Тьма

Гостиная Гриффиндора превратилась в осаждённую крепость. Столы, которые обычно служили для игр в взрывные карты или шахматных баталий, теперь были завалены книгами, свитками, банками с засохшими чернилами. Пергамент хрустел под ногами, хотя домовики приходили каждое утро. Воздух, пропитанный запахом бумаги, воска и человеческого пота, стал тяжёлым, почти осязаемым. Кто-то забыл на подоконнике кружку с остывшим чаем, и на поверхности застыла молочная плёнка, которую никто не замечал уже второй день. Гермиона выпала из времени. Она вставала затемно, когда в гостиной ещё горел только камин, и садилась в кресло у окна, лицом к тёмному Запретному лесу. В такие часы замок казался пустым, мёртвым, и только потрескивание поленьев нарушало тишину. Она раскладывала конспекты — свои, Гарри, Рона, Невилла — и проверяла, ничего ли не упустила. Её пальцы двигались быстро, уверенно, перебирая страницы, делая пометки на полях, вычёркивая то, что можно не учить, подчёркивая то, что нужно запомнить обязательно. Она уходила спать, когда огонь в камине уже догорал, оставляя после себя только пепел и слабый, едва уловимый запах гари. В спальне было тихо — однокурсницы засыпали быстро, измотанные бесконечными зубрёжками, и только Лаванда иногда всхлипывала во сне, переживая завтрашний экзамен по Травологии. Гермиона лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и чувствовала, как под кожей на запястье пульсирует что-то чужое, непрошеное. Жар был слабым — едва заметным, как далёкое воспоминание о боли. Она не позволяла ему стать сильнее. Она загоняла его в самый дальний угол сознания, накрывала учебниками, формулами, датами, именами профессоров и параграфами из «Истории магии». Она была нужна друзьям. Она не имела права раскалываться. — Ты железная, — сказала ей Джинни на пятый день. Было около полудня. Гермиона сидела за столом, заваленным книгами, и в третий раз объясняла Рону разницу между корнем асфодели и корнем мандрагоры. Рон сидел напротив, его рыжие волосы торчали во все стороны, и он смотрел на неё с выражением, которое бывает у человека, который уже отчаялся понять, но не может признаться в этом даже себе. — Просто запомни, — терпеливо говорила Гермиона, проводя пальцем по странице учебника. — Асфодель — корень идёт в «Живую смерть», листья — в успокоительные. Мандрагора — корень возвращает из окаменения, но срезать нужно строго под углом, на восходе луны. Это не сложно. — Для тебя не сложно, — проворчал Рон, но старательно записал что-то в тетрадь. Джинни, сидевшая на подлокотнике кресла, смотрела на Гермиону долгим, внимательным взглядом. — Ты готовишься за всех, — сказала она, когда Рон, наконец, отложил перо и ушёл на поиски кофе. — Это не одно и то же. Гермиона не подняла глаз. Она перекладывала конспекты, выравнивая стопки, проверяя, всё ли на месте. — У нас нет выбора, — ответила она. — Мы все должны сдать. — Это не ответ, — мягко сказала Джинни. Гермиона подняла голову. В глазах подруги было что-то — не упрёк, не любопытство, скорее тихое понимание, которое пугало больше, чем любой вопрос. — Я просто делаю то, что должна, — сказала Гермиона. — Это всё. Джинни кивнула, не настаивая. Война научила их уважать чужое молчание. К седьмому дню Гермиона почти поверила, что всё нормально. Она смеялась над шутками Гарри, когда он пытался разрядить обстановку перед последним экзаменом. Спорила с Роном о преимуществах зубной пасты с мятой перед обычной — спор, который они вели с первого курса и который никогда не надоедал. Помогала Невиллу раскладывать карточки с растениями, пока он не начал путать их сознательно, просто чтобы она рассмеялась. Друзья видели её прежнюю — собранную, уверенную, несокрушимую. Ту Гермиону, которая знала всё, успевала всё, держала всё под контролем. Ту, которая вытащила их из сотни передряг, потому что у неё всегда был план. Она улыбалась. Шутила. Подбадривала. Никто не видел, как она по ночам сжимает запястье, пытаясь унять жар, который не подчинялся ни одной формуле. Никто не слышал, как она шепчет в подушку названия растений, формулы зелий, даты сражений, загоняя мысли о жаре всё глубже, туда, где они не могли прорваться наружу. Она не думала о нём. Совсем. Не позволяла себе. Ей казалось, что если она будет достаточно занята, достаточно устала, достаточно полезна — то жар исчезнет. Исчезнет, как исчезают сны, когда просыпаешься и не можешь их вспомнить. На шестой день, когда она проверяла конспект Гарри по Зельеварению и нашла в нём ошибку, которая могла стоить ему баллов, её рука на мгновение замерла. На запястье, под тонкой кожей, что-то дрогнуло. Пульсировало. Напоминало. Гермиона закрыла глаза, глубоко вдохнула и продолжила править ошибки. Не сейчас, — сказала она себе. — Потом. Когда всё закончится. Она не знала, что закончится раньше, чем она думала.

