Акварельные разводы

      Мы вышли из здания на Лубянке в холодную, промозглую московскую ночь. Воздух казался колючим и неестественно свежим после тяжелой, спертой атмосферы технических лабораторий ФСБ, где пахло канифолью, нагретым металлом и чужим безумием. Я шла к припаркованным у тротуара черным внедорожникам, чувствуя, как внутри меня царит абсолютный, почти звенящий штиль. Никакого мандража перед грядущей битвой, никаких сомнений. Машина времени, наскоро, но гениально пересобранная Виктором Рябовым, лежала в защитном металлическом кейсе. Костенко нес его лично, вцепившись в ручку так, словно от этого зависела не только его жизнь, но и существование всей вселенной. Он не доверял этот чемоданчик ни одному из своих вооруженных до зубов бойцов.       Паша запрыгнул на заднее сиденье джипа первым. Он был похож на сжатую до предела пружину, готовую выстрелить и сломаться в любой момент. Его пальцы безостановочно барабанили по колену, взгляд метал молнии, а дыхание было прерывистым. Аня молча проскользнула следом и села рядом с ним, всё такая же тихая, бледная, старающаяся занимать как можно меньше места. Я устроилась у противоположного окна. Костенко занял переднее пассажирское сиденье, тяжело опустившись в кресло.       — На Чкаловский. Выжимаем всё, что можно, — бросил он водителю.       Мотор рыкнул, и тяжелая машина сорвалась с места, встраиваясь в ночной трафик в сопровождении машин с мигалками.       Дорога до военного аэродрома прошла в полной тишине. Только мерно гудел мотор, да мелькали в окне желтые огни фонарей. Я прислонилась лбом к холодному стеклу, разглядывая проплывающую мимо ночную Москву. Огромный город казался бесконечным, чужим лабиринтом из светящихся окон, сонных улиц и переплетающихся эстакад. Выше, над крышами пафосных стеклянных высоток и сталинских ампиров, раскинулось тяжелое, беззвездное небо — мутное, почти черное от городского смога, совершенно глухое к тому, что происходило внизу. Я прикрыла глаза, прислушиваясь к ровному стуку собственного сердца.       Военный аэродром встретил нас оглушительным ревом турбин и запахом авиационного керосина, который щипал ноздри. На залитой холодным светом прожекторов бетонной полосе нас уже ждал транспортный Ил-76. Огромная, неповоротливая на вид серая птица с распахнутой грузовой рампой. Как только мы поднялись на борт по ребристому металлу трапа, самолет вздрогнул и начал выруливать на взлетную полосу.       Внутри грузового отсека было зверски холодно и невыносимо шумно. Голый металл стен, тусклые лампы в сетчатых плафонах, переплетения проводов и гидравлических трубок под потолком. Мы сидели на жестких откидных брезентовых сиденьях вдоль борта, пристегнутые массивными ремнями. Костенко, не обращая внимания на тряску, что-то напряженно обсуждал с командиром группы спецназа. Они разложили на железном ящике подробную топографическую карту Припяти, подсвечивая её тактическими фонариками. Генерал то и дело тыкал пальцем в карту, просчитывая сектора обстрела и пути отхода. Паша не участвовал в обсуждении. Он сидел напротив, ссутулившись, и неотрывно смотрел на металлический кейс с машиной времени, который Костенко зажал между ног. Для Паши этот кусок металла был спасательным кругом. Для меня — билетом в один конец.       Перелет до украинской границы занял около полутора часов, но в этом гудящем железном брюхе время тянулось мучительно медленно. Ближе к границе самолет пошел на снижение.       Нас ждала пересадка. Никаких таможен, никаких досмотров, никаких вопросов от пограничников. Генеральские погоны Костенко и его полномочия открывали любые воздушные коридоры.       Военный вертолет уже ждал нас на грунтовой полосе. Лопасти с тяжелым свистом рассекали ночной воздух. Нас быстро перегрузили внутрь. Здесь трясло еще сильнее, а запах сгоревшего топлива смешивался с запахом оружейной смазки — спецназовцы перед вылетом проверяли автоматы и щелкали магазинами.       