Акварельные разводы

      Дверь кабинета захлопнулась с тяжелым, глухим звуком, отрезая нас от внешнего мира. Щелкнул замок. Костенко ушел на встречу с Пашей, а нас с Аней оставил под присмотром своего бойца.       В кабинете генерала ФСБ пахло дорогим парфюмом, бумажной пылью и едва уловимым запахом оружейного масла. Обстановка была спартанской, но дорогой: массивный дубовый стол, кожаные диваны, на стенах — портреты государственных деятелей и карта россии. Никаких лишних деталей, ничего личного. Идеальное место для человека, у которого нет прошлого. Или который тщательно его скрывает.       Я подошла к окну, но жалюзи были плотно закрыты. Попыталась приподнять одну ламель, но тут же услышала спокойный голос:       — Не стоит, Анастасия. Снайперов там нет, но инструкция есть инструкция.       Я обернулась. Спецназовец, которого оставили нас охранять, снял черную маску-балаклаву. Это был Егор. Тот самый, что был в сериале и умер в Припяти. У него было простое, открытое лицо, совершенно не вяжущееся с образом безжалостного силовика.       — Нас тут заложниками держат? — спросила я, скрестив руки на груди. — Мы вроде как на одной стороне.       — Это для вашей же безопасности, — Егор прислонился к двери, скрестив руки. — Серега... то есть товарищ генерал... он знает, что делает.       — Знает он... — фыркнула я. — Пока он играет в шпионов, наших друзей могут разобрать на органы. Или еще хуже.       В углу, на кожаном диване, сидела Аня. Она поджала ноги под себя и тихо, беззвучно плакала. Её плечи вздрагивали. Я посмотрела на неё и почувствовала странную пустоту внутри. В любой другой ситуации я бы подошла, обняла, нашла слова утешения. Но сейчас... Зона забрала мой страх, а вместе с ним, кажется, и эмпатию. Я понимала, что Ане плохо, головой понимала. Но сердце молчало. Это пугало меня больше, чем перспектива расстрела. Я превращалась в функцию. В инструмент.       — Успокойся, Ань, — сухо сказала я. — Слезами их не вернешь.       — Как ты можешь быть такой спокойной? — всхлипнула она, поднимая на меня заплаканные глаза. — Их забрали! Прямо у нас на глазах! А этот... этот генерал забрал твой рюкзак, твой телефон... Мы здесь заперты!       — Егор прав, — я кивнула на бойца. — Костенко разберется. У него нет выбора.       Я начала мерить шагами кабинет. Три шага от окна до стола. Четыре — от стола до шкафа с документами. Мой взгляд упал на диван, где валялся мой рюкзак. Костенко обыскал его, но оставил здесь. Видимо, не нашел ничего, что посчитал бы опасным. Или просто забыл в суматохе.       — Он забрал телефон, — пробормотала я себе под нос. — Но он не сможет его взломать. Там защита. А без содержимого телефона он мне не поверит.       — Ты пробовала ему сказать пароль, — заметил Егор. — Он не слушал. Он сейчас на взводе. Пойми, у него под носом в центре Москвы устроили перестрелку, похитили людей. Для него это ЧП масштаба страны. Он сейчас думает не о мистике, а о том, как бы погоны не слетели.       — У него погоны слетят, если Киняев проведет свой ритуал, — огрызнулась я. — Тогда уже не будет ни погон, ни страны. Будет одна сплошная Зона.       Время тянулось невыносимо медленно. Секундная стрелка на настенных часах словно издевалась, отмеряя мгновения, которые мы теряли. Где сейчас Настя? Где Леша? Где Гоша? Мысли путались. Я пыталась восстановить в памяти сюжет сериала, но всё пошло не так. В сериале они были в Америке. В сериале Дерек действовал иначе. Здесь, в России, правила игры изменились.       Внезапно замок щелкнул. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стопор. В кабинет вошел Костенко. Вид у него был такой, словно он только что вышел из горящего танка — злой, глаза горят холодным огнем. Следом за ним, как тень, скользнул Паша. Он был бледен, руки у него тряслись, но в взгляде читалась решимость. Генерал прошел к своему столу, швырнул на него тонкую папку с документами и мой телефон. Смартфон глухо стукнулся о дерево столешницы.       