Как выжить при родах, или я стала Дианой.

Клод Де Эльджео Обелия всю свою недолгую жизнь бесповоротно и верно считал, что великие философы, прославившиеся своими светлыми умами и гениальными идеями, наглухо повернутые. Они всю свою жалкую карьеру и, может быть, жизненный путь, положили на тяжёлые весы вопросов на которых ответов никогда как таковых и не существовало, и пытаясь их найти, они заходят всё дальше и дальше в лабиринт. Где выхода, конечно же, нет. Именно философы, с видом напыщенных псин размышляют о том, чем должен заниматься человек на протяжении существования, они буквально диктуют законы и называют это моралью. Они говорят о том, что человек до тридцати — неполноценно сформированная личность, и иногда даже наивный, погрязнущий в детстве, юнец. Император в свои двадцать два слушает их и не понимает, где он, черт возьми, свернул не туда. Император устал. Смертельно и неизлечимо. Он устал просыпаться от мерзотных лучей солнца, устал функционировать своими почему-то еще живыми конечностями, устал думать о чем-то, устал ни о чем думать, устал решать проблемы Обелии, может быть любимой им, если он, конечно же, ещё способен что-то любить, устал видеть перед собой лица людей, снующих туда-сюда как надоедливые тараканы, устал вообще от всего на свете. Он даже больше не надеется на что-то. Ему все равно. Он просто устал. Дайте ему поспать, доиспотченные слуги, и принесите какую-нибудь безделушку от головы — быть может сработает на этот раз. И нет, он не про эшафот, и не про гильотину, нет, спасибо, не для того он собственноручно отрубил голову своему братцу.

Кстати, когда это было? Год назад? Два? Десять? Месяц? Пять минут?

Перо в руке скрипит невыносимо — пальцы ломают основание вдоль, расщепляя древесину в мелкие опилки, чернила вязкой лужой растекаются прямо по важному куску пергамента, требующему подписи. Император пытается размышлять о том, каким образом каждая новая чернилица оказывается сломанной в кратчайшие сроки, но быстро бросает незамысловатое дело — ему-то какая разница? Стоит лишь позвать своего рыцаря, и через пару минут на столе будет покоиться новая баночка. Феликс Робейн. То, что он запомнил эту красную, словно грязная кровь его врагов, макушку, уже было чудом неимоверным, а то, что в его голове вечно крутились два имени — его собственное и Феликса. — так вообще ощущалось чем-то невозможным. Насколько мог помнить молодой Эльджео, у него всегда было лишь четыре слова, обращенных к обществу: «Эй, ты» — для кого-то  из слуг и людей, несущих повинности. «Женщина» — для кого-то из дешевок в его гареме. «Дворянин» — для кого-то из знати. «Феликс» — лишь для одного рыцаря. И Клод, вроде бы, не помнит переход из третьего в четвертый. Ну и плевать. Главное чтобы эта красная макушка не мешалась под ногами. Просто главное чтобы не мешалась. Через несколько месяцев ему исполняется двадцать три, и он ни за что бы не вспомнил об этом, если бы мерзостный день в августе, когда он вылез из утроба никому не нужной служанки, не стал национальным праздником. Ненужных никому бумажек и раздраженно-восклицательных возгласов со стороны становится все больше и больше, что прямо пропорционально нарастающей головной боли. В конце концов, возможно он и согласен на гильотину.