Когда вертолет начал снижение над Зоной отчуждения, я прильнула к круглому затертому иллюминатору. Внизу, в бледном свете луны, проступали очертания мертвого города. Припять. Черные коробки заброшенных многоэтажек, пустые глазницы окон, заросшие лесом проспекты. Но город выглядел иначе, чем в тот раз, когда мы были здесь с ребятами. Пространство над крышами словно дрожало, искажаясь, как раскаленный воздух над асфальтом в июльскую жару. Это не было физическим явлением. Зона была взбудоражена. Киняев — человек, носивший в себе часть её извращенной, аномальной силы — находился там и ждал нашего появления.       Вертолеты приземлились на широком проспекте Ленина, недалеко от центральной площади. Лопасти еще вращались, поднимая в воздух густые клубы радиоактивной пыли, песка и сухих листьев, когда мы выпрыгнули на потрескавшийся, проросший травой асфальт. Костенко резким жестом приказал бойцам рассредоточиться и взять периметр на прицел.       — Приборы сходят с ума, командир, — напряженно доложил один из спецназовцев. Он постучал пальцем по экрану дозиметра, который мигал всеми цветами радуги, выдавая хаотичные цифры, но при этом не издавал характерного треска. — Тут фон скачет от нуля до тысячи рентген за секунду. А компасы вообще крутятся как бешеные, магнитной стабильности ноль.       — Это не радиация, — сквозь зубы процедил Костенко. Он достал из кобуры свой табельный пистолет и снял его с предохранителя. Звук клацающего затвора показался оглушительным в наступившей тишине. — Это он. Держите строй, головой крутить на триста шестьдесят градусов. Идем к Дворцу Культуры «Энергетик». По всем картам это самая высокая точка концентрации аномалии, я чувствую это печенками.       Мы двинулись вперед по заросшим улицам. Деревья, чьи корни давно взломали асфальт, смыкались над нами, создавая жуткий живой тоннель. Ночная Припять давила своей тишиной, которая прерывалась лишь хрустом веток под тяжелыми армейскими ботинками. И вдруг кулон-флюорит у меня на груди резко потяжелел. Это произошло так внезапно, что я едва не сбила дыхание. От камня по коже пополз густой, ледяной холод. Это был не просто озноб — это был вектор. Кулон словно физически тянул меня в сторону, в глубь темного двора, к полуразрушенному зданию старого советского почтамта с выбитыми окнами.       Я замедлила шаг. Паша и Костенко шли впереди, напряженно вглядываясь в темноту, Аня жалась к спецназовцам, боясь отстать хотя бы на метр. Никто не смотрел на меня.       Повинуясь этому странному, непреодолимому импульсу, я сделала шаг в сторону и нырнула в густую тень здания. Холод от кулона пульсировал всё сильнее, уверенно ведя меня мимо куч битого кирпича к покосившемуся железному почтовому ящику, который чудом уцелел на ржавых петлях. Я протянула руку, смахнула многолетнюю пыль и нащупала внутри ящика плотный, чистый пластиковый пакет.       Сердце сделало глухой удар о ребра. Я быстро разорвала пленку. Внутри лежала новенькая, пахнущая типографской краской красная книжечка с золотым гербом. Советский паспорт. Я открыла его, вглядываясь в строчки при тусклом свете луны: «Яблонская Анастасия Викторовна. Дата выдачи: апрель 1985». А под паспортом лежала перетянутая резинкой плотная пачка советских рублей.       Зона сдержала свое обещание. Мой пропуск в прошлое лежал у меня в руках. Она подготовила всё, чтобы я могла выжить там, куда собиралась отправиться. Я аккуратно, стараясь не шуршать, спрятала паспорт и деньги во внутренний карман куртки. Там же лежал мой складной охотничий нож. Мой единственный арсенал. Выдохнув, я бегом вернулась на улицу и бесшумно пристроилась в хвост отряда. Моего отсутствия длиною в минуту никто даже не заметил.       Площадь перед ДК «Энергетик» была залита странным, фосфоресцирующим синим светом. Аномалия здесь была настолько плотной, что воздух казался густым, вязким, сопротивляющимся каждому движению.       И именно здесь Киняев устроил свое финальное представление.       