Тьма

Драко проснулся от того, что не мог дышать. Воздух, холодный и сырой, словно превратился в воду, и он тонул в ней — медленно, беззвучно. Он сел на кровати, вцепившись пальцами в простыни, и жадно глотал воздух, но лёгкие, казалось, отказывались работать. Грудная клетка ходила ходуном, рёбра ныли, а сердце колотилось где-то в горле, мешая сделать полноценный вдох. Комната тонула в сером, молочном свете, который сочился сквозь узкие окна подземелий. Свет был тяжёлым, мёртвым — как вода в озере, куда никогда не проникает солнце. Стены из грубого камня блестели от влаги, и где-то в углу мерно капала вода, отсчитывая секунды, которые Драко ненавидел считать. Сон ускользнул, не оставив ни одного образа. Только ощущение — липкое, удушающее, — что кто-то держал его за горло. Или он сам. Он провёл ладонью по шее, чувствуя, как кожа под пальцами горит. Ни следов, ни синяков. Только жар, который не проходил. Пальцы дрожали. Он ненавидел эту дрожь. Ненавидел, что не может её контролировать. Ненавидел, что просыпается по ночам от пустоты, которая душит быстрее любого заклятия. Он сел на край кровати, поставив ступни на холодный каменный пол. Холод пробирал до костей, и это было хорошо — боль отрезвляла, возвращала его в тело, которое он почти перестал чувствовать. В комнате было тихо. Соседи ещё спали, и только тяжёлое дыхание Забини доносилось из-за полога соседней кровати. Драко смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и думал о том, сколько ещё ночей ему придётся просыпаться вот так — с криком, который застревает в горле, и с пустотой, которая разливается по венам вместо крови. Он оделся медленно, почти церемониально. Каждое движение было выверенным, механическим, чтобы не думать. Рубашка — тонкий хлопок, который холодил кожу. Каждая пуговица застёгнута до самого верха, до самого горла, скрывая шею, словно доспехи. Брюки — чёрные, идеально отглаженные, стрелка должна быть идеальной. Мантия — тяжёлая шерсть, которая пахла нафталином и почему-то мокрой землёй. Он застегнул последнюю, самую верхнюю пуговицу, и ткань сжала горло — не больно, но ощутимо. В зеркало он не смотрел. Знал, что увидит: бледную кожу, впалые щёки, тени под глазами, похожие на синяки. Волосы, которые он всегда содержал в идеальном порядке, сейчас висели тусклыми прядями, и он не находил сил, чтобы причесать их. Малфои не выглядят так. Малфои держат спину прямо и не позволяют миру видеть свои слабости. Отец учил его этому с детства, когда водил его пальцем по генеалогическому древу, заставляя запоминать имена предков, которые никогда не сгибались. Отец, который сейчас в Азкабане. Драко сжал зубы так сильно, что заныла челюсть. В зеркало он всё-таки взглянул — мельком, только чтобы убедиться, что галстук завязан ровно. Но взгляд задержался на его собственных глазах: серых, пустых, с красными прожилками от бессонницы. Он не узнавал себя. И это было страшнее, чем любая тень, которую он видел в зеркале раньше. Он отвернулся. В гостиной Слизерина было почти пусто. Камин догорал, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, и воздух пах дымом, воском и чем-то кислым — остатками вчерашнего зелья, которое кто-то пролил на ковёр. Панси ждала у выхода, прислонившись к косяку, и, едва он появился, шагнула навстречу. Её духи — приторные, цветочные — ударили в нос, смешиваясь с запахом горелого дерева, и Драко едва сдержал рвотный позыв. Он всегда терпел этот запах, но сегодня он казался невыносимым, въедался в горло, заставляя желудок сжиматься. — Ты куда пропал вчера? — спросила она, пытаясь заглянуть ему в глаза. Её пальцы коснулись его рукава, и Драко отдёрнул руку, словно обжёгся. — Спал, — бросил он, проходя мимо. Она не отставала. Её каблуки цокали по камню в такт его шагам, и этот звук раздражал, въедался в мозг, как сверло. — Ты всегда спишь в такое время? Я заходила, тебя не было. Три раза заходила. Твоя постель была пуста, а мантия висела на спинке кровати. Ты вообще ложился? — Панси. — Он остановился. Повернулся к ней. И его голос прозвучал тихо — так тихо, что она невольно подалась вперёд, чтобы расслышать. — Мне не нужно отчитываться перед тобой. Оставь меня. Она замерла. В её глазах мелькнуло что-то — обида, злость, удивление. Её губы, накрашенные бледно-розовой помадой, дрогнули. Руки, которые она уже протянула, чтобы коснуться его рукава, повисли в воздухе, а потом медленно опустились. Драко отвернулся и пошёл к выходу из подземелий. Он чувствовал её взгляд на своей спине — тяжёлый, обиженный. Слышал, как она топнула ногой, как что-то прошипела вслед. Возможно, какое-то проклятие или просто ругательство. Он не обернулся.

