пришел. Я в магазин, вернусь — чтоб его не было. Соя молчит. Брата можно понять, ведь Риндо абсолютно, блять, точно не внушает доверия. Кавата выходит в яркий коридор, и свет ощутимо бьет по привыкшим к полумраку глазам. В прихожей какая-то возня, — Нахоя спешно и молча обувается, шнуруя кое-как даже не свои кеды, накидывает не свою куртку — а за порогом стоит Хайтани, не очень потрепанный и очень серьезный. Нахоя проходит мимо него, улыбаясь угрожающе и агрессивно, и его сомкнутые зубы скрипят настолько громко в тишине квартиры, что Сое становится страшно. Риндо — ожидаемо — даже не обращает внимания на желание убивать, которое у Нахои разве что на лбу не написано. — Чего стоишь, — Соя дрожит, ведь с лестничной клетки тянет уличным воздухом, и чувствует, как волосы на руках и ногах встают дыбом. И не от холода, конечно, не от холода. Соя смотрит в глаза Хайтани. Соя видит ненормальный, жадный, обожающий взгляд. Риндо заходит в прихожую обманчиво медленно, плавно прикрывает дверь. Замок щелкает второй раз за вечер. Соя помнит, как брат ворчал, что «я вам не ебаный швейцар» и «хотите трахаться — делайте это у Риндо дома». И больше Соя ничего не помнит. Потому что Риндо невероятно быстрый, невероятно, черт возьми, мокрый и, когда его белоснежные перчатки и черное пальто падают им под ноги, невероятно горячий. Хайтани не отвечает, не говорит — он вжимает Сою в себя и целует, целует, сразу скользит языком в чужой рот, ласкает десны, нёбо, кусается, спешит. Соя пытается сказать в его обжигающие губы, что на полу будут лужи, что у них от силы минут пятнадцать, что у Риндо ботинки в чьей-то крови, однако выходит лишь сдавленно простонать «постой» и «пойдем в комнату». Риндо отстраняется, дышит тяжело, загнано, облизывается довольно, а его безумная полуулыбка на губах такая, что Соя давится вздохом — Хайтани лезет широкими ладонями под футболку, сжимает бока и гладит бедра, давит на выступающие позвонки и очерчивает лопатки, и лезет за резинку спортивных штанов. — Твой брат меня ненавидит, — Шепчет Риндо, обхватывая чужой аккуратный член, — Из-за него я вижу тебя непозволительно редко. Соя стонет протяжно, практически кричит — рука настолько обжигающая, ощущения настолько яркие и их настолько слишком, что хочется плакать. Язык Риндо кружит у угла челюсти и ласкает ушную раковину, спускается к шее, к ключицам, обводит яремную вырезку, и Соя не выдерживает. Он цепляется за чужие плечи, просто виснет на Риндо, и Риндо потакает, крепко поддерживая за талию, он такой сильный и такой уверенный, и черт-черт-черт — Сое кажется, что мир вокруг них рухнет, обратится в бесконечное пустое ничто спустя секунду. Он подается навстречу ласкающей его ладони, трется о Риндо всем телом, лезет целоваться, снова трется, наверное, плачет — и оргазм оглушает его, оставляя перед глазами белый шум. Колени так дрожат, Соя еле стоит, и если бы не Риндо — лежал бы у него в ногах, жалкий и беспомощный. — Я не видел тебя две недели, — Риндо снова шепчет хрипло и вкрадчиво, его голос вибрирует от возбуждения, Соя бедром чувствует, как сильно он хочет, — Я очень скучал. Соя верит ему, потому что Риндо никогда ему не врал. — Пойдем со мной, — Он не умеет просить, и Соя слышит почти приказ, — Мне тебя было слишком мало. — А Ран? — Съебался куда-то. — Ты далеко живешь. — Он оставил машину. Риндо отпускает его и гладит по голове. Соя не верит, что эти ладони, ломающие кости и купающиеся в крови, умеют быть такими нежными. Соя сдается.