Тьма

Он сдавал экзамены молча. Трансфигурация. Чары. Травология. Он отвечал на вопросы профессоров, не задумываясь, механически, и его голос звучал ровно, без интонаций. Макгонагалл смотрела на него долгим взглядом, но ничего не сказала. Флитвик, когда он показывал Протего максиму, кивнул с уважением. Спраут, проверявшая его знание растений, улыбнулась, но улыбка была натянутой — она видела, что он не в себе. Ему было всё равно. Зельеварение было последним. Драко вошёл в подземелья, сел за свой стол, и руки сами начали двигаться. Корень мандрагоры — нарезать. Лепестки роз — три. Порошок лунного камня — на кончике ножа. Он делал это без мыслей, и это было единственное, что он умел делать без пустоты, которая ждала его за краем сознания. Слизнорт, обходя ряды, остановился у котла Грейнджер. — Превосходно, мисс Грейнджер, — голос профессора был приторно-довольным. — Идеальный цвет, правильная консистенция. Драко не поднял глаз. Он смотрел в свой котёл, на зелье, которое было чуть темнее, чем нужно. Он знал, что допустил ошибку — добавил порошок лунного камня слишком рано, на полоборота раньше. Это была маленькая ошибка, но она испортила цвет. Слизнорт заметит. Слизнорт всегда замечает. Ему было всё равно. Он чувствовал её присутствие — через два стола от него, ровное, спокойное, уверенное. Она не смотрела на него. Она вообще не смотрела в его сторону с того самого раза в коридоре, когда лестница соединила их на несколько секунд. Он знал это. Он проверял. Краем глаза, незаметно, он следил за ней, и каждый раз убеждался: она не смотрит. Это должно было радовать. Вместо этого пустота внутри становилась всё глубже. Слизнорт подошёл к его котлу, заглянул внутрь. На его лице мелькнуло разочарование. — Хорошо, мистер Малфой, — сказал он. — Не идеально, но хорошо. Цвет чуть тёмный. В следующий раз добавляйте порошок лунного камня строго после третьего оборота. — Да, профессор, — ответил Драко. Он не слушал. Он смотрел в свой котёл и думал о том, что она, наверное, уже вышла. Ушла к своим друзьям, смеётся, обсуждает экзамены, строит планы. Живёт. А он сидит здесь, в подземельях, с зельем, которое не получилось, и не может заставить себя подняться. Он поднялся. Вышел в коридор. В подземельях было темно и сыро, и его шаги гулко разносились под сводами. Он не знал, куда идёт. Не знал, зачем. Просто шёл, пока не оказался у лестницы, ведущей наверх. Там было светлее. Там был выход. Он остановился. На мгновение ему показалось, что он слышит её голос — далёкий, приглушённый, смешанный с другими. Она была там, наверху, среди своих, в свете, в тепле. Он развернулся и пошёл обратно в подземелья.