Они были там. Настя, Леша и Гоша. Они сидели на коленях возле широких ступеней и облупленных колонн здания. Их руки и ноги были стянуты толстыми, белыми строительными стяжками, которые впивались в кожу. Лица ребят были в ссадинах и крови. Настя тихо, безнадежно плакала, опустив голову. Леша тяжело дышал, исподлобья сверля врага ненавидящим взглядом. Гоша просто сидел с закрытыми глазами, кажется, балансируя на грани обморока.       А прямо перед ними, левитируя в полуметре над растрескавшимся бетоном площади, находился Дмитрий Киняев. Его дорогой костюм был идеален, а глаза светились тем самым потусторонним синим светом, от которого сводило скулы.       — Как предсказуемо, — его голос не просто прозвучал над площадью — он раздался внутри наших голов, многократно усиленный эхом, заставив вибрировать черепные коробки. — Генерал с уязвленным эго, глупый мальчишка и кучка вооруженного пушечного мяса. Вы всё-таки принесли мне то, что я просил.       — Огонь на поражение! — рявкнул Костенко, не вступая в пустые диалоги.       Спецназ мгновенно выполнил приказ. Десятки стволов выплюнули огонь, разорвав тишину Припяти оглушительным треском автоматов. Но пули не достигли цели. В метре от Киняева пространство словно превратилось в пуленепробиваемое стекло. Свинцовые пули просто замирали в воздухе, расплющиваясь о невидимую преграду, а затем с жалким металлическим звоном осыпались на асфальт, образуя у ног левитирующего злодея блестящую лужу.       Киняев презрительно, почти устало усмехнулся и сделал один небрежный взмах рукой, словно отгоняя назойливую мошкару. Невидимая, колоссальная ударная волна смела бойцов спецназа. Людей в тяжелой броне раскидало по площади, как тряпичные куклы. Костенко отбросило назад; он с силой ударился спиной о ржавый остов старой телефонной будки и со стоном выронил металлический кейс с прибором. Кейс с лязгом прокатился по асфальту. Паша с истошным криком бросился вперед, к друзьям, но Киняев лишь скосил на него свои синие глаза. Паша на всем ходу рухнул на колени, придавленный к земле невыносимой, точечной гравитацией, словно ему на плечи рухнула бетонная плита.       — Твоя кровь, Павел, — мягко произнес Киняев, медленно опускаясь на землю. Его дорогие туфли коснулись пыльного асфальта. Он направился к задыхающемуся Вершинину. — Ты тот, кто начал этот цикл, заварив кашу со временем. Ты тот, кто должен его завершить. Я заберу твою искру и сделаю Зону абсолютной.       Всё внимание этого аномального, всемогущего монстра было приковано к распластанному Паше и хрипящему в стороне Костенко. И в этот момент, оценивая траектории взглядов и слепые зоны, я поняла: это мой шанс.       Кулон на моей груди пылал ледяным огнем. Для Киняева меня словно не существовало — Зона, как заботливый режиссер, сделала меня «слепым пятном» для его восприятия. Я пригнулась к самой земле и, скользя в густых тенях бетонных клумб и колонн, абсолютно бесшумно подобралась к связанным ребятам с фланга.       Настя расширенными от непередаваемого ужаса глазами смотрела на меня, когда я вынырнула из мрака прямо перед ней. Я мгновенно приложила палец к губам, призывая к абсолютной тишине. Моя правая рука скользнула в карман джоггеров. Пальцы привычно и уверенно обхватили металлическую рукоять. Тихий щелчок — и лезвие охотничьего ножа блеснуло в тусклом аномальном свете.       Я быстро подползла к Леше. Его руки были стянуты за спиной. Я просунула лезвие под жесткую пластиковую стяжку, стараясь не задеть его изрезанную кожу, и с силой рванула на себя. Толстый пластик лопнул с негромким хрустом. Затем я так же быстро разрезала путы на его ногах.       — Охренеть... — едва слышно, одними губами выдохнул Леша, судорожно растирая затекшие, красные от крови запястья. Он уставился на лезвие в моей руке ошалелым, ничего не понимающим взглядом. — Ася, ты как этот тесак протащила? Нас же в посольстве шмонали до трусов, в аэропортах рамки звенели, Костенко на Лубянке всё выпотрошил!       Я на секунду замерла. В голове мгновенно сложился пазл. Металлоискатели, охрана, досмотры — всё это промолчало не из-за моей удачи. Я перевела взгляд на холодный камень кулона у себя на груди.       — Понятия не имею, — предельно честно ответила я, прячая нож обратно в карман, чтобы не порезаться в суматохе. — Видимо, у кого-то наверху на эту железку были свои планы. Хватайте Гошу, я разрежу путы Насте. Нам нужно уходить, пока он отвлечен!       Освободив Настю, я помогла ей подняться на дрожащие ноги. Леша, чьи глаза теперь горели первобытной, дикой злостью за всё пережитое унижение и боль, не собирался просто трусливо убегать. Он огляделся и схватил с земли тяжелый, заржавевший кусок металлической арматуры с налипшим куском бетона.       — Эй, Фредди Крюгер недоделанный! — во всю мощь своих легких заорал Леша и, размахнувшись, метнул арматуру прямо в затылок Киняеву.       Киняев никак не ожидал дерзкой атаки в спину от тех, кого считал надежно обездвиженными кусками мяса. Арматура, разумеется, не пробила его кинетическое поле, отскочив с фонтаном синих искр, но этот неожиданный удар разрушил его концентрацию. Гравитационный пресс, давящий Пашу к асфальту, на спасительную секунду ослаб.       — Бежим! Наверх! — прохрипел Костенко, заставляя себя подняться с земли. Он успел метнуться к кейсу, выхватил из него тяжелый металлический прямоугольник прибора и отбросил бесполезный чемодан в сторону. — В здание! Уходим на крышу, живо!       Киняев взревел от ярости, осознав, что контроль над ситуацией утерян. Пространство вокруг него начало угрожающе искажаться, старый асфальт под его ногами затрещал и пошел глубокими волнами. Мы ринулись в темный, зияющий зев Дворца Культуры. Едва мы миновали порог, массивные стеклянно-металлические двери за нашей спиной с оглушительным грохотом захлопнулись, деформируясь и скручиваясь под ударом мощнейшего телекинеза.       Лестничные пролеты были узкими и темными. Мы бежали вверх, задыхаясь, спотыкаясь о строительный мусор, обломки мебели и битое стекло. Стены здания непрерывно дрожали, осыпая нас цементной пылью. Киняев шел за нами, и он даже не утруждал себя поиском лестниц — он просто проламывал бетонные перекрытия своей аномальной силой, поднимаясь всё выше и выше, пробивая себе путь сквозь этажи.       Выбив хлипкую чердачную дверь, мы вылетели на крышу. Шестнадцатиэтажная высотка гостиницы «Полесье», примыкающая к площади, продувалась ледяным, пронизывающим до костей чернобыльским ветром. Бетонное покрытие, усыпанное гравием, скрипело под ногами. Мы пробежали до самого края, резко затормозив перед невысоким парапетом. Дальше был только обрыв. Пятьдесят метров свободного падения в радиоактивную мглу мертвого города. Мы загнали сами себя в ловушку.       Костенко развернулся лицом к выломанной двери чердака.       — Яблонская! Вводи координаты! — крикнул он, протягивая мне тяжелый металлический прямоугольник. Его глаза лихорадочно блестели. — Живо! Сейчас!       Я взяла машину времени в руки. Холодный металл корпуса успокаивал. Мои пальцы уверенно легли на тумблеры настройки. Я точно знала, что должна сделать. Пока Паша, Леша и Настя в чистом животном ужасе смотрели на дверной проем, откуда уже поднималась светящаяся синим аура Киняева, я быстро, не дрогнув ни единым мускулом, набрала на дисплее: «04. 1985».       — Отдайте. Мне. Прибор, — голос Киняева ударил по ушам с такой силой, что из носа Паши пошла тонкая струйка крови.       Киняев больше не касался бетона — он парил над ним, окруженный ореолом искаженного пространства. Костенко вскинул пистолет, намереваясь выстрелить прямо в голову, но Киняев лишь скосил глаза. Металл оружия в руках генерала мгновенно раскалился докрасна. Костенко с шипением боли выронил пистолет, схватившись за обожженную ладонь. Паша с рычанием попытался броситься на врага с голыми руками, но снова рухнул на бетон, распластанный телекинетическим ударом.       Киняев медленно, неотвратимо шел прямо ко мне.       