Партия в Шахматы

1938 год, Земля Бранденбург, Потсдам       Вечер был неспокойный. Над городом не висели тяжелые, грозовые тучи, небо было чистым и безоблачным, но в воздухе висела атмосфера некой неопределенности. Казалось, словно стоит солнцу окончательно зайти на горизонт, оно больше никогда не вернется, и мир окунется во тьму, вместе с которой все потаенные страхи выползут наружу.       Матушка всегда говорила, что Мари — храбрая и, больно уж, странно мыслящая для своих лет, похожая скорее на озорного мальчишку, чем на милую барышню. «Никто на такой не женится!» — на подобные высказывания Мария лишь фыркала и снова натягивала штаны со старой рубашкой, собираясь в очередной раз прошерстить лес, в поисках приключений, которые ждали ее за каждым камнем и кустом. Отец же предпочитал не замечать ее мальчишеских наклонностей, предпочитая игнорировать, что старшая опять с кем-то подралась, залезла на соседское дерево за яблоками для младших — Евы и Итера, в которых души не чаяла, ради которых была готова и звезду с неба достать, — или в который раз пропала на целый день, слоняясь неизвестно где.       Мария в свои шестнадцать лет была нескладным и тощим подростком, больше походившим на мальчишку, чем на своих, обладающих пышными формами, сверстниц. Милые платья, длинные косы — все это воспринималось ею как банальная глупость. В платье без стыда и срама на дерево не залезть, длинные волосы лишь мешают и пачкаются лишний раз. Зачем тратить время на то, что для нее все равно не так важно, как скорость и удобство? А разве эти красивые французские туфельки с тоненькими каблучками и изящными бантиками вытерпят лесную грязь и бег по пересеченной местности? Да и откровенно говоря, особо умными своих ровесниц Мари не считала — у них в голове одни мальчишки, да модные журналы. Ходят друг к дружке домой, сплетни распускают — Гарденберг это не так уж и интересно.       Сделав последний стежок, Мария аккуратно встряхнула ткань — вроде, даже незаметно получилось. Кремовая рубашка отца, которая уже давно на нем не застегивалась, днем неудачно зацепилась за корягу и разошлась прямо по шву. Теперь ткань была прочно зашита, и никто бы и не догадался, что недавно она выглядела как игрушка Вайса. Осталось только постирать.       Наверное, она могла гордиться собой — пусть она и исколола себе руки, но кровь ни разу не попала на ткань! И даже не смотря на то, что она не соответствовала идеалу дочери и будущей жены — на эту роль больше подходила Ева с ее мечтами о тихой семейной жизни, и шилом в одном месте, которое тоже тянуло ее на приключения, пусть и меньше, чем Марию, — идея уехать из дома не оставляла голову старшей Гарденберг. Она лишь единожды подняла эту тему с отцом, наверное, больше прося совета, чем заявляя о своем намерении не удачно выйти замуж, а строить карьеру.       — Посмотрим, как жизнь сложится ближайший год, Мари, — не отрываясь от газеты, тогда вздохнул он, — Ты сама знаешь, к чему все идет.       И то верно. Несмотря на свой возраст, Мария не могла не видеть настроения людей и не читать новостей — мозгами жизнь ее не обделила. Так или иначе, но война виднелась на горизонте. Она умела замечать детали и делать выводы, и отдаленно понимала, что Даниэль и Кармелла, близняшки с соседней улицы, не просто так носили одежду с пришитой шестиконечной звездой. Понимала, что не просто так появилась надпись на ее любимой булочной «Juden sind hier unerwüunscht». Она умела думать и складывать кусочки паззла в единое целое, и то, что вырисовывалось у нее в голове, напрягало не только ее.       Мари преследовало чувство того, что отношения между родителями все больше и больше накалялись. И раздражало то, что она не знала причину.       Матушка была со странностями всю жизнь. Насколько Мари знает, когда-то отец возил ее даже на прием к известному доктору Фрейду, в надежде, что он поможет ей избавиться от беспочвенных страхов, которые ее мучили. Не получилось — не раз и не два Мари заставала ее в состоянии беспричинного тревожного хождения по дому, погруженную в свои мысли, с беспокойным взглядом и нервными движениями. Обычно это никак не влияло на повседневную жизнь, но сейчас все было иначе.       Комната, в которой Мари сидела, была проходной, соединяясь не только с кухней, но и с гостиной и коридором. Раньше это была небольшая кладовка-чулан, темная и неуютная, которую отец превратил в чулан-мастерскую, проделав два дополнительных прохода, и удобно организовав пространство. Вот только сидя здесь, Мари могла очень хорошо слышать разговоры что на кухне, что в гостиной.       Отчасти поэтому, именно сейчас, вечером, Мари и решила заняться порванной рубашкой — родители давно стали запираться вечерами на кухне, и не раз она слышала обрывки их разговоров на повышенных тонах, даже сидя в гостинной.       — Франц, ну неужели ты не понимаешь?! — в голосе матушки слышалось отчаяние, — Мы должны уезжать, пока не поздно!       — Я понимаю это лучше тебя, но на такой риск я не готов идти! — ответил отец, — У меня есть свои планы, и мы должны быть осторожны. Не все так просто!       — Не готов?! То есть, как это — не готов? — в голосе матушки слышались истеричные нотки, — Хочешь рискнуть и попытаться скрыть меня и своих детей липовой справкой о моей родословной?! Они раскроют это на раз-два, стоит только поднять архивы! Нам нужно уезжать, — всем вместе, — Франц, и как можно дальше, чтобы на твоих детей не повесили эти чертовы желтые звезды!       Мари замерла. Ей же не послышалось?       Ее отец — член партии, открыто выступавший против евреев, косо смотревший на нее, когда она общалась с близняшками. Как это возможно? Она — и еврейка? Нет, нет, нет, этого только не хватало!       — Мари, вот ты где! — Ева просунула голову в дверной проем, ведущий в гостиную, — Ты что, уже закончила? Или разговор родителей подслушиваешь?       — Тише! — шепотом бросила Мария, убирая рубашку куда-то за себя, — Хочешь, чтобы твой секрет про Вернера всплыл? Я расскажу тебе, если не будешь мешать.       — Хорошо. Только давай быстрее — интересно же!       — Беги давай, — она улыбнулась младшей, нервно сжимая ткань.       Дверь тихо закрылась, оставляя Мари один на один с мыслями, копошащимися в голове, словно черви в земле.       Младшим об этом знать не надо, а ей — не надо болтать. Она уже взрослая, и, если с матушкой или отцом что-то случиться, брат с сестрой останутся на ее плечах в это неспокойное время. Она должна быть осторожна. У нее есть свои сбережения, — да, их немного, но она, как старшая, знает несколько заначек матушки и, если что, сможет вывезти младших — нужно только продумать маршрут, на всякий случай.       Она выдохнула, расслабляясь — займется этим завтра, — и вышла в гостиную, как обычно улыбаясь Итеру, сидящему рядом с Евой на полу, вместе увлеченно рисующим что-то на бумаге.       Во входную дверь громко постучали.       