__________________________________

Большой зал гудел, как огромный улей. Тысячи звуков — звон вилок о тарелки, шёпот, смех, шуршание пергамента, скрип скамеек — сливались в один сплошной шум, который давил на уши, вызывая тупую пульсирующую боль в висках. Драко сел на своё место за слизеринским столом, даже не взглянув на тарелки. Свежий хлеб пах дрожжами и маслом, и от этого запаха его тошнило. Он смотрел на золотую тарелку, на идеально ровные ломтики ветчины, на гренки, которые Панси пододвинула к нему, и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Панси устроилась рядом, слишком близко. Её духи снова ударили в нос, и Драко пришлось сделать усилие, чтобы не отодвинуться. Она что-то говорила — про учёбу, про профессоров, про то, что кто-то из Хаффлпаффа позволил себе неподобающую шутку в их адрес. Её голос был высоким, настойчивым, как жужжание мухи, и Драко поймал себя на том, что сжимает край скатерти, чтобы не встать и не уйти. Он не слушал. Его взгляд скользнул по залу, остановился на гриффиндорском столе. Грейнджер сидела между Поттером и Уизли. Её голова была опущена, волосы падали на лицо, закрывая его. Она что-то писала в своей вечной тетради, её пальцы уверенно держали перо. Свет из зачарованного потолка падал на её макушку, высвечивая рыжие пряди в каштановых волосах, и Драко смотрел на этот свет, не в силах отвести взгляд. Она не смотрела в его сторону. Это должно было радовать. Он ненавидел её взгляд — всегда прямой, вызывающий, полный презрения. Он должен был чувствовать облегчение, что она наконец перестала обращать на него внимание. Вместо этого внутри разлилась пустота — тяжёлая, вязкая, как патока, которая заливала лёгкие, мешала дышать. — …ты вообще меня слушаешь? — голос Панси прорвался сквозь шум. — Нет, — ответил Драко, даже не глядя на неё. Он поднялся из-за стола, чувствуя, как её взгляд впивается в спину. — Я ухожу. — Но завтрак только начался! Ты ничего не съел. Снова. Вчера ты тоже не ел. А позавчера — только тост. — Я не голоден. Он вышел из зала, не оглядываясь. В коридоре было тихо — так тихо, что он слышал, как стучат его собственные шаги по камню. И свои мысли. Которые, как назло, возвращались к ней. Почему она не смотрит? Вопрос пришёл сам собой, и Драко тут же подавил его. Ему не нужно, чтобы она смотрела. Не нужно, чтобы она вообще существовала. Она — грязнокровка, заучка, ничтожество. Он должен ненавидеть её. Он ненавидит её. Но ненависть, которая раньше была простой и понятной — острой, как нож, — сейчас почему-то жгла запястье. Он остановился, прислонившись к холодной стене. Камень был влажным, шершавым, и этот холод пробирался сквозь мантию, сквозь рубашку, до самой кожи. Он посмотрел на руку. Кожа была чистой, гладкой. Ни следа, ни покраснения. Но под пальцами — когда он провёл по вене — чувствовался тот самый невесомый жар, который не проходил со дня их встречи в коридоре. Жар, который появлялся, когда он думал о ней. Когда видел её издалека. Когда чувствовал её взгляд на себе. Он сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь, пытаясь заглушить это ощущение болью, и пошёл дальше.