__________________________________

В подземельях Слизерина время текло иначе. Здесь не было окон, и солнечный свет никогда не проникал в эти стены. День здесь не отличался от ночи — только тишина становилась плотнее, когда коридоры пустели, и шаги начинали звучать громче, отдаваясь эхом от влажных камней. Драко потерял счёт часам. Он потерял счёт дням. Он не готовился. Он не мог. Сначала он пытался. На второй день он открыл учебник по Зельеварению, надеясь, что знакомые строки успокоят, вернут в привычное русло. Слова расплывались перед глазами. Строчки плыли, буквы теряли очертания, превращаясь в чёрные пятна на серой бумаге. Он захлопнул книгу с такой силой, что пыль взметнулась в воздух, оседая на пальцах липким серым налётом. Он не чувствовал вкуса еды. Панси приносила ему тарелки — тосты, яйца, ветчину, — но они остывали на тумбочке, покрываясь тонкой плёнкой, и эльфы уносили их нетронутыми. На третий день она перестала приносить. Он ходил. Из гостиной в спальню. Из спальни в коридор. Из коридора — обратно. Шаги гулко разносились под сводами, и ему казалось, что он меряет комнату за комнатой, но не может найти выхода. Камни под ногами были холодными, неровными, и он знал каждую трещину, каждую выбоину. Он насчитывал их десятками, сотнями, пока числа не теряли смысл. Панси пыталась заговорить с ним — он проходил мимо, даже не замедляя шага. Блейз бросал ленивые фразы о погоде, о квиддиче, о том, что кто-то из Хаффлпаффа позволил себе неподобающую шутку в их адрес. Драко не слышал. Голоса доносились до него сквозь толщу воды — размытые, невесомые, лишённые смысла. Теодор смотрел из своего угла и молчал. Его молчание было единственным, что Драко выносил. Теодор не задавал вопросов. Не предлагал помощи. Не смотрел с жалостью. Он просто сидел с книгой, перелистывая страницы, и его присутствие было ровным, спокойным, как свет умирающего камина. Жар стал сильнее. Он не утихал даже ночью. Он пульсировал в запястье, поднимался по руке, сжимал грудь, мешал дышать. Драко спал урывками, и ему снилось одно и то же: он стоит в пустом коридоре, напротив него — Грейнджер, она смотрит на него, а он не может двинуться, не может сказать, не может отвернуться. Он просыпался с криком, который никто не слышал. Кровать Забини была пуста — Блейз спал в другой комнате, устав от напряжения. Кровать Гойла, как всегда, была разворошена, но его храп не нарушал тишину. Только Теодор, иногда, открывал глаза и смотрел на него из темноты. Не подходя. Не спрашивая. Просто смотрел, пока Драко не закрывал глаза снова. На четвёртый день он попытался вспомнить что-нибудь из учебников. Ему нужно было сдать экзамены. Он должен был сдать. Малфои не проваливают экзамены. Он открыл конспект по Трансфигурации. В голове было пусто. Там, где должны были быть формулы, зияла дыра. Он знал, что учил это. Знал, что мог ответить на любой вопрос, не задумываясь. Но сейчас знания ушли, растворились, оставив после себя только тупую, давящую пустоту. Он захлопнул тетрадь. Бумага хлопнула, и звук показался ему выстрелом. Что со мной происходит? Вопрос пришёл сам собой, и Драко не нашёл на него ответа. Он думал об отце. О том, как тот водил его пальцем по генеалогическому древу, заставляя запоминать имена предков. Ты Малфой, — говорил он. — Твоя кровь древнее, чем у любого из этих… Он не заканчивал. Не нужно было. Он думал о матери. О том, как она сидит в Малфой-мэноре, смотрит в стену и не узнаёт никого. О том, что письмо, которое он сжёг, было не первым. И не будет последним. Он думал о том, что кровь, которой гордился его отец, — та самая кровь, которая сейчас жжёт запястье, — не принесла ему ничего, кроме этой пустоты. На шестой день он понял: ему тяжелее, чем ей. Мысль пришла сама собой, и он не успел её остановить. Он представил Грейнджер — сидящей в своей гостиной, окружённой книгами, друзьями, смехом. Она готовилась. Она