      ***

             1938 год, где-то на территории Третьего Рейха.              Холодно. Сыро. Темно.       В памяти всплывает прошлый… вечер? День? Или это было сегодня? Время, оказывается, вещь очень относительная.       Она снова пыталась сбежать. Вроде, даже кого-то толкнула, пока этот чертов телепат не залез в ее голову. Возможно, если бы их кормили лучше, если бы ее, как особо буйную, не держали в одном из десятка других карцеров, у нее были бы силы на что-то большее, чем пару раз попытаться пырнуть скальпелем одного из солдат.       Трудно давать себе даже крошечные надежды, когда она с трудом осознает свое состояние. Это бесконечное чувство в ушах, словно они забиты ватой, руки, которые день за днем становятся все тоньше и тоньше, слишком четкое ощущение ребер, которые она может пересчитать, просто проведя рукой по груди.       Все больше пробелов — память подводила, и если раньше она могла назвать свое имя, вспомнить хотя бы отдаленно то, как выглядело ее лицо, как звучали голоса близких людей, то сейчас она просто не знает, что она такое. Человек ли она вообще? Может ли живой человек походить на скелет?       Она винила всех. Ученых, телепата, который все больше и больше копался у нее в голове, не давая передышки, все больше и больше превращая мозги в кашу.       Наверное где-то в глубине еще оставался страх потерять, забыть себя, то, кем она является. Но она не могла ничего сделать.       Дети, подростки, взрослые — между ними не было разницы. Их всех держали как животных, по одному на камеру. Кто-то, как и она оказались в карцере, в подвале, потому что имели силы и желание бежать отсюда. Кто-то, более покладистый, готовый подчиниться, имел и условия получше. Раньше карцер пугал — сейчас уже привычно. У каждого есть номер, заменяющий имя. И к этому Сорок Вторая привыкла.       За дверью раздаются шаги — она не двигается. Какой в этом смысл, если все равно не можешь уйти? Рано или поздно, конечно, придут и за ней, но пока попытки сохранить крохи тепла являлись важнейшей вещью во всем мире. Если она хотела выжить.       Шаги остановились рядом с дверью, заскрежетал замок. Она лишь подтянула колени к груди еще сильнее, когда дверь открылась и внутрь вошли два солдата, сопровождающие человека в белом халате.       — Поднимите ее.       Один из мужчин подошел к ней, грубо схватил за плечо и резко потащил вверх. Спина вспыхнула болью, колени подогнулись, свободная от захвата рука инстинктивно уперлась в бетон, пытаясь удержать тело вертикально, — казалось, было слышно, как тянутся одеревеневшие мышцы, как хрустят все суставы в теле.       Человек в халате вышел, и следом солдат потянул и ее. Ноги заплетались, тело норовило упасть лицом вниз, а солдат все тащил ее вперед, пока сзади в область поясницы упиралось холодное металлическое дуло огнестрела. В коридорах, — длинных, похожих на лабиринт, — было не так холодно, как в карцере, и чем выше они поднимались — она отчетливо ощущала подъем, — тем теплее становилось. Не намного — градус или два, — но это было невероятным блаженством.       В какой момент она перестала ощущать свои ноги, она не вспомнит. Солдаты выволокли ее в более просторное и явно отапливаемое помещение. Воздух обжигал кожу, организм старался согреться как можно скорее, заставляя дрожать, словно в эпилептическом припадке. Человек в халате обернулся на стук ее зубов, поморщился и отвернулся — брезгливый какой. Хотя какая ей разница, ей тепло, и, даже если сейчас ей прострелят голову, она умрет счастливой.       — Мари? Мари!       — А, Семнадцатая, рад, что ты в сознании! Мы можем продолжить.       Мари? Мари — ее имя? Она не помнила.       Она подняла голову, все еще болтаясь в чужих руках, посмотрела вперед. Маленькая, рыжеволосая, напуганная девочка, полулежала на каталке метрах в десяти-пятнадцати перед ней, крутилась и вертелась как могла, чтобы освободиться. Было в ней что-то знакомое, и, стоило только подумать, как затылок прострелила жгучая, бесконечная боль. Она зажмурилась, застонала — надо выкинуть это из головы как можно быстрее. Она не знает этого ребенка, ей плевать на нее.       Сразу стало легче.       — Видишь? Ты причиняешь своей сестре боль, Семнадцатая.       — Я Ева! — огрызнулась девочка и снова пролепетала, уже более безнадёжно, чем раньше, — Мари, ну же, это я, Ева, твоя сестра. Помнишь меня?       — Ответь ей, Сорок Вторая.       Воцарилось секундное молчание.       Сорок Вторая? Точно. У нее нет имени — только номер. И у Семнадцатой нет имени — только номер.       — Я не знаю ее, — в тишине, прерываемой лишь звуком работающей системы вентиляции, ее слова, произнесенные слабым, дрожащим от холода голосом, расслышали все.       — Вот, видишь, Семнадцатая? Она тебя не помнит. Прекрати тешить себя надеждами — никто из вас не выйдет отсюда.       — Нет, нет, Мари! Ты же обещала, что не бросишь меня!       — Уберите ее отсюда — Эрика, проследи. Хорст, мы с тобой продолжаем.       Даже за закрытой дверью, все дальше и дальше отдаляясь от маленькой рыжеволосой девочки, привязанной к каталке, она слышала ее отчаянные крики про обещание. И чем дальше они уходили, тем слабее становилась боль в висках, тем легче было дышать.       Уже в своей маленькой камере, находившейся на пару этажей выше карцера, на отсыревшем подобии матраса, она свернулась в комок, непонимая, почему плачет.       