И тут в моей голове раздался голос. Глубокий, вибрирующий, заполняющий всё сознание шепот, от которого по позвоночнику пробежал ледяной разряд. Это был тот самый голос, который я слышала в своих первых видениях в лесу. Сама Зона.       «Прыгай», — приказала пустота в моем сознании. — «Прыгай с крыши. И нажимай кнопку в полете. Здесь он не даст вам уйти. Поле Киняева заблокирует темпоральный сдвиг на твердой поверхности. Пространство слишком плотное. Это единственный выход».       Я посмотрела вниз, заглянув за парапет. За краем зияла кромешная тьма, готовая поглотить всё. Высота шестнадцати этажей. Для любого нормального человека одна мысль о таком шаге вызвала бы панику, выброс адреналина, животный ужас и полный паралич конечностей. Но эмоциональный блок Зоны работал безупречно. Мой разум инженера холодно и отстраненно оценивал физику процесса: гравитация убьет меня ровно через три секунды. Но если нажать кнопку активации в свободном падении, вне зоны искажения бетона, перемещение произойдет за доли секунды до того, как тело встретится с асфальтом. Прибор был настроен лично на мою биометрию. Никто другой не смог бы активировать эту цепь.       Киняев остановился в паре метров от меня. Он протянул руку ладонью вверх, повелительно шевельнув пальцами.       — Дай сюда прибор, Яблонская. Не делай глупостей. И, возможно, я позволю тебе умереть быстро и без боли.       Я сделала один медленный шаг назад. Мои пятки оказались на самом краю бетонного парапета. Мелкая крошка с сухим шорохом посыпалась вниз. Ветер трепал мои волосы, но спина оставалась абсолютно прямой. Я вытянула руку с машиной времени вперед, держа её над обрывом. Мои пальцы разжались так, что тяжелый корпус удерживался лишь на кончиках фаланг.       — Я могу его кинуть туда, — абсолютно ровным, лишенным всяких эмоций голосом сказала я, глядя в его светящиеся глаза.       Улыбка сползла с лица Киняева. В его взгляде мелькнула неподдельная тревога — он, как и я, прекрасно понимал физику. Он осознавал, что гравитация и вес прибора могут оказаться быстрее, чем его телекинез успеет сфокусироваться и подхватить падающую железяку в воздухе.       — Тогда ты полетишь следом за ним, — угрожающе прошипел он, делая быстрый шаг ко мне.       Я посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как кулон на груди обжигает холодом.       — Я могу прыгнуть с ним.       В следующую секунду я перенесла вес тела на пятки, откинулась назад и просто шагнула в черную пустоту.       Мир мгновенно перевернулся. Ветер с оглушительным, яростным ревом ударил по барабанным перепонкам. Живот скрутило от тошнотворного, резкого чувства невесомости. Край крыши и фигура застывшего Киняева стремительно улетали вверх, удаляясь с каждой долей секунды.       И в это мгновение над парапетом метнулась темная фигура. Костенко. Он не смотрел на прибор в моей вытянутой руке. В его расширенных глазах не было ни гнева, ни холодного расчета генерала ФСБ, готового пожертвовать пешкой. Был только чистый, первобытный ужас человека, офицера, который не мог позволить ребенку разбиться насмерть прямо на его глазах. Человеческий инстинкт защитника сработал быстрее любой логики.       — Стой! Нет! — его отчаянный, сорванный крик разорвал гул ветра.       С диким, неконтролируемым рывком Костенко перемахнул через край парапета, бросаясь прямо за мной в пропасть. Мы падали во тьму мертвого города. Его рука отчаянно тянулась ко мне сквозь плотный, свистящий воздух. Он тянулся не к машине времени. Он тянулся к моей куртке. Он пытался схватить меня, прижать к себе, каким-то безумным, иррациональным образом защитить от неминуемого удара об асфальт, подставив себя. Его пальцы сомкнулись на моем предплечье и запястье стальной, мертвой хваткой.       Земля стремительно приближалась. Я уже видела трещины на асфальте внизу. Мой большой палец твердо лег на кнопку активации. Я посмотрела в полные первобытного страха и отчаяния глаза генерала, падающего вместе со мной, и вдавила кнопку до щелчка.       Ослепительная, выжигающая сетчатку белая вспышка разорвала ночную тьму за секунду до удара.