знала, что нужно делать. У неё был план. У него ничего не было. Отец предал эту кровь, — подумал он, и впервые эта мысль не показалась ему глупой. — И теперь она мстит. Он сжал запястье, пытаясь унять жар. Боль была настоящей. Всё остальное — пустота, жар, мысли о ней — было ненастоящим. Должно было быть ненастоящим. Жар не унимался. Он сидел на кровати, сжав кулаки, и смотрел в стену. За окном, которого не было, наступал вечер. Где-то наверху, в Большом зале, ученики ужинали, смеялись, обсуждали завтрашние экзамены. Он слышал их — приглушённо, сквозь толщу камней, но отчётливо. И среди этих голосов он искал один. Тот, который не слышал уже давно. Тот, который никогда не говорил с ним, но без которого тишина казалась невыносимой. Он не знал, зачем ищет. Знал только, что не может остановиться. На седьмой день, перед самым последним экзаменом, он вышел в коридор. Ему нужно было пройти в Большой зал. Ему нужно было сдать этот экзамен. Малфои не проваливают экзамены. Он шёл медленно, считая шаги. Камни под ногами были холодными, влажными. Факелы горели тускло, отбрасывая на стены длинные тени. В конце коридора, там, где начиналась лестница, ведущая наверх, было светлее. Там был выход. Он остановился. На мгновение ему показалось, что он чувствует её. Запах травы и бумаги. Тёплый, живой, чужой. Жар на запястье вспыхнул с новой силой, и Драко замер, вцепившись пальцами в стену. Он закрыл глаза. Сделал вдох. Ещё один. Когда он открыл их, коридор был пуст. Только тени. И эхо его собственного дыхания, которое звучало слишком громко в этой давящей тишине. Он пошёл дальше. Ему нужно было сдать экзамен.

__________________________________

Большой зал в дни экзаменов становился неузнаваем. Зачарованный потолок, обычно отражавший ясное небо или звёздную ночь, теперь был затянут туманной дымкой — ни солнца, ни облаков, только ровный, безликий свет, который не давал теней и не отвлекал от пергаментов. Столы, за которыми ученики обычно пировали до отвала, были расставлены ровными рядами, покрыты тёмно-зелёным сукном, и на каждом — чернильница, перо и стопка чистых листов. Воздух, обычно наполненный запахами еды и смеха, теперь пах бумагой, чернилами и напряжением. Профессора ходили между рядами, как стражи. Их шаги были тихими, но в тишине зала каждый звук казался неестественно громким. Флитвик, взобравшийся на стопку книг, чтобы видеть всех, время от времени покашливал в кулак. Слизнорт, принимавший экзамен по Зельеварению, сидел в кресле у стены, его лицо было сосредоточенным, но довольным — он любил наблюдать за тем, как ученики показывают свои знания. Спраут, принимавшая Травологию, расхаживала между столами, её лицо было мягким, но глаза — острыми, цепкими. Макгонагалл не принимала экзамены. Она стояла у входа, скрестив руки на груди, и смотрела. Её взгляд скользил по залу, задерживаясь то на одном ученике, то на другом. В нём не было строгости — было что-то другое. Беспокойство. Или ожидание. Гермиона писала быстро, уверенно. Она знала всё. Каждый вопрос, каждую формулу, каждую дату. Перо в её руке летало по пергаменту, оставляя ровные, аккуратные строки. Она не задумывалась над ответами — они приходили сами, выстроенные, проверенные, идеальные. Первым был экзамен по Трансфигурации. Макгонагалл, несмотря на то, что формально отошла от преподавания, сама составляла задания, и они были сложными — на грани школьной программы и того, что изучают на старших курсах. Гермиона перечитала вопрос, усмехнулась про себя и начала писать. Она описала теорию превращения неодушевлённых предметов в одушевлённые, привела три примера из практики, добавила собственное замечание о том, что при работе с живыми тканями важно учитывать не только структуру, но и магический отпечаток объекта. Она знала, что это не входит в программу. Она знала, что Макгонагалл оценит. Через два часа, когда она выходила