      ***

             Женщина распахнула глаза, секунду соображала, что это был очередной кошмар, и выдохнула.       Цветные пятна, отпечатавшиеся в ее мозгу, растворялись, не оставляя и следа от содержания самого кошмара, кроме чувства полной безнадеги и обреченности. После таких ночей, когда сны всегда стирались из ее головы, словно их никогда и не существовало, она чувствовала себя особо паршиво.       Возможно, триггером для этого были похороны Клиффджампера накануне вечером — хотя и похоронами их назвать нельзя. Тела не было. Только отколовшийся рог с его головы — за эти рожки она в шутку прозвала его «бычком», — жаль, что он этого не оценил, — груда камней поверх него, да пафосная речь Прайма о том, что «это большая утрата». Она символически постояла рядом, потом в одиночестве выпила стопку за его упокой и завалилась спать.       Эмили села, потянулась, на ощупь зажгла торшер и взглядом просканировала свое жилище.       Напротив кровати, в основание которой были ящики с различным содержимым, стоял стол, заваленный вчерашней горой бумаг, которую она по понятным причинам — похоронам Клиффа — не успела посмотреть, хотя собиралась. Стул, на котором болталась куртка, судя по количеству потертостей, пережившая не только Холодную войну, но и несколько десятков секонд-хендов, и впопыхах снятая с себя водолазка. Где-то под стулом стояла пара кроссовок, а чуть дальше, у стены, валялись берцы, подошва которых была покрыта слоем засохшей Венгерской глины уже как месяца полтора, и старый советский рюкзак, лежавший такой же бесформеной кучей, не мешающий никому кроме себя самого.       Платяной шкаф с отваливающейся боковой планкой стоял в противоположном углу, у двери, ведущей в коридор к главному помещению. Между столом и шкафом находилась гора коробок, забитых документами: как архивными, так и секретными, — найденными и нелегально одолженными. Дверь в ванную была чуть приоткрыта, совсем так, как она ее вчера оставляла — даже полотенце, сброшенное в корзину с грязными вещами, все так же валялось на полу, не долетев до места назначения какие-то жалкие три сантиметра.       Шерроу рвано вздохнула, уставившись взглядом в пол, устало уперлась локтями в колени, зарылась пальцами в чуть спутавшиеся после сна волосы. И снова — усталость, бесконечное и бессмысленное существование.       Она встала, натянула водолазку, накинула куртку и, проверив наличие в карманах пачки сигарет с зажигалкой, лениво отодвинула с прохода начатую вечером бутылку алкоголя. Выключила торшер и вышла, захлопнув за собой дверь, не забыв привычно поправить нижнюю скобу ботинком — чтобы воздух из вентиляции не гонял.       Створки лифта привычно открылись без долгого ожидания — на этой базе она была единственным человеком, проживающим на постоянной основе. Практически каждый следующий день повторял предыдущий, за редким исключением. Подъем на крышу занимал не так много времени, чтобы она могла полностью погрузиться в мысли, — его хватало лишь на то, чтобы достать сигарету из пачки, и зажать ее в зубах.       И вот, снова перед ней ничуть не изменившаяся за эти несколько лет крыша базы, площадка песчаного монумента, внутри которого кипит бурная инопланетная роботизированная жизнь. Лишь где-то на самом краю, обращенном в сторону Джаспера, находилась могила Клиффа, как напоминание о свежей ране на искре у каждого автобота.       Что уж приукрашивать — у нее на душе тоже. Этот яркий, как цвет его брони, автобот с забавными рожками, весельчак каких поискать, яро добивался общения именно с ней — нелюдимым и молчаливым человеком, постоянно загоняющим себя до изнеможения. Арси в какой-то степени его ревновала — Эмили считала это глупым. Чего ревновать любопытного напарника к человеку, который уже давно установил со всеми рамки в общении и не желает их менять?       Было всего два исключения, когда эти рамки сдвинулись. Ретчет — старый ворчливый медик, с которым ей было действительно интересно поговорить о чем-то отвлеченном. Он не задавал лишних вопросов, уважал ее личное пространство, и, что самое главное, им обоим в компании друг друга было приятно просто молчать и заниматься работой.       И Клиффджампер. Он все-таки добился своего — она с некоторым удовольствием слушала его рассказы об инопланетной войне, нередко задавала вопросы и лишь изредка получала от него серьезные ответы. С ним было приятно погонять на старой Хонде, и, хоть чаще всего к ним в этих полулюбительских-полупрофессиональных гонках присоединялась Арси, Шерроу ничуть не возмущалась. Было действительно приятно отвлечься от работы, забыть о бесконечных тревожных мыслях и отдаться вволю скорости и мощи японского движка и свободе ночных американских дорог. Казалось, в эти моменты, и Арси с высокой горы было плевать на их натянутые отношения.       Теперь этого не будет. Арси замкнется в бесконечном круге вины и жажде мести, будет огрызаться на нее гораздо больше, чем раньше. Больше не будет шуток, длинных бесед на крыше и умиротворения на душе. Лишь очередная скорбь и тишина. Снова.       Первое правило долгожителей — не привязываться. Все рано или поздно умирают, и легче быть одному всегда, чем снова и снова скорбеть о тех, кого невозможно вернуть. Шерроу думала, что теперь, после знакомства с ботами, это ее не коснется — они же живут миллионы лет. Про инопланетную войну она как-то успела забыть, и вот, итог — очередной мертвый друг в ее списке.       