__________________________________

Подземелья, где располагался класс зельеварения, всегда казались Драко местом, где время текло иначе. Здесь, глубоко под замком, не было окон, и солнечный свет никогда не проникал в эти стены. Вместо него пространство освещали десятки магических светильников, развешанных между котлами, и их зеленовато-голубое мерцание придавало всему происходящему болезненный, почти потусторонний оттенок. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахами, которые въелись в камни за столетия: дым от сотен варок, горелые травы, кислый привкус неудавшихся зелий, сладковатая вонь высушенных корней и чего-то едкого, что жгло горло при каждом вдохе. Драко давно привык к этому запаху, но сегодня он казался особенно удушающим — оседал на языке горькой пленкой, заставлял желудок сжиматься. Котлы уже стояли на длинных столах, их медные бока поблёскивали в свете светильников, отбрасывая на стены дрожащие тени. Пар поднимался от некоторых — Слизнорт заранее разогрел основу, чтобы сэкономить время. Этот пар был влажным, тяжёлым, и он смешивался с запахом трав, создавая ту самую атмосферу, которая всегда царила в этом классе: напряжённую, сосредоточенную, полную скрытой конкуренции. Слизнорт расхаживал между столами, его грузная фигура двигалась медленно, но уверенно. Он был в своём обычном приподнятом настроении — похоже, сегодняшнее зелье было одним из его любимых. Его голос звучал приторно-довольным, когда он объяснял рецепт, и Драко слушал его вполуха, механически запоминая пропорции, которые и так знал наизусть. — Сегодня вы будете варить зелье усиления памяти, — объявил Слизнорт, важно поглаживая живот. На его пальцах поблёскивали перстни, и свет ловился в их гранях, разбрасывая по потолку крошечные зайчики. — Рецепт на доске. Учтите, господа: последовательность добавления ингредиентов критична. Ошибка на любом этапе сведёт эффект к нулю. Корень мандрагоры должен быть нарезан ровными кружочками, не толще ногтя. Лепестки роз — только с утреннего цветка, иначе зелье приобретёт горький привкус. Порошок лунного камня… Драко перестал слушать. Он уже знал этот рецепт. Знал наизусть. Он варил это зелье на четвёртом курсе, для дополнительного задания, и Слизнорт тогда поставил ему высший балл. Руки помнили каждое движение, и это было единственное, что он умел делать без мыслей. Без пустоты, которая ждала его за краем сознания. Он взял нож — лезвие было холодным, гладким, идеально заточенным. Корень мандрагоры лежал на разделочной доске, его морщинистая кожица пахла землёй и чем-то сладковатым. Драко начал нарезать, и лезвие скользило легко, оставляя ровные, аккуратные кружочки. Он делал это механически, не глядя, и его пальцы двигались сами, пока глаза смотрели куда-то в сторону. Пар от котла поднимался вверх, запотевал стекло на часах, висевших над доской. Сквозь эту пелену Драко видел гриффиндорский стол. Грейнджер сидела между Поттером и Уизли. Её руки двигались уверенно, точно выверенно. Она что-то говорила Уизли — тот кивал, не отрываясь от своего котла, который уже начинал дымиться ровным, спокойным паром. Драко смотрел на её руки. Пальцы — быстрые, точные — отмеряли нужное количество лепестков, бросали их в котёл, и зелье меняло цвет, становясь чуть светлее, чуть прозрачнее. Она знала, что делает. Она всегда знала. Он поймал себя на том, что замер, держа нож на весу, и смотрит на неё. На то, как она поправляет выбившуюся прядь волос, как наклоняет голову, слушая что-то, что говорит ей Поттер. На то, как её губы шевелятся, когда она считает про себя обороты. Внутри него поднималось раздражение — глухое, тяжёлое. Она всегда была лучше. Всегда знала больше. Всегда смотрела на него с этим ледяным презрением, как будто он был насекомым, которого можно раздавить. Она была грязнокровкой, выскочкой, которая посмела встать на один уровень с чистокровными магами. Она не имела права быть настолько уверенной. Не имела права смотреть на него так, будто он — пустое место. Но сегодня она не смотрела. Вообще. Даже краем глаза. И это бесило ещё больше. Слизнорт, обходя