из зала, её пальцы чуть заметно дрожали — не от усталости, от напряжения, которое она не замечала, пока писала. Она сжала их в кулак, и дрожь прошла. Следующим был экзамен по Чарам. Флитвик принимал его в своём кабинете, потому что практическая часть требовала пространства. Гермиона вошла, поклонилась, и профессор, сидевший на стопке книг, улыбнулся ей. — Мисс Грейнджер, — сказал он, — я не сомневаюсь в вашем успехе. Но правила есть правила. Он задал ей три вопроса. Она ответила на них, не задумываясь. Потом показала Левикорпус, Протего максиму и заклинание, которое не входило в программу пятого курса — Фините инкантатем в его расширенной форме, снимающее сложные чары, наложенные несколькими волшебниками. Флитвик посмотрел на неё с уважением. — Вы читаете дополнительную литературу, мисс Грейнджер? — Да, профессор, — ответила она. — Мне показалось, что базового курса недостаточно. — Вам показалось правильно, — кивнул Флитвик. — Отлично. Она вышла из кабинета, чувствуя, как жар на запястье напоминает о себе — слабо, едва заметно. Она заставила себя не обращать внимания. В коридоре её догнала Джинни. — Ну как? — спросила подруга, заглядывая ей в лицо. — Отлично, — ответила Гермиона, и это была правда. — А у тебя? Джинни скривилась. — Флитвик спросил про Фините инкантатем в расширенной форме. Я знала, что это существует, но не помнила точной формулы. — Я могу объяснить, — начала Гермиона, но Джинни покачала головой. — Не надо. Уже всё равно. Пойдём лучше поедим, я умираю с голоду. Они пошли в Большой зал, и Гермиона почти не смотрела по сторонам. Почти. Она заметила его краем глаза — за слизеринским столом, в тени, с пустой тарелкой перед собой. Он не ел. Не разговаривал. Просто сидел, глядя перед собой пустым, невидящим взглядом. Панси что-то говорила ему, наклонившись слишком близко, но он не реагировал. Гермиона отвела взгляд. — Ты чего? — спросила Джинни, заметив её заминку. — Ничего, — ответила Гермиона. — Просто устала. Она села за гриффиндорский стол, взяла кусок хлеба, отломила кусочек. Есть не хотелось, но она заставила себя. Ей нужно было держаться. Экзамен по Зельеварению был в пятницу, последним. Слизнорт принимал его в подземельях, и воздух там был тяжёлым, пропитанным запахом трав, которые варились здесь столетиями. Гермиона вошла в класс, села за свой стол, разложила ингредиенты. Ей нужно было сварить зелье усиления памяти — то самое, которое она знала наизусть с четвёртого курса. Слизнорт, обходя ряды, остановился рядом с ней. — Мисс Грейнджер, — сказал он, и в его голосе слышалось искреннее удовольствие, — я жду от вас чего-то особенного. Кивнула, не поднимая глаз. Она работала быстро, точно, выверенно. Корень мандрагоры — ровными кружочками. Лепестки роз — строго три, не больше. Порошок лунного камня — на кончике ножа. Зелье под её руками приобрело идеальный перламутровый оттенок. Слизнорт, проверявший котлы, наклонился над ним, вдохнул пар и выпрямился с довольным лицом. — Превосходно, мисс Грейнджер, — сказал он. — Идеальный цвет, правильная консистенция. Гермиона не подняла глаз. Она смотрела в свой котёл, на переливающуюся поверхность зелья, и ждала, когда Слизнорт уйдёт. Ей не нужно было смотреть на Драко. Она знала, где он сидит, знала, что он, вероятно, смотрит на неё, знала, что если поднимет голову, их взгляды встретятся. Она не подняла. Её руки не дрожали. Дыхание было ровным. Она была идеальной ученицей, которая делает то, что должна, и не отвлекается на постороннее. Слизнорт двинулся дальше, к другим котлам. Гермиона медленно выдохнула. Только когда она накрывала свою склянку крышкой, она позволила себе один короткий взгляд. Краем глаза. Драко сидел через два стола от неё. Его котёл дымился ровно, но она заметила, что зелье в нём чуть темнее, чем нужно. Он не смотрел на неё. Он смотрел в свой котёл, и его лицо было пустым, как стена. Она отвернулась.