Она прошла до самого края, на ходу закуривая. Табачный дым привычной горечью осел во рту; никотин уже давно не оказывал на нее никакого эффекта — она курила по привычке, еще с времен блицкрига во Франции. Тогда это помогало справляться с голодом, как и те таблетки, которые они в начале войны жрали пачками, — с сонливостью. Сейчас сигареты — скорее психологический трюк для сознания, попытка держать себя в руках, чем получение кайфа от процесса.       — Ты опять за свое?       Эмили вздрогнула, резко развернулась, заметила бело-рыжую броню автоботского медика, и расслабленно выдохнула.       — Можно было и не подкрадываться, знаешь? — Эмили наклонила голову, затянувшись сигаретой.       — Ты сегодня особо нервная.       — С вами по-другому невозможно. Чего с базы вылез, ржавая консерва? — Эмили сделала резкий выдох, и дым вырвался из ее рта, растворяясь где-то в вышине.       — Ржавую консерву я тебе обязательно припомню, — флегматично ответил медик, — Это обидно.       — Извини. Не хотела оскорбить. День начался паршиво. Да и, в принципе, все последние дни — тоже, — Ретчет махнул рукой, мол, все нормально, — Ты просто так на крышу не приходишь, к слову.       — Все ты знаешь, — медик ухмыльнулся, — Предупредить хочу. Арси и Бамблби вчера попались на глаза двум детям во время стычки с десептиконами.       — Только не говори, что Оптимус решил притащить их на базу, не сообщив мне, — протянула Эмили, уже прекрасно осознавая, какой будет ответ.       — Ты сама сказала это за меня, — Рэтчет взглянул на нее с таким выражением безнадежности на фейсплейте…       Эмили выругалась. Не хотелось в это верить, Оптимус же — глас разума. Одну стычку можно прикрыть программой защиты свидетелей. Неужели он не понимает, что своим решением буквально втягивает детей в их войну?       Она затянулась последний раз, затушила окурок о рядом стоящий валун и бросила его в банку, к остальным.       — Просто замечательно, — язвительно прошипела она, — Давайте устроим из секретной военной базы детский сад. Нам же больше делать нечего, кроме как с человеческими детьми возиться.       — Я то же самое сказал.       — Ну, если тебя проигнорировали, кого будет волновать мое мнение на этот счет? Аргх, ладно. Кого хоть привезут?       — Двух мальчишек-школьников. По крайней мере, так сказали Арси и Бамблби.       — Значит, еще есть пара часов спокойного существования. Будь добр, если Прайм все еще на базе, передай, что я в няньки для школьников не нанималась, и покрывать их перед Фоулером не планирую, — она сделала глубокий вдох, пытаясь сдержать бурю негативных эмоций, которая кипела внутри.       — Передам, — Рэтчет кивнул и развернулся, направившись в сторону технического лифта, на который помещалась вся команда Прайм.       Провожая меха взглядом, Эмили достала еще одну сигарету, хотя собиралась остановиться этим утром всего на одной.       — Бросай ты это дело, — сказал медик, перед тем как лифт начал свое движение, — Я не особо знаком с вашей физиологией, но это ничем хорошим не закончится.       — Genau nicht heute, mein Freund, — бросила ему вслед Шерроу, затягиваясь, поглядывая на банку с окурками.       Едва бело-оранжевый корпус скрылся под крышей, и технический лифт стал звучать гораздо тише, Шерроу громко выругалась, отбросила недокуренную сигарету на землю и начала нервно наворачивать круги.       Она уже привыкла, что с ее мнением не считаются, что обстоятельства меняются настолько быстро и неожиданно, что приспособление к ним буквально было залогом выживания. Адаптация к новым обстоятельствам — залог ее выживания, но сейчас вся ее размеренная и относительно спокойная жизнь буквально летит коту под хвост. Смерть Клиффа, мальчишки, совершенно идиотское решение Прайма, которое только увеличит интерес инопланетян к людям. Еще и эти полуночные прогностические разговоры о резко зашевелившихся десептиконах, Фоулер, который рано или поздно узнает о детях на базе и обязательно предъявит ей за то, что она это допустила, мутанты, ее постепенно все больше и больше сгнивающая психика…       Она нервно сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладонь — не сработало. И Шерроу со всей дури саданула ногой по каменному выступу — тупая боль в стопе наконец перекрыла этот бесконечный мысленный поток в голове, возвращая контроль над головой и рассудком. Шерроу выдохнула, потерла двумя пальцами переносицу       — Ладно, все не так уж и плохо, да? — она обернулась к могиле автобота. В памяти всплыл его силуэт — такой яркий, ухмыляющийся, встречающий любые проблемы с позитивом, — Да. Неплохо. Лучше, чем в прошлый раз. Но какой-нибудь ободряющей шутки от тебя не хватает, бычок.       В ответ ее словам звучала лишь тишина. Женщина поджала губы, нахмурилась и, развернувшись, побрела к лифту.       На мобильник пришло сообщение от Фоулера, так и кричащее заглавными буквами о том, что грядет тотальный разбор полетов для всех вокруг. Как писал великий русский классик — «к нам едет ревизор», и ей было совсем не до того, чтобы предупреждать Прайма и остальных. Она вылетела из лифта и в темпе вальса скрылась за дверями в коридор, собираясь сделать хоть подобие отчетов для высших инстанций, чтобы и Пентагон, и КДМ прекратили напоминать о перерасходе бюджета, тем самым действуя ей на нервы.       