__________________________________

Последний экзамен закончился в пятницу. Три дня ожидания растянулись в бесконечность. Гермиона провела их в библиотеке, перечитывая конспекты, которые уже знала наизусть, потому что не могла сидеть без дела. Драко провёл их в подземельях, глядя в стену и считая удары собственного сердца. В понедельник утром Большой зал гудел, как потревоженный улей. Ученики рассаживались по местам медленнее обычного, задерживаясь у входа, перешёптываясь, поглядывая на профессорский стол. Воздух был наполнен ожиданием — плотным, почти осязаемым. Кто-то нервно постукивал пальцами по столу, кто-то крутил перо, кто-то сидел неподвижно, боясь пошевелиться. Гермиона заняла своё место между Гарри и Роном. Гарри был бледнее обычного, его зелёные глаза блестели от недосыпа — он признался, что почти не спал прошлой ночью. Рон, напротив, выглядел так, будто его разбудили за секунду до того, как объявили результаты — его волосы торчали во все стороны, и он сжимал вилку так, словно собирался с её помощью пробивать себе дорогу к истине. — Всё будет хорошо, — тихо сказала Гермиона, кладя руку на его сжатую в кулак ладонь. — Легко тебе говорить, — проворчал Рон, но не отодвинулся. Джинни сидела напротив, её лицо было спокойным, но Гермиона знала подругу достаточно хорошо, чтобы видеть напряжение в линии плеч, в том, как она покусывает нижнюю губу. Невилл застыл с чашкой в руке, не донеся её до рта, и смотрел на профессорский стол так, будто оттуда должны были вылететь драконы. За слизеринским столом было тихо. Не той тишиной, которая бывает перед праздником, а той, которая бывает перед бурей. Панси сидела, выпрямившись, её взгляд был устремлён на Макгонагалл, и в нём читалась уверенность, граничащая с высокомерием. Блейз откинулся на спинку стула, делая вид, что ему всё равно, но его пальцы лениво, но настойчиво барабанили по скатерти. Теодор, как всегда, сидел в тени, его лицо было непроницаемым. Драко не было видно. Он сидел в самом конце стола, в тени, и Гермиона, глядя туда, не могла разобрать его лица. Только силуэт — прямой, неподвижный, как каменное изваяние. Макгонагалл поднялась из-за профессорского стола. В зале стало тихо. Даже слизеринцы, которые обычно шумели, отложили вилки. Тишина была плотной, почти осязаемой — как перед приговором. Гермиона слышала, как бьётся её сердце. Слышала, как Рон затаил дыхание. Слышала, как где-то в зале упала вилка, и звук этот показался выстрелом. — Я рада сообщить, — сказала Макгонагалл, и её голос прозвучал ровно, но без обычной строгости, — что все ученики, без исключения, сдали экзамены на проходной балл. Секунда тишины. Одна. Две. Потом зал взорвался. Крик, который вырвался из сотен глоток, был оглушительным. Кто-то из Хаффлпаффа вскочил на ноги и замахал руками. Кто-то из Когтеврана бросил в воздух перо, и оно, кружась, полетело к потолку. Рон подпрыгнул на месте, чуть не опрокинув кувшин с соком, и издал звук, похожий на смесь крика и всхлипа. Гарри рассмеялся — громко, свободно, как не смеялся, кажется, с самой войны. Невилл, который последние три дня ходил с лицом смертника, вдруг распрямился, и его чашка, которую он так и не донёс до рта, со звоном упала на стол, расплескивая тыквенный сок, но он даже не заметил. — Мы сдали, — выдохнул Рон, хватая Гермиону за плечи. — Мы сдали! — Мы сдали, — повторила Гермиона, и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему. Джинни обхватила её за шею, и они сцепились в неловком, но крепком объятии. Гарри похлопал Рона по спине, и тот, не сдерживаясь, расхохотался. Даже профессора, которые обычно сохраняли строгость в такие моменты, улыбались. Флитвик аплодировал, стоя на своём стуле. Спраут вытирала глаза кончиком мантии. Слизнорт кивал, поглаживая живот, и его лицо было таким довольным, будто это он сдал все экзамены лично. Макгонагалл ждала, пока шум утихнет. Она стояла, сложив руки перед собой, и её лицо было спокойным, но в глазах — Гермиона заметила это — мелькнуло что-то тёплое, почти материнское. — Многие показали выдающиеся результаты, — продолжала она, когда аплодисменты стихли. — Я горжусь каждым из вас. Она помолчала. В зале было тихо — не той напряжённой тишиной, что была минуту назад, а тишиной усталого, но счастливого облегчения. — Это значит, — сказала Макгонагалл, и в её голосе послышалось то, что можно было принять за улыбку, — что поездка, о которой мы говорили, состоится. Теперь зал загудел всерьёз. Кто-то свистнул, кто-то захлопал, кто-то закричал «Ура!» так громко, что его однокурсники зажали уши. Гарри повернулся к Гермионе, его глаза блестели. — Мы едем, — сказал он, и в его голосе было что-то детское, почти забытое — чистая, незамутнённая радость. — Едем, — ответила Гермиона. Она чувствовала, как напряжение последних недель отпускает её, как плечи опускаются, как спина расслабляется. Она смеялась вместе с друзьями, отвечала на вопросы, спорила о том, куда они поедут и что будут делать. Рон уже строил планы, как они займут лучшие комнаты. Гарри дразнил его, что он думает только о еде. Невилл, наконец, смог отпить из своей чашки, и сок оказался вкуснее, чем когда-либо. Она почти не смотрела в сторону слизеринского стола. Почти.