ряды, остановился у стола Грейнджер. Драко видел это краем глаза — его грузная фигура замерла напротив неё, и он наклонился над её котлом, вдыхая пар. — Превосходно, мисс Грейнджер! — голос Слизнорта разнёсся по классу, приторно-довольный, как всегда, когда он находил что-то достойное похвалы. — Идеальный цвет, правильная консистенция. Обратите внимание, как пахнет — ровно, без горечи. Это признак того, что пропорции соблюдены до капли. Он выпрямился, оглядел класс, и его взгляд остановился на Драко. — Мистер Малфой, обратите внимание — это эталон. Драко поднял глаза. Грейнджер сидела через два стола от него, и её котёл дымился ровным, спокойным паром. Она смотрела на свой котёл, не поднимая головы, но Драко видел, как её пальцы замерли на крышке. Слизнорт что-то добавил про технику варки, про важность соблюдения последовательности, но Драко не слышал. Он смотрел на Грейнджер. Ждал, когда она поднимет голову. Ждал, когда их взгляды встретятся. Она подняла. Всего секунду — их взгляды встретились, и в её глазах он увидел что-то странное. Не ненависть. Не презрение. Не вызов, к которому он привык. Что-то другое, чему он не мог дать названия. Словно она видела не его — Малфоя, наследника древнего рода, того, кто называл её грязнокровкой и угрожал её родителям. Словно она видела кого-то другого. Кого-то, кого он сам в себе не знал. В её взгляде не было страха. Не было злости. Была тишина — спокойная, глубокая, как вода в озере, куда не проникает свет. И эта тишина пугала больше, чем любое заклятие. Она отвела глаза первой. Её руки, когда она опустила крышку на котёл, дрогнули. Всего на секунду, но Драко заметил. Он замечал всё, что касалось её. Это бесило. Он не должен был замечать. Не должен был смотреть. Не должен был думать. Но он смотрел. И не мог перестать. Она первая отвела взгляд. Она слабая. Она трусиха. Но он знал, что это неправда. Грейнджер никогда не была трусихой. Она смотрела ему в глаза, когда он называл её грязнокровкой. Она бросала ему вызов, когда он угрожал её родителям. Она не боялась его. Никогда. Но сегодня она отвела взгляд. И это было хуже любой ненависти. Драко сжал зубы так сильно, что заныла челюсть. Его пальцы дрожали, когда он накрывал свой котёл крышкой, и он спрятал руки под стол, чтобы никто не заметил. Слизнорт двинулся дальше, к котлу Невилла, который начал приобретать подозрительно фиолетовый оттенок. Кто-то из слизеринцев хмыкнул, кто-то из гриффиндорцев возмущённо зашипел. Драко не слышал их. Он смотрел в свою склянку с зельем, на переливающуюся перламутровую поверхность, и видел перед собой её глаза. Пустые. Спокойные. Невидящие. Она смотрела на него так, будто он был пустым местом. И это было невыносимо. Он провёл пальцами по запястью, под столом, чтобы никто не увидел. Жар был здесь — тихий, настойчивый, как пульс под кожей. Он не проходил. Не утихал. Что ты со мной делаешь? — мысленно спросил он, хотя знал, что ответа не получит. Грейнджер не слышала его мыслей. Не знала о жаре. Не знала, что он думает о ней каждую минуту, каждую секунду, с того самого момента, как она посмотрела на него в Большом зале с этим ледяным презрением. Или, может быть, знала. Может быть, она чувствовала то же самое. Драко отогнал эту мысль, не дав ей додумать. Он Малфой. Она — грязнокровка. Между ними не может быть ничего общего. Ничего, кроме ненависти. Но ненависть, которая раньше была острой и жгучей, сейчас почему-то жгла запястье. Занятие закончилось. Слизнорт что-то говорил о домашнем задании, о контрольной на следующей неделе. Гриффиндорцы собирали вещи, их голоса звучали громко, радостно — они были довольны, что пережили ещё один урок. Драко сидел, не двигаясь, пока класс не опустел. Потом он поднялся, взял свою сумку и вышел в коридор. В подземельях было темно и сыро. Факелы горели тускло, отбрасывая на стены длинные тени. Где-то капала вода — размеренно, бесконечно, как отсчёт времени, которого у него не было. Он прислонился к стене, закрыл глаза. Жар на запястье пульсировал в такт сердцу. Что со мной происходит? Вопрос повис в тишине, не находя ответа.