Откровенно говоря, обе бумажки, были наполовину липовыми — она физически не успевала следить за автоботами, заниматься старыми архивами, и еще кучей-другой мелочных бюрократических дел огромной государственной машины для сертификации переводов засекреченных документов.       Несмотря на весь этот гемморой, ее устраивала такая жизнь. Это было лучше, чем просиживать задницу в офисе в Вашингтоне. Знай себе, выбирайся иногда на другой конец планеты, полазь по старым бункерам и лабораториям, составь по ним отчет; переведи документы, основное уничтожь, пространно-неясное оставь, составь отчет без упоминания наличия того, чего уже нет — благо, никому до кучи макулатуры вывезенной из Германии после войны дела не было; найди еще одного мутанта, которого заметили на публике, договорись с ним и его семьей, если она есть, желательно не умерев в процессе, передай дальше, составь отчет. Следи за автоботами, докладывай о них, желательно в подробностях, желательно все что только можно, постарайся добыть технологии — благо, с Ретчетом они эту тему поставки информации уже давно раскрутили, мешали факты с вымыслом, как Англичане с Энигмой. И при всем этом — практически полная свобода перемещений, за исключением нескольких стран, в которые ее не могут выпустить без высшего допуска. Но и этого, в общем-то, достаточно — хоть небольшая, но независимость в минимальных вещах, о которой она раньше не могла и мечтать. Знай, проворачивай свои схемы, имитируй на бумаге бурную деятельность, да иногда приглядывай за соседями по базе, и прикрывай их проштрафившиеся бампера перед Фоулером.       В общее помещение она вошла, держа подмышкой две папки с отчетом, и сразу встала с вопросом в глазах который так и хотелось озвучить. А какого черта на базе трое детей, вместо двух? Энергичная и увлеченная происходящим вокруг, девчушка с черно-розовыми хвостиками на макушке, явно была лишней.       — Будет лучше, если вы останетесь под нашим присмотром, — по итогу интеллектуально-разъяснительной беседы с троицей новоприбывших, заключил Прайм, — По крайней мере, пока мы не узнаем дальнейших планов врага.       — Оптимус, при всем моем уважении, — обернулся к лидеру автоботов медик, — но здесь эти дети еще в большей опасности, чем снаружи. У них нет защитных оболочек, и, если они попадут нам под ноги, то хлоп — и все.       — Это означает то, Ретчет, что нам надо смотреть под ноги.       Вопрос старшего в компании детей был начисто проигнорирован.       Эмили с громким хлопком опустила тяжелые папки на стол, привлекая всеобщее внимание и, смотря прямо в глаза Прайму, демонстративно отряхнула руки.       — Итак, всего три вещи, и я замолкаю. Во-первых, Оптимус, какого черта я не в курсе твоих действий? Почему я узнаю о новоприбывших не от тебя? В следующий раз, когда дело касается людей, будь добр, хотя бы ставь меня в известность не постфактум принятого решения. В конце концов, я тоже тут живу. Во-вторых, мне интересно, почему все те годы, что мы с вами соседствуем, никто ни разу не задумался о том, что сейчас высказал Ретчет.       — Ты взрослый человек, Шерроу, хоть и ведешь себя как редкостная ржа, — буркнул медик с непроницаемым выражением.       Эмили на мгновение замолчала, прикрыв рот. Моргнула. Неопределенно пожала плечами. За все эти годы она так и не научилась понимать их ругательства. Может, и к лучшему.       — Приму за комплимент. И в-третьих, к нам едет ревизор, в очень нехорошем настроении, полагаю, с горящей задницей тоже. Готовьтесь защищать свои бампера от праведного гнева.       — А ты?       — А что я? — она глуповато улыбнулась в ответ фемке, недовольно сверлящей ее своей голубой оптикой, — Я буду наслаждаться бесплатным цирком в вашем исполнении. В конце концов, должны же вы как-то отрабатывать мои угробленные нервные клетки.       — А ты кто? — спросил старший мальчик, вглядываясь в силуэт Шерроу наверху. Женщина сделала пару шагов, встала у перил, и быстро окинула взглядом троицу детей. Держались бодрячком, не дрожали — на том спасибо. Не хватает еще и здесь детей успокаивать.       — Еще один местный житель. Познакомимся чуть позже, если вы не хотите вылететь отсюда в буквальном смысле этого слова, — она произнесла это с нескрываемой иронией, усмехаясь краем губ, и махнула рукой, давая понять, что сейчас явно не готова говорить больше.       Громкие сигналы датчиков оповестили о прибытии «ревизора».       — Я думал, мы единственные, кто о вас знает, — недоуменно заметил старший мальчик, попеременно смотря то на Прайма, то на Шерроу.       — Ну, если совсем коротко, то не вы одни. А теперь, если хотите узнать подробности, скройтесь, — раздраженно бросила женщина, присаживаясь на один из столов, стоящих с главным компьютером, — Давайте, быстрее — я не хочу огребать от вашего появления прямо сейчас. Полагаю, они тоже, — она кивком головы указала на автоботов.       И дети, на удивление, послушались, и забежали под лестницу как раз в тот миг, когда створки лифта открылись и оттуда явил свой раздраженный и озлобленный лик Уильям Фоулер.       