__________________________________

В конце стола, в тени, Драко сидел, не двигаясь. Он не аплодировал. Не кричал. Не улыбался. Вокруг него всё шумело — кто-то из слизеринцев хлопал по плечу соседа, кто-то кричал, что это лучший день в его жизни. Блейз усмехнулся и кивнул, признавая, что экзамены — это ерунда, и он никогда не сомневался. Панси, наконец, позволила себе улыбнуться, и её улыбка была такой же надменной, как и всегда. Драко смотрел на пустую тарелку перед собой. На белый фарфор, на тонкие золотые ободки, на крошки хлеба, которые кто-то оставил утром. Он смотрел на эти крошки и думал о том, что теперь всё позади. Экзамены. Ожидание. Неделя в подземельях, когда он не мог ни есть, ни спать, ни думать. Он поднял голову. Гриффиндорский стол гудел. Грейнджер сидела между Поттером и Уизли, и её лицо было оживлённым, она смеялась, отвечая на что-то, что сказал Поттер. Её волосы упали на лицо, и она откинула их назад привычным жестом, который он, сам того не желая, запомнил. Она не смотрела в его сторону. Драко перевёл взгляд на окна. За стеклом — зачарованным, как и весь потолок — клубились облака, и в просветах между ними было видно бледное, зимнее небо. Он смотрел на это небо и думал о том, что поездка — это ещё одна неделя вне подземелий. Ещё одна неделя, когда он будет вынужден находиться рядом с ней. Смотреть на неё. Чувствовать этот жар, который не проходил. Он не знал, хочет ли он этого. Не знал, что скажет, если они встретятся. Не знал, что сделает, если их взгляды снова пересекутся. Он знал только одно: жар на запястье стал сильнее. Панси что-то сказала ему — он не расслышал. Блейз хлопнул его по плечу — он не почувствовал. Теодор, сидевший в своём углу, поднял глаза и посмотрел на Драко долгим, внимательным взглядом. Но и его Драко не заметил. Он смотрел на окна, на облака, на небо, которое было недосягаемым, как всё, чего он хотел и не мог иметь.

__________________________________

Вечером того же дня гостиная Гриффиндора гудела, как улей перед роением. Воздух был наполнен запахом масла для метёл, свечного воска и чего-то сладкого — Джинни стащила с кухни коробку шоколадных кексов, и теперь они передавали её из рук в руки, ломая на куски и чавкая с неприличной громкостью. Кто-то бросил в камин летучий порошок, и пламя на мгновение вспыхнуло зелёным, осветив лица сидящих вокруг. Гермиона сидела у окна, поджав под себя ноги, и смотрела на звёзды. Она должна была радоваться. Друзья рядом. Экзамены позади. Впереди — поездка, о которой они мечтали все эти недели. Рон уже спорил с Гарри о том, кто займёт комнату с видом на озеро. Невилл тихонько перебирал карточки с растениями, хотя экзамены уже кончились, — просто по привычке. Джинни рассказывала что-то смешное про профессора Спрот, которая перепутала фикус с мандрагорой и целый час ждала, пока тот закричит. Всё было хорошо. Но жар на запястье вернулся. Она смотрела на руку. Кожа была чистой, гладкой. Ни следа, ни покраснения. Но под пальцами, когда она провела по вене, чувствовался тот самый невесомый жар, который не проходил. Он был слабее, чем ночью, но он был здесь — тихий, настойчивый, как напоминание о чём-то, что она пыталась забыть. — Гермиона? — Гарри подошёл к ней, сел на подоконник рядом. От него пахло костром и мятой — он, видимо, только что вернулся из класса, где помогал Флитвику разбирать старые свитки. — Ты чего задумалась? — Ничего, — улыбнулась она. — Просто радуюсь. Гарри посмотрел на неё с лёгким беспокойством. Он уже научился не задавать вопросов, на которые она не хотела отвечать, но его взгляд был острым — он замечал больше, чем показывал. — Ты в последнее время какая-то… — начал он и замолчал, подбирая слова. — Отстранённая. — Просто устала, — ответила Гермиона. — Экзамены вымотали. — Все вымотаны, — кивнул Гарри. — Но ты выглядишь так, будто не спала неделю. Она промолчала. — Ладно, — он не стал настаивать. — Завтра уезжаем. Ты не представляешь, как я ждал этого. — Ещё бы, — усмехнулась Гермиона. — Ты заслужил отдых больше всех. Они помолчали. Где-то внизу Рон спорил с Невиллом о том, кто с кем будет в одной комнате, и его голос перекрывал общий шум. — А ты? — тихо спросил Гарри. — Ты ждала? Гермиона задумалась. Ждала ли она? Чего она ждала? Поездки? Отдыха? Возможности забыть о жаре, о взглядах, которые она не должна была замечать, о странном, липком чувстве, которое не проходило? — Ждала, — сказала она, и это было правдой. Только она не знала чего.