__________________________________

После занятий Драко не пошёл в гостиную сразу. Он бродил по коридорам, сам не зная куда, пока ноги не привели его обратно в подземелья. Здесь, глубоко под замком, воздух был холодным и влажным, и стены блестели от конденсата, собирающегося на камне мелкими каплями, которые скатывались вниз, оставляя за собой тёмные мокрые полосы. Гостиная Слизерина встретила его привычным полумраком, запахом дыма и старого дерева. Камин горел вовсю, отбрасывая на стены пляшущие оранжевые тени. Огонь лизал поленья, и время от времени одно из них с тихим треском проваливалось в пепел, выбрасывая вверх сноп искр, которые на мгновение освещали потолок, прежде чем угаснуть. Воздух был тёплым, почти душным, и этот жар неприятно оседал на коже, напоминая о том жаре на запястье, который Драко пытался игнорировать уже который день. Блейз сидел в своём любимом кресле у камина, вытянув длинные ноги и откинув голову на высокую спинку. В руках он держал журнал — что-то о квиддиче, судя по картинкам, — и лениво переворачивал страницы, не столько читая, сколько разглядывая картинки. Свет от камина падал на его смуглое лицо, делая его почти золотым, а тени от ресниц ложились на скулы длинными, изогнутыми линиями. Его пальцы медленно перебирали страницы, и каждый шелест бумаги казался слишком громким в тишине гостиной. Теодор Нотт расположился у окна. Его кресло стояло в самом тёмном углу гостиной, так, что он мог видеть всю комнату, но сам оставался в тени. Свет от камина почти не достигал этого угла, и Теодор сидел в полумраке, его лицо было скрыто, и только контуры фигуры угадывались в темноте. На коленях у него лежала старая книга — потрёпанная, с пожелтевшими страницами и потускневшим тиснением на корешке. Он, казалось, был погружён в чтение, но Драко заметил, как его пальцы замерли на краю страницы, когда он вошёл. В гостиной были и другие — несколько первокурсников играли во взрывные карты в дальнем углу, их тихие возгласы и смех доносились приглушённо, как шум прибоя издалека. Кто-то из старшекурсников сидел у другого окна, уткнувшись в учебник по трансфигурации. Но Драко не замечал их. Его внимание было приковано к Блейзу и к тому, что он мог сказать. — Слышал, ты опять игнорировал Панси, — Блейз не поднял головы, но в его голосе слышалась ленивая усмешка. Он перевернул страницу, и бумага громко шелестнула в тишине. — Она в бешенстве. Говорит, что ты её избегаешь. Устроила сцену в спальне, чуть не разбудила всех. — Мне плевать, — бросил Драко, направляясь к лестнице в спальню. Его голос прозвучал глухо, и он сам не узнал его — будто говорил не он, а кто-то другой, далёкий, равнодушный. Он уже взялся за перила лестницы, когда Блейз заговорил снова. Голос его был ленивым, но в нём чувствовалась сталь. — А на что тебе не плевать? — Блейз отложил журнал и поднял глаза. Журнал упал на столик с глухим стуком, и этот звук показался Драко неестественно громким. Блейз потянулся, разминая шею, и его кресло тихо скрипнуло под его весом. В его взгляде было ленивое любопытство, смешанное с чем-то более острым — с тем самым интересом хищника, который чувствует добычу. — На Грейнджер, например? Тишина в гостиной стала плотной, почти осязаемой. Драко замер. Его рука, уже лежавшая на перилах лестницы, сжала дерево так сильно, что костяшки побелели. Перила были холодными, гладкими, покрытыми лаком, который скользил под пальцами, и этот холод передался руке, поднялся к плечу, сжал сердце. Он чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как мышцы спины затекли от напряжения. Внутри него что-то оборвалось, и на смену пустоте пришла волна жгучей, ледяной ярости. Он медленно повернулся. Его лицо было непроницаемым — он годами учился этому у отца, — но в глазах, он знал, горело что-то, чего он не мог скрыть. Свет от камина упал на его лицо, и тени от ресниц легли на скулы, делая черты резкими, почти хищными. — Ещё раз услышу её имя из твоего рта — пожалеешь, — произнёс он. Голос его был тихим. Таким тихим, что Блейз невольно подался вперёд, чтобы расслышать. В этом голосе не было крика, не было угрозы в привычном понимании. В нём был холод — тот самый, который Драко унаследовал от отца, тот, который заставлял людей бледнеть и отступать. Блейз поднял брови. Его лицо на секунду стало серьёзным — он явно не ожидал такой реакции. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с чем-то похожим на уважение, а может быть, на осторожность. Но он быстро взял себя в руки, усмехнулся и откинулся на спинку кресла, принимая прежнюю ленивую позу. — Как скажешь, Малфой, — сказал он, возвращаясь к журналу. Его пальцы снова начали переворачивать страницы, и он сделал вид, что погрузился в чтение, но Драко заметил, как его взгляд скользнул в сторону Теодора. Драко бросил взгляд на Теодора. Тот, казалось, не поднимал глаз от книги. Его пальцы лежали на раскрытой странице, и он, кажется, читал, не обращая внимания на происходящее. Но Драко знал Теодора достаточно хорошо, чтобы понимать: он не упускает ничего. Его дыхание было ровным, поза — расслабленной, но в том, как его пальцы медленно провели по краю страницы, останавливаясь там, где, возможно, было что-то важное, чувствовалась напряжённость. Он ничего не сказал. Он вообще не смотрел в сторону Драко. Но Драко знал: Теодор всё слышал. И делал свои выводы. В тишине гостиной было слышно, как потрескивают поленья в камине. Где-то в дальнем углу первокурсники затихли, почувствовав напряжение. Даже те, кто сидел у окна с учебником, подняли голову, но тут же отвели взгляд, не желая попадать под раздачу. Драко разжал пальцы, сжимавшие перила. В ладони остались красные следы от дерева, и он смотрел на них, не видя. Он повернулся и начал подниматься по лестнице. Ступени скрипели под его ногами, и каждый звук отдавался в висках тупой болью. Он чувствовал на себе взгляды — Блейза, Теодора, других, — но не оборачивался. В спальне было темно. Драко закрыл за собой дверь, прислонился к косяку и закрыл глаза. Дыхание было прерывистым, пальцы дрожали. Он сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и сидел так, пока боль не стала невыносимой. Он долго стоял в темноте, глядя в потолок. Спальня была пуста — соседи ещё не поднимались. Тишина давила на уши, и в этой тишине его мысли возвращались к ней. Грейнджер. Он представил её лицо. Не то, которым она смотрела на него в Большом зале — испуганное, с расширенными глазами, когда он держал её за галстук. А то, которое было сегодня в классе. Спокойное. Отстранённое. Будто он — пустое место. Он должен был радоваться. Она наконец поняла своё место. Перестала смотреть. Перестала раздражать его своим вечным «Чего тебе, Малфой?». Но радости не было. Была пустота. И странное, липкое чувство, которое он не умел называть. Он провёл рукой по лицу, сжал пальцами переносицу. Мысль, которую он отгонял днями, снова прокралась в голову: Если бы всё было иначе… Он оборвал её, не дав додумать. Он Малфой. Он не имеет права на такие мысли. Его отец учил его: чистота крови — единственное, что отличает достойных от ничтожеств. А она — ничтожество. Грязь под его ногами. Но почему тогда грязь под ногами жжёт запястье? Он сжал руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, и сидел так, пока боль не стала невыносимой. Внизу, в гостиной, Панси, наблюдавшая за сценой из тени у камина, сузила глаза. Её пальцы сжали подлокотник кресла, и она смотрела на лестницу, по которой поднялся Драко, с выражением, в котором смешались обида, злость и что-то ещё, чему она не давала названия. Теодор, наконец, перевернул страницу. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах, когда он взглянул на лестницу, мелькнуло что-то — понимание? предчувствие? — прежде чем он снова опустил взгляд в книгу.