Что-то никогда не менялось — все тот же Билл, с которым она знакома эти несколько лет, чуть более полный, чем она его помнила, преисполненный праведной яростью, с одними и теми же тезисами, которые повторялись из раза в раз, имеющими общий смысл «вы наследили, а я убираю и выслушиваю говно вместо вас, поэтому теперь вы будете слушать меня». Будь ее воля, она бы не виделась с ним еще три месяца.       Нет, Уильям был неплохим человеком, когда это не касалось работы. У него был целый спектр различных интересов, начиная с гонок НАСКАР, заканчивая просмотром сомнительного качества криминальных сериалов и вязанием. Казалось, кто-бы мог подумать? Но когда так или иначе затрагивалась работа, Шерроу была готова задушить кого угодно своими руками, потому что ее работа нервная, да и сама она тоже, как бы ни старалась строить из себя спокойную и флегматичную, всегда оставалась пороховой бочкой, к которой лишь нужно поднести горящий фитиль, чтобы она взорвалась.       Пока фитиль хоть и тлел, но еще ни разу не пересекал черту, после которой бочка бы взорвалась.       — Семь столкновений, тридцать четыре нарушения правил, трехчасовая пробка. И что интереснее всего, — Билл подошел к ограждению, оперся руками, и взглянул на Прайма так, словно был на пределе своего терпения, — Сообщения о летящем по шоссе мотоцикле без номерных знаков, и черно-желтой спортивной машине.       Бамблби переглянулся с Арси. То-ли недоуменно, то-ли наивно строя из себя ничего не понимающих дурачков, он даже не двинулись.       Фоулер кинул на них недобрый взгляд, и снова вернулся к Оптимусу.       — Ну, как ты думаешь, что это могло быть, Прайм?       — Мы держим ситуацию под контролем, агент Фоулер.       — Они вернулись?       — Если вы говорите о десептиконах, то я полагаю, что они и не улетали — ваша планета для них слишком важна.       — Значит пора сообщить в Пентагон.       Ладно, было понятно, что из этого ничего не выйдет. Разговор зашел в тупик.       — Выслушайте, агент Фоулер, — попытался надавить Оптимус, — Мы ваша лучшая, и возможно — единственная защита от армии десептиконов.       — Так ли уж?..       — Послушайте, разве мы кому-то навредили на шоссе? — встрял в разговор Балкхед, потянулся к какому-то оборудованию Ретчета. Эмили недовольно поерзала плечами — сейчас будет весело, — Команда Прайм знает когда применять силу, — Балкхед вырвал какое-то научное оборудование, сжал в руке, — И как именно.       Хрусь. Железный каркас сплющен, трехточечный манипулятор уничтожен.       Шерроу закрыла уши ладонями, уже понимая, что вряд-ли это поможет.       — Балкхед, это мой прибор! — прикрикнул на рекера Ретчет.       Ушные перепонки вспыхнули, Эмили зажмурилась и отвернулась, все еще зажимая уши руками.       — Довольно! — громко бросил Прайм своим командирским тоном, явно недовольный, и вновь обернулся к человеку, — Военное вмешательство приведет к катастрофическим последствиям.       — Человечеству не привыкать, — вставила свои пять центов Шерроу, все еще морщась, поднимая голову, — Мы же плодимся как кролики.       Прайм, по большей части, ее проигнорировал — лишь кинул неприятный взгляд, словно прося заткнуться.        — Наверное, вы сможете положить конец вашей цивилизации, агент Фоулер. Я, в отличии от вас — нет.       — Тогда сделай одолжение и возьми ситуацию под свой контроль. Или я возьму, — Заключил Фоулер, повернулся в сторону лифта, и бросил короткий взгляд на женщину, — Шерроу! — она дернулась. В ушах все еще звенело от громких голосов трансформеров — один из самых больших минусов совместного проживания, — Ты вообще слушала?       — Меня оглушили, — пожаловалась Эмили, все еще потирая ушные раковины, — Спасибо что спросили. Из того что я услышала — ничего интересного или нового для себя не выяснила.       Уильям закатил глаза. Прошел мимо и уже из лифта небрежно бросил:       — На крыше через пять минут. И отчет.       — Да, сэр, — выдохнула она под звук закрывающихся створок.       Звон наконец исчез — или просто стал достаточно тихим, чтобы не раздражал.       — Слишком большая нагрузка для человека, — пространно отметил зеленый здоровяк.       — Агент Фоулер беспокоиться за свой мир, Балкхед. Так и должно быть.       — Не за мир, — влезла Эмили, кончательно устав слушать идеалистические, по ее мнению, высказывания окружающих, — Только за страну. На мир им всем плевать, как в общем и остальным.       — А ты так уж прям разбираешься в этом, — язвительно попыталась поддеть Арси.       — Ну, я на этой планете дольше всех вас вместе взятых живу, — Эмили усмехнулась, пальцы механически постучали по металлическому столу, — Полагаю, что в этом деле опыта у меня побольше вашего.       Она встала, подхватила папки, бросила через плечо:       — Развлекайтесь. Если будет что-то более интересное, чем злобные крики в вашу сторону, скажу.       И снова лифт — уже второй раз за день. И Фоулер, с недовольной рожей, взирающий на нее исподлобья. Эмили привычно закинула папки в вертолет, и достала сигарету.       — Зажигалки не найдётся?       — Зажигалки? — он протянул небольшую бензиновую зиппо, — Ты серьезно?       — Абсолютно. А теперь к делу, — женщина закурила, нахмурилась, — Прекратите разыгрывать цирк.       — Цирк? Это ты живешь здесь, с ними, прохлаждаешься в своей бумажной работе, пока я покрываю их задницы.       Прохлаждается? О, это он зря сказал — Шерроу с удовольствием бы поменялась с ним местами, если бы могла.       — У меня в контракте не было прописано пункта про круглосуточную слежку за роботами. Контроль, проживание, доклады об их действиях — у вас в вертолете. Помимо ботов у меня еще куча другой работы, отчеты по которой вы вообще не имеете права читать. А, да, забыла — меня могут выпихнуть отсюда в любой момент, объявив в мировой розыск, так что я здесь на птичьих правах, Уильям, и у меня нет никакого желания принимать участие в их боевых действиях. Так что либо вы мне расскажете, в чем проблема, и я помогу чем смогу, либо всю эту лавочку прикроют.       Фоулер как-то отчаянно выдохнул. Шерроу протянула ему пачку сигарет, предлагая закурить — Уильям принял ее и достал одну, вернув оставшиеся женщине.       Она удивленно вскинула брови, не ожидая такого молчаливого согласия. Кажется, все действительно было плохо.       — Стоит вопрос о целесообразности их нахождения в стране, — после первой затяжки бросил мужчина, — Вы здесь больше трех лет, и при первом столкновении с противником уже есть невосполнимые потери.       Невосполнимые потери? Да кто они мать их такие, чтобы…       Эмили выдохнула, прикрыла глаза, успокаиваясь. Ее невероятно бесил тот факт, что всеми ими вертят так, как хотят. Что они всего лишь восьмизначные числа в годовых отчетах Пентагона — но изменить ничего не могла.       — Умные дяди в деловых костюмах думают, что знают все лучше всех, да?       — Не совсем, но да, ты права.       — Понятно. А от меня чего вы хотите? Чтобы я кинулась на амбразуру внутренних политических и военных интриг Пентагона? Последний раз моя подобная выходка закончилась не очень.       — Чтобы выступила с подтверждением моих слов. Они все еще считают, что мы терпеть друг друга не можем, так что поддержка с твоей стороны может выиграть и нам, и Прайму время.       Выступить единым фронтом? Да не вопрос. Ей будет только на руку тот факт, что она в очередной раз прикрыла их инопланетные задницы.       — Звучит как здравый план. Может даже и сработает.       Фоулер развернулся, залез в вертолет — Эмили отошла к противоположному краю крыши. Винт начал раскручиваться, воздушный поток поднял облако пыли, и сквозь гул мотора, со стороны вертолета раздался окрик Уильяма:       — Не забудь про полные версии отчетов! Через месяц!       — Scheiß auf mein Gehirn, bitte, Herr Fouler! — прокричала она ему вслед совершенно беззлобно — скорее всего он даже не расслышал того, что она сказала.       Это и к лучшему. Он мог и обидеться на такое высказывание — с ее же стороны ничего особенного в этом высказывании не было.       Доводить Билла до ручки, конечно, не самое благородное дело, но наблюдать, как Прайма отчитывают словно провинившегося младшеклассника — это одно из немногих развлечений в этой дыре Северной Америки, и от этого она не готова отказываться. Как, в общем-то и от проживания в таком захудалом городишке как Джаспер — ей здесь даже нравилось. Тихо и спокойно — лишь иногда инопланетяне в виде машин по дорогам ездят.       Она бросила взгляд на горизонт. Солнце медленно, но верно двигалось к закату, и пусть до него было еще далеко, первые рыжевато-розовые оттенки начали появляться уже сейчас. Пустыня Невада, где располагалась база автоботов, не блистала шикарными пейзажами, однако они были умиротворенными и какими-то успокаивающими. Однако на душе все так же было неспокойно, как бы Эмили не уверяла себя в обратном.       Она спустилась вниз. Стоит рассказать или нет? С одной стороны — вопрос всего лишь на обсуждении, и еще не факт, что по нему будет принято положительное или отрицательное решение. С другой, это ее обязанность, держать ботов в курсе происходящих событий.       — Во имя всех искр! — не удивленный, а скорее пораженный чем-то голос Ретчета разогнал клубок мыслей, возвращая Эмили в реальный мир, — Сигнал Клиффджампера снова в сети!       — Как это возможно? — синхронно спросили Шерроу и Прайм, на секунду встретившись взглядами, — Я же не ослышалась?       — Никак, — развел манипуляторами док, — Снова ошибка — в нашей системе их полно.       Политическое дерьмо в кулуарах Пентагона было мысленно послано к черту. Клифф мог быть жив.       Умом, она конечно понимала, что это невозможно. Когда-то давно Ретчет ей объяснил, как по сигналу определяются члены их команды, но все что она запомнила так это то, что если по сигналу трансформер мертв, то он мертв.       Шерроу было непонятно, почему в таком случае вся команда была так взволнована. Была бы это только Арси, Эмили могла бы понять — дружба, напарник, все дела… Лишь Ретчет, казалось, все так же невозмутим, как и всегда. Но было что-то в его взгляде, всего мгновение — нечто мрачное, то, что она предпочла игнорировать сейчас.       — А что, если он и правда жив?       — Арси, это бред, — Эмили потерла переносицу, — Мертвые не воскресают.       — Может он и не умер! Тебе-то откуда знать?!       Эмили подняла руки, признавая свое поражение — этот раунд за Арси, слепо верящей в надежду, настолько призрачную, что разглядеть трудно.       — Я доверяю Ретчету и его суждениям, — спокойно сказала женщина, отворачиваясь, оставляя ботов за своей спиной.       