__________________________________

В подземельях Слизерина было тихо. Не той тишиной, которая бывает перед праздником, а той, которая бывает после похорон. Гостиная опустела — большинство учеников разошлись по спальням, собирая вещи, или сидели в своих комнатах, обсуждая завтрашнюю поездку. Камин догорал, отбрасывая на стены красноватые, пульсирующие тени. Драко сидел на своём обычном месте — в кресле у окна, которого не было. Он смотрел на стену, на трещину, идущую от потолка к полу, и считал секунды. Сердце билось ровно. Слишком ровно. Он не собирал вещи. Эльфы сделают это за него. Он не думал о завтрашнем дне. Он вообще ни о чём не думал. Жар на запястье пульсировал в такт сердцу. Он сжал кулак, пытаясь заглушить это ощущение болью. Ногти впились в ладонь, и боль была настоящей — острой, живой, единственной, что он чувствовал по-настоящему. Он думал о завтрашнем дне. О поездке. О том, что она будет там. Что он будет вынужден смотреть на неё. Что, возможно, они окажутся рядом — в одном коридоре, в одной комнате, в одном автобусе. Что ему придётся дышать одним воздухом с ней. Он не знал, что скажет, если они встретятся. Не знал, что сделает, если их взгляды пересекутся. Он знал только одно: жар на запястье стал сильнее. — Драко. Он поднял голову. Теодор стоял рядом, держа в руках книгу — ту самую, старую, потрёпанную, которую он читал каждый вечер. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — Драко заметил это — было что-то, чего он не видел раньше. — Что? — спросил Драко. Теодор помолчал, словно решая, стоит ли говорить. — Ты взял тёплые вещи? — спросил он. — Там, куда мы едем, говорят, холодно. Драко посмотрел на него. Теодор знал, что ему всё равно. Теодор знал, что он не собирал вещи. Теодор знал многое, чего не знали другие. — Эльфы соберут, — ответил Драко. Теодор кивнул, развернулся и ушёл. Его шаги были тихими, почти неслышными, и через секунду он исчез в коридоре, ведущем к спальням. Драко остался один. Он смотрел на умирающий огонь, на пепел, который оседал на дне камина, и думал о том, что завтра всё начнётся сначала. Новый день. Новая неделя. Новые встречи, которых он боялся больше, чем любой битвы. Он провёл пальцами по запястью. Жар не уходил. Он был здесь, под кожей, тихий, настойчивый, как напоминание о том, что он не может забыть. Я ненавижу её, — подумал он, но слова прозвучали глухо, без огня, без веры. Он закрыл глаза. Завтра они уезжают.