Он тяжело оперся руками о стол и поднял на меня взгляд. В этом взгляде была смесь ненависти, усталости и... надежды?       — Сейчас мы поедем группой захвата в центральный офис Глобал Кинтек. Паша битый час доказывает мне, что ты не предатель. Что ты знаешь больше, чем говоришь. Егор, — он кивнул спецназовцу, — сказал, что ты хотела дать пароль от телефона.       — Да, — я выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — Хотела. И хочу. Потому что без того, что внутри, вы совершите ошибку.       — Диктуй, — он взял телефон в руки. Экран загорелся, требуя код.       — Пароль — дата моего рождения... Костенко, не глядя на меня и не дав договорить, начал быстро вводить цифры. Я следила за его пальцами. Большой палец уверенно нажал на двойку, потом на шестерку... 26.09.95. Дата из поддельного паспорта, который сделал мне Никита. Дата, которая значилась в их базе данных.       Телефон коротко вибрировал, экран мигнул красным. «Неверный пароль».       Костенко с раздражением бросил телефон на стол.       — Не подходит. Ты решила поиграть со мной, Яблонська? У нас заложники, у нас террористы, а ты устраиваешь детский сад с угадайкой?       — Я сказала: дата моего рождения, — произнесла я, выделяя каждое слово. — А не того человека, которого вы пробили по своей липовой базе.              Сергей Александрович замер. Он медленно поднял голову.       — Диктуй цифры.       — Одинадцать. Ноль шесть. Ноль три.       Его палец, уже занесенный над экраном, завис в воздухе. В кабинете повисла звенящая тишина. Было слышно, как гудит системный блок компьютера. Костенко смотрел на меня. В его глазах промелькнуло недоумение.       — Ноль три? В конце? — переспросил он тихо. — Ты хочешь сказать... две тысячи третий год?       — Вводите, Сергей Александрович. Он медленно, словно нажимая на детонатор, ввел код. 1-1-0-6-0-3. Экран мигнул и разблокировался, показав рабочий стол с кучей иконок мессенджеров и игр.       Костенко смотрел на экран так, словно увидел привидение. Он перевел взгляд на меня, потом снова на телефон. Потом на Пашу.       — Тебе... десять лет? — его голос сел. — По этим цифрам тебе должно быть десять лет. Ты должна ходить в четвертый класс.       Я горько усмехнулась.       — В этом мире меня не существует, товарищ генерал. Я нигде не родилась в девяносто пятом. В моем мире мне двадцать лет. Я из будущего. Из две тысячи двадцать третьего года. И я здесь, потому что Зона выдернула меня из моей жизни, чтобы исправить то, что натворили вы... и мы.       Костенко отложил телефон, словно тот был раскаленным углем. Он отошел от стола, прошелся по кабинету. Железная логика офицера ФСБ трещала по швам. Паспорт можно подделать. Биографию можно выдумать. Но пароль, который совпадает с невозможной датой рождения, и живой человек перед ним...       — Допустим, — наконец выдавил он, повернувшись ко мне. — Допустим, я сошел с ума и верю в это. Что дальше? Ты говорила про доказательства.       — Галерея, — сказала я. — Последнии фотографии.       Костенко вернулся к столу. Его движения были уже не такими уверенными. Он взял телефон, нашел галерею. Нажал на иконку. На экране открылась фотография.       — Вот, — я подошла ближе, встав рядом с ним. — Посмотрите внимательно.       Это было селфи. Качество — идеальное, цифровое, какое невозможно было получить на технике 2013 года, не говоря уж о 80-х. На переднем плане было мое лицо — испуганное, с расширенными зрачками. Я держала телефон чуть сбоку. А на заднем плане, в кабинете с обшарпанными стенами и портретом Ленина, сидел молодой капитан КГБ Сергей Костенко. Его взгляд был чуть ниже, он смотрел не в объектив, а в экран телефона. Его лицо выражало смесь шока, непонимания и суеверного ужаса. Он словно увидел в маленьком черном зеркальце свою смерть. Или свое будущее.       Костенко долго смотрел на фото. Он поднес телефон ближе к глазам.       — Я помню этот момент... — прошептал он. Голос его дрогнул. — Кабинет в Припяти. Допрос. Ты сидела передо мной.       — Да, — подхватила я. — Вы спросили, что это за устройство. Я сказала, что это зеркало. Одна из функций моего телефона. Вы не поверили. Взяли его в руки...       — ...и увидел там свое отражение. Четкое, яркое. Слишком живое, — продолжил он, не отрывая взгляда от экрана. — А потом...       — А потом я нажала на кнопку громкости. Раздался щелчок затвора.       — И я уронил его, — закончил Костенко. Он поднял на меня глаза. В них больше не было льда. Там была бездна осознания. — Я испугался. Я выронил его на стол, экраном вниз. И закричал: «Что это было?!». А ты схватила его и сказала: «Ничего».       Он опустился в кресло, словно ноги перестали его держать.       — Но этого не могло быть, — пробормотал он. — Я перевелся в Москву в восемьдесят пятом. Я не был там в восемьдесят шестом. Я не допрашивал тебя.       — Вы — нет, — сказала я мягко. — Но другой вы — да. Тот, который остался. Тот, который не подал рапорт. Тот, который стал бандитом, чтобы вернуться в прошлое и все исправить. Этот снимок — доказательство того, что реальности пересекаются. Что я видела другую версию вашей жизни. И что Киняев — это не просто террорист.       В кабинете повисла тишина. Паша стоял, прислонившись к стене, и смотрел на нас широко раскрытыми глазами. Аня перестала плакать. Егор у двери присвистнул.       — Охренеть... — выдохнул спецназовец. — Серега, это что получается... Терминатор отдыхает?       Костенко не ответил. Он еще раз посмотрел на фото, потом на меня. Потом резким движением выключил экран телефона и вернул его мне.       — Забери. Затем он взял со стола зеленый скетчбук, который лежал там с момента нашего приезда.       — А это? — он открыл страницу с рисунком: он и Андрей в парке. — Ты рисовала это с натуры?       — Да. Пока ждала, когда меня выкинет обратно в будущее.       Генерал захлопнул альбом. Он встал, расправил плечи. К нему возвращалась его обычная собранность, но теперь в ней не было высокомерия. Теперь это была собранность человека, который понял, что враг намного страшнее, чем казалось.       — Егор! — рявкнул он. — Верни ей куртку.       — Вы нам верите? — спросил Паша.       — Я верю своим глазам, Павел. И я верю, что если бы она хотела меня убить или подставить, она бы сделала это еще тогда, в восемьдесят шестом. Или сейчас.       Он подошел к карте Москвы на стене.       — Мы выдвигаемся в офис «Глобал Кинтек». Башня «Федерация». Через сорок минут.       — Это ловушка, его там нет — сказала я, надевая куртку.       — Разумеется. Но если мы не придем, он поймет, что мы что-то задумали. Мы поедем туда. Все вместе.       — А мы? — спросила Аня.       — Вы — тоже. Чтобы никто не забрал Вас как забрали Георгия.       До Москва-Сити мы долетели за двадцать минут с мигалками. Колонна черных джипов ФСБ выглядела внушительно на фоне сверкающих небоскребов. Спецназ оцепил башню еще до нашего приезда.       — Периметр чист, товарищ генерал, — доложил командир штурмовой группы, встретивший нас в лобби. — Охрана здания нейтрализована. Внутри никого.       — Совсем никого? — нахмурился Костенко.       — Тепловизоры молчат. Лифты заблокированы на верхнем этаже.       — Значит, ждут наверху. Вскрывайте лифты. Идем на штурм. А Вы остаетесь тут, — он посмотрел на меня. — Ты говорила про ученого. Рябова.       — Да. В дневнике сказано, что он единственный, кто понимал чертежи Зоны.       — Я навел справки, пока мы ехали, — Костенко достал свой телефон, что-то проверил. — Виктор Рябов. Бывший сотрудник Курчатовского института. Уволен за «антинаучную деятельность». Живет затворником в Подмосковье, в деревне. Состоит на учете в психушке, но вроде безвредный.       — Он жив? — обрадовалась я.       — Жив. И он нам нужен, — Костенко набрал номер. — Группа захвата три. Координаты сбросил. Объект — Рябов Виктор. Брать мягко, но быстро. Доставить на Лубьяновку. Если будет сопротивляться — пакуйте, но мозги ему не отбейте. Он нам нужен целым.