Ей не хотелось видеть, как все разрушиться.       Ложь во благо — это глупость. Но не в случае с Арси, которая сама того не подозревая, сбросила маску непоколебимой леди. Ну, то что некоторые не могут принять реальность за действительность, цепляясь за любую надежду, не ее проблема. Эмили давно усвоила урок, что реальность полна разочарований, и лучше быть готовым, что все что ты придумал у себя в голове — несбыточно. Без ожиданий и жизнь проще.       Но здесь что-то пошло не так. Возможно, на какую-то долю секунды она действительно поверила, что Ретчет ошибся, что Клиффджампер жив. Поддалась призраку. Однако однажды споткнувшись, наевшись до сыта болезненного разочарования, трудно заставить себя верить в чудо больше пары секунд.       Из тех к кому она привязывалась, слишком многие умирали. Какой шанс на выживание у Клиффа? Учитывая, что если он выжил, и находиться в плену — в каком он состоянии? Эмили знала, что смерть не самое страшное. Иногда смерть — избавление от мучений.       — Ретчет, подготовь лазарет. Он может понадобиться.       Эмили слышала, как боты проехали в воронку земного моста, как мост закрылся, и мысленно пожелала им удачи. Чтобы все те, кто ушли, вернулись живыми. И, если уж на то пошло — чтобы надежды Арси оправдались.       — Ты действительно думаешь, что Клиффджампер?       — Мертвые с того света не возвращаются, — сухо бросила женщина, нахмурившись, — А если бы возвращались, меня бы тут давно не было.       Ретчет замолчал, возвращаясь к работе. Дети о чем-то переговаривались, что-то сказал бот — она не слушала. У нее помимо работы, были и другие заботы — например, тот же мотоцикл, которому давно требовалось техобслуживание. Тормозные колодки, шины, диски, коробка передач и прочее — некоторые запчасти у нее уже были, некоторые просто нуждались в чистке и новом масле. Ничего сильно критичного, Эмили могла гонять и так, однако был и риск, пусть и не смертельный конкретно для нее.       Объяснять ботам, детям и Биллу то, почему переломанные кости срослись чуть меньше чем за пару суток, и как следствие — объяснять кто она такая, вообще не хотелось.       Куртка полетела на ближайшее кресло, Эмили подтянула рукава до локтей, села на корточки, вытащила контейнер с инструментами из-под стола. Грохот железок привлек внимание троицы, осматривающей пространство вокруг.       — Так вы кто?       Женщина обернулась — мальчик помладше с рюкзаком на спине, в очках и горчичного цвета жилетке смотрел на нее с любопытством.       — Эмили Шерроу, — буркнула она, — Что-то вроде агента Фоулера, только рангом пониже, и с постоянной пропиской на этой базе.       Она бросила на них оценивающий взгляд, хмыкнула. Дети держались от нее на почтительном расстоянии, и кажется, немного ее побаивались.       — Не могу сказать, что рада знакомству, — добавила она.       — Почему?       — Меня не предупредили о том, что теперь здесь будут находиться еще трое, — недовольно отрезала Эмили, не отрываясь от поиска, — Еще вопросы?       — А тебе сколько лет? Кем ты работаешь? Как долго ты здесь? А тот мотоцикл у стены — тоже автобот? Почему ты нас не сдала? — взорвалась вопросами девочка, — У тебя акцент или…       — Так, стоп, брейк, — прервала ее Шерроу, поднимаясь на ноги, — Про возраст отвечать не буду, на вопрос о профессии тоже. Здесь я около трех-четырех лет, мотоцикл не автобот, а мой единственный транспорт, так что его не трогать без разрешения. А не сдала я вас потому, что не хочу получать по шапке прямо сейчас.       — А на мотоцикле покатаешь?       В этот момент Шерроу поняла — с ней будет сложно. Эта девочка с черно-розовыми хвостиками явно была гиперактивным подростком, с жаждой приключений — и нет, Эмили не собиралась дать и мизерного шанса на то, что ее мотоцикл поломает эта девочка.       — Он в ремонте, — более грубо ответила она.       — Вау.       В ответ женщина бросила на Ретчета недоуменный взгляд. Тот смотрел на нее с тем же выражением что и всегда, на мгновение отвлекшись от работы, и все его удивление выразилось в приподнятой… брови? Эмили не знала, как это зовется у трансформеров, но у людей на этом месте точно есть бровь.       — Что-то не так?       — Обычно тебя просто так не разговорить.       — Ну, ты тоже тот еще ворчун, — более спокойно парировала Эмили, улыбаясь краем губ, и получая ту же улыбку в ответ.       С Рэтчетом было просто общаться. Внешне они оба были замкнутыми, недовольными чуть ли не каждым шорохом, при этом в личном общении не могли обойтись без подколов, шуток, и той грани понимания некоторых вещей, недоступных остальным.       — Ладно, развлекайся с детишками. Мне нужно заняться перебазированием мотоцикла в более безопасное место, — она повернулась к троице, — Оставлю вас в приятной компании нашего дорогого Ретчета. Ничего не трогать, в мою комнату не входить, папки не открывать. Узнаю — вылетите отсюда прямиком в Бразилию.       — Бросишь меня с ними? — обижено бросил Ретчет.       — Нет, если ты за меня найдешь шестигранник. А еще вымолишь у Пентагона ваше помилование.       — Плохая шутка.       — А это и не шутка, — выпалила она на полоборота, и закрыла за собой дверь.       Еще одной удивленно приподнятой «брови» Ретчета она уже не увидела.